Крылья, которые не отнять

Следующие дни проходили на автомате у всех. Дом, который обычно был наполнен смехом, музыкой, топотом маленьких ног и бесконечной болтовнёй Ландо, теперь погрузился в странное, неестественное спокойствие. Это была тишина не уюта, а напряжения, того самого, что бывает перед грозой, когда воздух сгущается и давит на плечи. Были выходные, те самые редкие выходные, когда никому из стаи никуда не надо. Ни гонок, ни тренировок, ни встреч с инженерами, ни поездок в офис фонда. Все четверо пап были дома, и от этого становилось только хуже. В обычные дни они бы радовались такой возможности, провести время вместе, поиграть с детьми, устроить киновечер с попкорном и пледами. Но сейчас все четверо ходили по дому, как потерянные, не зная, куда себя деть и как себя вести. Тома почти не выходил из своей комнаты. Он появлялся только когда его звали обедать или ужинать, садился за стол, ковырял еду вилкой и молчал. Он не поднимал глаз, боялся встретиться взглядом с кем-то из пап. Особенно с папой Максом, которого он просто не мог видеть после того, что случилось. Его лицо, обычно живое и выразительное, сейчас было бледным и осунувшимся. Под глазами залегли тёмные круги, следствие бессонных ночей. Он чувствовал, как дрожат голоса Шарля и Ландо, когда они пытались заговорить с ним о чём-то отвлечённом, о школе, о погоде, о новой игре, которую они могли бы купить. Их голоса были слишком мягкими, слишком осторожными, и Тома слышал за этой мягкостью растерянность. Они не знали, как с ним говорить. Они боялись сделать ещё больнее. И Тома знал, что это из-за него. Он был причиной этой боли. Он виноват. Поэтому он только кивал и бурчал что-то неразборчивое в ответ, а потом снова уходил в свою комнату, закрывал дверь и садился на кровать, обхватив колени руками. Оскар никогда не знал, что делать в подобных ситуациях. Он был человеком действия, методичным, рациональным, но эмоциональные бури ставили его в тупик. Он пытался компенсировать это заботой, приносил Тома чай, оставлял у его двери книжку, которую тот любил, заходил проверить, не нужно ли чего. Но каждый раз, когда он видел закрытую дверь и слышал тишину за ней, его сердце сжималось. Он не знал, что сказать. Он не знал, как пробить эту стену. Поэтому он просто был рядом, насколько это было возможно, но чувствовал себя беспомощным. Макс даже не пытался делать вид, будто ничего не было. Он не разговаривал с Томой вообще. Когда их пути пересекались в коридоре или на кухне, он просто разворачивался и уходил. Его лицо, обычно открытое и тёплое, по крайней мере, для семьи, сейчас было каменным. Тома, со своей стороны, тоже старался не пересекаться с папой Максом. Он чувствовал, что папа воспринял его поступок тяжелее всех, и это чувство, чувство, что он разбил что-то важное в их отношениях, давило на него сильнее любого наказания. Но Макс ещё и много, очень много думал. Он сидел в своём кабинете часами, глядя в одну точку. Он прокручивал в голове каждое слово, сказанное во время того тяжёлого разговора. Слова Шарля: «Мы сами довели его до этого». Слова Оскара: «Если мы сейчас просто запретим ему, мы потеряем его доверие навсегда». Слова Ландо: «Я не хочу, чтобы он прошёл через то же, что и я». И слова Томы, те, что он сказал сквозь слёзы: «Я просто хотел гонять». Он думал о том, что страх, который он испытывал за сына, был реален и обоснован, но, возможно, он позволил этому страху ослепить себя. Возможно, он был так сосредоточен на защите Тома от мира, что не заметил, как сам стал для него источником боли. Эти мысли были тяжёлыми, и они не давали ему спать. Единственным, кто не изменился, был Нико. Для трёхлетнего ребёнка всё происходящее было слишком сложным и слишком большим, чтобы понять. Но даже он чувствовал, что что-то не так. Он видел, что Тома больше не смеётся, что папа Ландо перестал громко тараторить, что папа Макс ходит хмурый и не играет с ним в машинки перед ужином. Он пытался всё исправить по-своему, приносил Тома свои игрушки, залезал на колени к папе Шарлю и гладил его по щеке, тащил папу Макса за руку к столу, где стоял его игрушечный гараж. Но ничего не помогало. Напряжение не уходило. Так прошло два дня, два бесконечных, серых, выматывающих выходных. И с каждым часом молчание становилось тяжелее. Оно повисло в воздухе, как густой туман, через который невозможно было пробиться. Вечер подходил к концу. Тома лежал в своей кровати, уткнувшись лицом в подушку, и плакал. Это была уже третья ночь подряд, когда слёзы приходили без спроса и не желали уходить. Он плакал тихо, он научился плакать тихо ещё в детстве, хотя папы всегда говорили ему, что не нужно сдерживаться. Но сейчас ему не хотелось, чтобы кто-то слышал. Он плакал о своей мечте, которую сам же и разрушил. О доверии пап, которое он предал. О нормальной жизни, которая была у него всего несколько дней назад, а теперь исчезла, словно её и не было. Он плакал долго, уткнувшись лицом в подушку, чтобы заглушить всхлипы. Дверь открылась. Тома замер. Он не слышал шагов, ковёр в коридоре заглушал их, и теперь его сердце заколотилось где-то в горле. Он поспешно закрыл глаза, притворяясь спящим, хотя понимал, что это глупо, его плечи всё ещё вздрагивали, а лицо было мокрым. Кто-то вошёл в комнату и тихо прикрыл за собой дверь. Тома услышал, как скрипнула кровать, кто-то сел на край, совсем близко. А потом большая, тёплая ладонь легла на его волосы и медленно, почти невесомо провела по ним. — Я знаю, что ты не спишь, — произнёс голос. Хриплый, низкий, знакомый до дрожи. Голос, который всю жизнь ассоциировался у Томы с надёжностью и безопасностью. Тома подорвался с кровати, пытаясь сесть, но сильные руки уже обхватили его и притянули к себе. Он оказался в объятиях папы Макса, крепких, тёплых, пахнущих сандалом и кофе. И этот запах, который всегда означал: «Ты в безопасности, всё хорошо», сломал последние барьеры. Тома уткнулся лицом в плечо отца и замер, чувствуя, как слёзы снова начинают течь, но теперь это были другие слёзы. Не горькие. Скорее, слёзы облегчения. Они просидели так несколько минут. Макс не говорил ни слова, он просто держал сына, гладил его по спине, давая ему выплакаться. А потом, когда дыхание Тома немного выровнялось, он начал говорить. Тихо, медленно, тщательно подбирая слова. — Я должен тебе кое-что объяснить, — сказал он. — Ты думаешь, что я злюсь на тебя за картинг. Но это не так. Ну, то есть да, я злился. Но не на картинг. На ложь. На страх, который я испытал, когда узнал, что ты был один и мы ничего не знали. Но картинг… я боюсь его не потому, что считаю его плохим. Я боюсь его потому, что знаю, что он может сделать с людьми. Тома слушал, не поднимая головы. Его пальцы сжимали футболку отца. — Я видел, как твой папа Ландо плакал после тяжелых дней, — продолжал Макс. — Я видел, как твой папа Шарль был в отчаянии, когда пытался вернуться в гонки. Я видел, как твой папа Оскар сидел с каменным лицом, когда ему говорили, что он недостаточно хорош. Я видел, сколько боли приносит этот спорт. Я сам стал заложником этой боли, когда весь мир кричал мне, что я что-то должен. И я не хотел, чтобы ты проходил через это. Он замолчал. Тома не перебивал. Он слушал, прижавшись щекой к его плечу, и чувствовал, как сердце папы бьётся, сильно и ровно, как двигатель гоночной машины на прогревочном круге. — Ты не видел, как я стоял рядом и не мог ничего сделать. Абсолютно ничего. Я, чемпион мира, человек, который привык всё контролировать, был абсолютно беспомощен. И это самое страшное чувство, которое я когда-либо испытывал. Тома слушал, и слёзы снова потекли по его щекам. Он слышал эти истории раньше, но никогда так. Никогда папа Макс не рассказывал о своей беспомощности. Никогда не говорил о том, что чувствовал он сам. — А теперь представь, что ты, мой сын, мой маленький омега, идёшь в тот же мир. В тот же паддок. К тем же журналистам, фанатам, хейтерам. Представь, что на тебя обрушится всё то же самое, сравнения с нами, ожидания, критика. И я снова буду стоять рядом и не смогу тебя защитить. Потому что это твоя битва, Тома. Никто не может пройти её за тебя. Я только могу смотреть. И я не знаю, выдержу ли я это. Тома чувствовал, как его собственное сердце колотится о рёбра. — Но потом я подумал о другом, — продолжил Макс, и его голос стал чуть мягче. — Я подумал о Шарле. О том, как он сказал, что гонки дали ему крылья. Я подумал о Ландо, о том, как он, несмотря на всё дерьмо, через которое прошёл, создал фонд, помогает сотням омег и всё ещё гоняет так, что дух захватывает. Я подумал о тебе, — Макс невесомо поцеловал его в макушку и продолжил дрожащим шепотом, — О том, как ты горел, когда говорил о картах. Как смеялся, когда проходил круг за кругом в тот благотворительный вечер. Как на протяжении месяца рисковал всем, лишь бы оказаться на трассе. И я понял. Я могу бояться. Я могу переживать. Но я не могу запретить тебе летать только потому, что сам боюсь высоты. Тома поднял голову. Его глаза, красные от слёз, встретились с глазами папы Макса. И он увидел там то, чего не ожидал, не гнев, не разочарование, не боль. А любовь. Огромную, безусловную, готовую на всё. К концу разговора Тома уже почти смирился с тем, что про гонки можно забыть. Он приготовился к тому, что папа Макс скажет: «Я всё равно против, но я люблю тебя». И он был готов принять это. Но папа Макс высвободил его из своих объятий, взял за плечи и внимательно посмотрел в глаза. Казалось, он что-то там искал, какой-то знак, какое-то подтверждение. И видимо что-то во его взгляде заставило папу Макса задать вопрос, от которого сердце Томы заколотилось с бешеной скоростью, а в ушах зашумело так, что он едва расслышал собственный ответ: — Когда там эти твои соревнования? — Через две недели, — ответил Тома на автомате, не очень понимая, зачем папа это спрашивает. Макс кивнул, коротко, решительно, как он кивал, принимая важное решение на трассе. — Тогда надо забронировать отель. Поедем на машине за день до соревнований, чтобы ты смог подготовиться и выспаться. Ненавижу, когда гонщики не высыпаются перед заездом. Тома не мог поверить своим ушам. Ему казалось, что он сейчас залезет на стену от переизбытка эмоций, что его сердце взорвётся прямо в груди, что он ослышался, что это сон. Он смотрел на папу Макса и ждал, что тот сейчас добавит: «Шутка». Но Макс не добавлял. Он просто смотрел на Тому и улыбался, той самой маленькой, редкой улыбкой, которая появлялась у него только дома, только для своих. — Мы… мы едем? — дрожаще переспросил Тома. — Посмотрим хоть, чему ты научился за этот месяц, — улыбнулся Макс и шепотом продолжил, — Тренер сказал, ты подаёшь надежды. Тома бросился вперёд и обнял папу, крепко, отчаянно, как будто боялся, что тот передумает и исчезнет. Он судорожно шептал благодарности, перемешивая их с бессвязными обещаниями: «Я буду осторожен, я буду лучшим, я не подведу тебя, спасибо-спасибо-спасибо». И снова плакал, но теперь это были совсем другие слёзы. — Тссс, — Макс гладил его по голове. — Всё хорошо. Мы справимся. Вместе. Как всегда. А теперь подвинься, а то мне тут тесно. Они легли спать вдвоём на маленькой кровати Томы. Макс, с его ростом и шириной плеч, едва помещался, но ему было всё равно. Он обнимал сына, и впервые за много дней чувствовал, как внутри что-то отпускает.

***

Утро началось с запаха кофе и блинчиков. Папа Ландо, который обычно не вставал раньше всех, сегодня был на кухне первым, он не мог спать. Шарль присоединился к нему через несколько минут, и они вдвоём начали готовить завтрак, обмениваясь тревожными взглядами. Оскар спустился следом и сел за стол с чашкой чая, но не притронулся к ней, он просто сидел, глядя в одну точку. Они не знали, зачем Макс ходил в комнату Томы прошлой ночью. Они почувствовали, как он встал с кровати, слышали его шаги по коридору, слышали, как открылась и закрылась дверь детской. Они ждали, что он вернётся, но он не вернулся. И теперь, наутро, никто из них не знал, чего ожидать. Позиция Макса в прошлый разговор была твёрдой и не подлежала обсуждению. Что, если он сказал Томе что-то, что сделает только хуже? Что, если его страх взял верх над разумом? Наконец на лестнице послышались шаги. Тяжёлые, размеренные. Макс. Они с Томой вошли на кухню вместе, и то, что увидели остальные, заставило их замереть. Тома сидел на руках у Макса и обнимал его за шею. Его глаза были красными и опухшими от слёз, пролитых за эти дни, но лицо, лицо сияло. А Макс… Макс улыбался. Не натянуто, не через силу, а по-настоящему. Он держал сына так, словно тот был самым драгоценным грузом в мире. — Мы едем на соревнования, — объявил Макс. — Через две недели. Надо забронировать отель. На кухне повисла тишина. Такая абсолютная, какой не было с того самого дня, когда тренер позвонил в дверь. А потом тишина взорвалась. Ландо закричал, громко, пронзительно, совершенно нечленораздельно, и бросился к Максу и Томе, обнимая их обоих сразу. Шарль, который только что держал чашку, поставил её на стол и присоединился к объятиям, он смеялся и что-то возбужденно говорил на французском. Оскар не кричал и не плакал, но он подошёл и положил руки на плечи Макса, и в его глазах было то самое выражение, которое означало: «Я горжусь тобой». Нико, который как раз вошёл на кухню в своей пижаме с пингвинами и с плюшевым драконом под мышкой, увидел, что все обнимаются и кричат, и немедленно потребовал, чтобы его тоже взяли на руки. Тома спустился с рук Макса, подхватил Нико и закружил его по кухне. — Мы едем на гонки! — кричал он. — Нико, мы едем на гонки! Ты увидишь, как я гоняю! — Гонки! — закричал Нико, не очень понимая, что происходит, но чувствуя, что это что-то хорошее. — Машинки! Врум-врум! Кухня, которая два дня была местом тишины и напряжения, снова наполнилась жизнью. Ландо тараторил о том, что нужно собрать вещи, предупредить тренера, купить новые носки для Томы, «счастливые, с фламинго, это обязательно». Шарль смеялся и вытирал слёзы. Оскар уже открывал ноутбук, чтобы забронировать отель. Макс стоял посреди этого хаоса и чувствовал, как тяжесть, которая давила на него все эти дни, наконец отступает. Он всё ещё боялся. Он знал, что будет бояться и дальше, каждый раз, когда Тома будет садится за руль. Но сейчас, глядя на своего сына, который смеялся и кружил младшего брата по кухне, он понял, оно того стоит. Ради этого смеха. Ради этого света в глазах. Ради этих крыльев.

***

После того памятного разговора жизнь Томы изменилась, и изменилась к лучшему. Ему больше не приходилось прятаться, врать, придумывать отговорки и надеяться, что папы не заметят его отсутствия. Теперь всё было иначе, он мог открыто говорить о картинге за завтраком, мог просить папу Оскара объяснить ему какую-нибудь гоночную траекторию, мог обсуждать с папой Шарлем, как правильно проходить повороты в дождь. И папы, все четверо, слушали его. По-настоящему. С интересом. С гордостью. Это было непривычно и прекрасно. Но был один маленький нюанс. Папа Макс всё ещё безумно боялся за сына. Будь Тома альфой, всё было бы проще, по крайней мере, так казалось Максу. Альфы в автоспорте не сталкиваются с теми предубеждениями, с которыми сталкиваются омеги. Альфам не нужно доказывать своё право на место на трассе. Альфам не задают вопросов об их эмоциональной стабильности, об их гормонах, об их истинном предназначении. Но Тома был омегой, и Макс не мог просто взять и перестать беспокоиться. Поэтому он строго относился ко всему, что было связано с картингом Томы. Не к самому Томе, к нему он был так же нежен и заботлив, как и всегда, а ко всему, что его окружало. К людям, которые могли причинить ему боль. К системе, которая могла его сломать. К миру, который, как Макс знал по горькому опыту, был жесток к таким, как Тома. Он узнал всё окружение Томы. Каждого тренера, каждого механика, каждого сотрудника трассы. Он изучил их биографии, их послужные списки, их репутацию. С одними он говорил лично, спокойно, но с той сталью в голосе, которая не оставляла сомнений, с его сыном шутки плохи. С другими общался через юристов. Он пристально следил за тем, чтобы над Томой не издевались и не травили, ни соперники, ни старшие ученики, ни кто-либо ещё. Однажды, узнав от одного из механиков, что какой-то мальчик на тренировке назвал Тому сынком чемпионов с пренебрежительной интонацией, Макс появился на следующей тренировке лично. Он ничего не сказал тому мальчику, он просто стоял у края трассы, скрестив руки, и смотрел. Этого оказалось достаточно. Больше Тома не слышал от того мальчика ни слова. Он тщательно проверял работу механиков. Каждую гайку, каждую деталь, каждый сварной шов на карте Томы. Это стало его ритуалом перед каждыми соревнованиями, он приходил в бокс за час до начала, брал инструменты и проверял машину от носа до хвоста. Механики поначалу обижались, в конце концов, они были профессионалами, и им не нужен был надзиратель. Но Макс делал это не потому, что не доверял им. Он делал это потому, что не мог иначе. Пока его руки были заняты проверкой карта, его голова была занята мыслями о безопасности Томы. Это успокаивало его, хотя бы немного. Он говорил с журналистами. Точнее, он говорил с ними до того, как они успевали заговорить с Томой. Перед первыми соревнованиями Макс лично обзвонил все издания, которые могли прислать репортёров, и обговорил с ними правила. Чёткие, недвусмысленные правила. Вопросы только о гонке. Только о Томе как о гонщике. Никаких вопросов о его родителях. Никаких вопросов о его статусе омеги. Никаких «каково это быть сыном легенд». Тома отдельный человек, отдельный спортсмен, и он заслуживает, чтобы к нему относились как к таковому. Журналисты, которые знали репутацию Макса Ферстаппена, а не знать её было невозможно, соглашались. Тех, кто отказывался, просто не допускали к трассе. Он следил за интернет-пространством. У него были люди, которые мониторили упоминания Томы в социальных сетях, и если где-то появлялся негативный комментарий, он исчезал быстрее, чем успевал набрать просмотры. Если какой-то блогер позволял себе рассуждать о том, что «омегам не место в картинге», Макс не спорил с ним, он просто делал так, чтобы этот блогер больше никогда не получал аккредитацию на соревнования, где участвовал Тома. Он не был злым или мстительным. Он был защитником. И когда дело касалось его детей, его защита была абсолютной. Ландо, который сам до сих переживал за сына, понимал мужа лучше всех, и всё равно иногда мягко ему говорил: «Макс, ты не можешь контролировать всё». На что Макс неизменно отвечал: «Я могу попробовать». И продолжал проверять карт, и разговаривать с журналистами, и следить за окружением. Ландо вздыхал, качал головой, но в глубине души был благодарен. Потому что он и сам боялся, просто выражал это иначе. Его страх проявлялся в том, что он говорил больше обычного в дни соревнований, заполняя словами тишину, в которой могли бы поселиться тревожные мысли. Оскар поддерживал Макса в его бдительности, он понимал стремление контролировать то, что можно контролировать, но также мягко напоминал, что Томе нужно пространство для самостоятельности. Шарль, который сам был омегой и знал, через что проходят омеги в автоспорте, понимал страх Макса на глубинном уровне, но также верил, твёрдо, непоколебимо, что Тома справится. «Он сильнее, чем ты думаешь», говорил он Максу по вечерам, когда они оставались вдвоём. «Я знаю», отвечал Макс. «Но я всё равно буду рядом так, как могу». А Тома просто гонял. И был невероятно счастлив. Первые соревнования, маленькие, почти домашние, всего двадцать участников, стали для него праздником. Он стартовал четвёртым и финишировал вторым, уступив только мальчику на два года старше. Когда он вылез из карта, его лицо сияло так, что папа Шарль, который снимал гонку на телефон, опустил руки и просто смотрел на сына с выражением безграничной гордости. Папа Ландо прыгал на месте и кричал: «Ты их сделал! Ты их всех сделал! Ну, почти всех! Это неважно!» Папа Оскар спокойно анализировал гонку, но уголки его губ подрагивали, для Оскара это было эквивалентом бурной радости. А папа Макс? Папа Макс стоял чуть поодаль, скрестив руки, и его лицо было напряжённым. Тома заметил это, он всегда замечал, но он также заметил, как папа Макс едва заметно кивнул, когда Тома вышел на финишную прямую перед обгоном. Это был скупой, почти незаметный жест, но Тома знал, что он означает. «Я видел. Ты молодец». На следующих соревнованиях, которые проходили уже более масштабно и собирали участников со всей страны, Тома финишировал пятым, не так высоко, как надеялся, но достойно для новичка. Он расстроился, но папы быстро привели его в чувство. «Ты гонялся с ребятами, которые тренируются по три года, — сказал папа Оскар. — А ты занимаешься всего два месяца. Это отличный результат». Папа Шарль добавил: «Каждое поражение это урок. Ты сегодня выучил много уроков». Папа Ландо заявил: «Я тобой горжусь, даже если бы ты финишировал последним. Но ты не последний, так что я горжусь вдвойне!» И папа Макс, папа Макс после гонки подошёл к нему, положил руку на плечо и сказал: «Ты боролся до конца. Это главное». А потом добавил, чуть тише: «Я проверю твой карт перед следующей гонкой, хорошо? Мне показалось, что двигатель работал неровно на третьем круге». И Тома кивнул, потому что знал, это не просто проверка карта. Это способ папы Макса говорить «я люблю тебя». Тома всё ещё замечал, что папа Макс напряжён на соревнованиях. Что его плечи слишком прямые, а челюсти слишком сжаты. Что он стоит у края трассы не как зритель, а как часовой. Тома замечал, что папа Ландо говорит больше обычного, перескакивая с темы на тему без остановки, словно пытаясь заполнить словами пустоту, в которой мог бы поселиться страх. Но они всё равно были рядом. Всегда. В полном составе, занимая целый ряд на трибунах для родителей. Четыре папы, один младший брат, который размахивал флажком с надписью «Тома — чемпион», и одна общая любовь, которая накрывала Тому с головой каждый раз, когда он выезжал на трассу. Однажды вечером, после особенно тяжёлой гонки, Тома сошёл с трассы из-за технической проблемы, Макс сидел в гараже один и перебирал двигатель карта. Было уже поздно, все остальные ушли в дом, но Макс остался. Он искал причину поломки, не для того, чтобы обвинить механиков, а для того, чтобы убедиться, что это не повторится. Тома, который не мог уснуть, спустился в гараж и застал его там. — Папа? — тихо позвал он. — Ты ещё здесь? Макс поднял голову. Он был в старой футболке, перепачканной машинным маслом, и выглядел уставшим, но не злым. Просто уставшим. — Проверяю двигатель, — сказал он. — Мне показалось, что проблема была в подаче топлива. Я хочу убедиться, что в следующий раз всё будет работать. Тома подошёл ближе и сел на старый ящик из-под инструментов. Несколько минут они молчали, Макс продолжал работать, а Тома просто смотрел. Наконец Тома сказал: — Папа, ты очень боишься за меня, да? Макс замер. Его пальцы, которые только что ловко орудовали гаечным ключом, остановились. Он не отвечал несколько секунд, а потом медленно выпрямился, отложил инструмент и повернулся к сыну. Его лицо было серьёзным, тем самым серьёзным выражением, которое Тома видел только в важные моменты. — Да, — сказал он тихо. — Очень. — Почему? — спросил Тома. — Ты думаешь, я не справлюсь? — Нет. — Макс покачал головой. — Я думаю, ты справишься. Я знаю, что ты справишься. Ты талантливый, упрямый, сильный. Но мир вокруг тебя не всегда справедлив. И я не могу просто стоять и смотреть, как он пытается на тебя давить. Тома помолчал, переваривая эти слова. А потом спросил, тихо, но прямо: — Это из-за того, что я омега? Макс не стал отводить глаза. Он всегда был честен со своими детьми, даже когда честность давалась тяжело. — Отчасти. — Он вздохнул. — Будь ты альфой, мне было бы легче. Не потому что ты был бы лучше, ты идеален таким, какой ты есть. А потому что альфам в этом мире не приходится доказывать своё право на место. Им не задают тех вопросов, которые задают омегам. Им не говорят, что они недостаточно стабильны или слишком эмоциональны. Ты будешь сталкиваться с этим всю свою карьеру, Тома. И я не могу защитить тебя от всего, как бы сильно я этого ни хотел. Тома спрыгнул с ящика и подошёл к отцу. Он обнял его, крепко, как умел, и почувствовал, как сильные руки Макса сомкнулись вокруг него в ответ. — Ты уже защищаешь меня, папа, — сказал Тома. — Ты проверяешь мой карт. Ты говоришь с журналистами. Ты следишь, чтобы никто меня не обижал. Я знаю, что ты делаешь всё это. И я… я не говорю спасибо так часто, как должен. Но я знаю. И я ценю. Макс прижал сына к себе крепче. Его глаза подозрительно блестели. — Я всегда буду это делать, — сказал он хрипло. — Всегда. — Я знаю, — ответил Тома. — Но, папа… ты можешь немного расслабиться? Хотя бы иногда? Я обещаю, что буду осторожен. Я обещаю, что скажу тебе, если кто-то будет меня обижать. Я больше никогда не буду прятаться от тебя. Честно. Макс долго молчал, пытаясь справиться с комком в горле. А потом тихо, очень тихо сказал: — Я подумаю над этим. И Тома знал, что для папы Макса это было огромным шагом. За это тоже стоило сказать спасибо. И он обязательно скажет, завтра, после следующей гонки, когда они снова будут стоять на трассе и папа Макс будет проверять его карт, а папа Ландо тараторить без остановки, а папа Оскар анализировать телеметрию, а папа Шарль улыбаться и махать рукой с трибуны. И Тома снова сядет за руль, и мир сузится до трассы, и он будет счастлив. Потому что у него есть не просто семья. У него есть стая. И она всегда стоит за его спиной. Он мог не бояться расправить свои крылья, потому что знал, что в случае чего, его подхватят.