Крылья, которые не отнять

Нико рос уверенным в себе, громким и активным ребёнком, настолько громким и активным, что иногда дом, казалось, вибрировал от его присутствия. Если Тома в детстве был спокойным, вдумчивым, тем самым мальчиком, который мог часами сидеть с конструктором, пока папа Ландо болтал на фоне, то Нико был полной его противоположностью. Нико был бунтарём. Он родился с криком, громким, требовательным, возмущённым, и с тех пор не замолкал ни на минуту. Он не ходил, он бегал. Он не говорил, он кричал. Он не спрашивал, он требовал. И он всегда, всегда имел своё мнение по любому вопросу, даже если этот вопрос касался вещей, о которых трёхлетний ребёнок в принципе не должен был иметь мнения. — Нет, — говорил Нико, скрещивая руки на груди. — Я не буду это есть. Это зелёное. Зелёное это трава. Я не ем траву. — Это брокколи, Нико, — терпеливо объяснял папа Шарль уже в пятый раз. — Это очень полезно. — Тогда ешь сам. Я не кролик. И Шарль, вздыхая, откладывал брокколи в сторону, потому что спорить с трёхлетним Нико было всё равно что пытаться остановить гоночный болид голыми руками, теоретически возможно, но на практике самоубийственно. Если Тома перенял от родителей все самые твёрдые и мудрые стороны, концентрация Оскара, нежность Шарля, целеустремленность Макса и умение Ландо читать людей, то Нико взял от родителей все самые взрывные качества, и это было заметно с самого раннего возраста. От папы Макса он унаследовал вспыльчивость, ту самую, которая заставляла его топать ногой, когда что-то шло не так, как он хотел. От папы Ландо он взял огонь, неуёмную энергию, которая била через край и требовала выхода, будь то бег по коридору, строительство крепости из диванных подушек или громкое пение песен, слова которых он придумывал на ходу. От папы Оскара ему досталась ледяная сталь ,способность в разгар спора замереть, посмотреть на оппонента холодным, оценивающим взглядом и произнести одно единственное слово, которое разбивало все аргументы взрослых в пух и прах. А от папы Шарля острое, почти инстинктивное собственничество, он ревновал своих пап, ревновал Тома, ревновал любимые игрушки, и если кто-то, не дай бог, пытался взять его вещь без спроса, Нико превращался в маленького ястреба, быстрого, безжалостного и неумолимого. Родители не поспевали за ним. В буквальном смысле. Когда Нико было четыре, он научился открывать замки, все замки в доме, включая тот, что вёл в гараж, где папа Макс хранил свои коллекционные машины. Макс, обнаружив сына сидящим за рулём Астон Мартин с выражением полного восторга на лице, чуть не поседел. После этого случая на двери гаража появился дополнительный замок, но Нико воспринял это как личный вызов и потратил следующие две недели на то, чтобы научиться открывать и его. Он преуспел. Замок пришлось менять снова. Споры с Нико были легендарны. Они могли начаться с чего угодно, с того, почему нужно надевать шапку в холодную погоду, до того, почему нельзя красить соседского кота в зелёный цвет (это была отдельная история, которую в семье вспоминали с содроганием и смехом пополам). Нико обладал врождённым талантом к аргументации, он мог спорить часами, используя логику, которая с точки зрения четырёхлетнего ребёнка была безупречна, а с точки зрения взрослых совершенно абсурдна. — Ты должен лечь спать, Нико, — говорил папа Макс в десятый раз за вечер, пытаясь сохранить спокойствие. — Уже поздно, а завтра тебе рано вставать. — Почему я должен ложиться спать, если я не устал? — спрашивал Нико, и его глаза блестели тем самым огнём, который Макс слишком хорошо знал по их Ландо. — Потому что детям нужен сон, чтобы расти. — Я уже достаточно вырос. Посмотри на меня, я достаю до дверной ручки. Если я вырасту ещё, я не пройду в свою комнату. — Ты пройдёшь. — Откуда ты знаешь? Ты что, был мной в будущем? Макс открывал рот, закрывал его и смотрел на сына с выражением, которое бывало у него только после особо изматывающих гонок. Ландо, сидящий на диване с чашкой чая, тихо хихикал, потому что видеть, как чемпион мира проигрывает в споре четырёхлетнему ребёнку, было одним из его любимых развлечений. Но и его не обходила огненная натура сына. — Нико, ты должен надеть шапку. На улице холодно, — говорил папа Ландо, держа в руках вязаную шапку с помпоном. — Нет, — отвечал Нико, глядя на него с выражением абсолютной уверенности в своей правоте. — Нико, пожалуйста. Ты простудишься. — Я не простужусь. У меня иммунитет. Папа Шарль говорил, что у меня сильный иммунитет. — Папа Шарль говорил это в контексте того, что ты ешь овощи, а не в контексте того, что можно ходить без шапки в декабре. — Овощи укрепляют иммунитет. Шапка тут ни при чём. — Нико скрестил руки на груди точь-в-точь как Макс в моменты споров. — Если ты хочешь, чтобы я не простудился, дай мне брокколи. Шапку не давай. То, что он принципиально отказывается есть брокколи, его не особо волновало. Единственным человеком, которого Нико слушал беспрекословно, был Тома. Это было удивительно и трогательно одновременно. Тома мог сказать: «Нико, надень шапку», и Нико надевал. Тома мог сказать: «Нико, хватит спорить с папой, он устал», и Нико замолкал. Тома мог просто посмотреть на него, и Нико понимал без слов. Дело было не в авторитете, у пап, при всех их спорах с Нико, авторитет тоже был, а в чём-то другом. В той особенной связи, которая возникла между братьями с самого первого дня, когда Тома взял новорождённого Нико на руки и пообещал научить его всему, что знает сам. Нико безумно гордился своим старшим братом. Он был самым преданным болельщиком на трибунах, тем самым мальчиком, который размахивал флажком с надписью «Тома — чемпион» так яростно, что однажды случайно ударил им по голове сидящего впереди зрителя. Он извинялся потом целых пять минут. Когда Тома выигрывал, Нико кричал громче всех. Когда Тома проигрывал, Нико пробирался к нему в бокс, обнимал его за плечи и говорил: «Ты всё равно лучший. Они просто не поняли этого сегодня». И он был защитником. Грозным, неумолимым защитником. Когда Тома проигрывал, Нико никому не давал сказать о нём ни слова критики. Однажды на соревнованиях какой-то мальчик из соперников неосторожно заметил: «Твой брат сегодня ехал медленно», и Нико, которому было всего пять, встал перед ним, скрестил руки на груди и ледяным голосом Оскара произнёс: «Мой брат ехал быстрее всех. А тебе стоит проверить зрение». Мальчик, который был на пять лет старше, не нашёлся что ответить и просто отошёл подальше. Родители, которые наблюдали эту сцену со стороны, испытали сложную смесь гордости и ужаса. Он защищал Тома даже от родителей. Если ему казалось, что папы слишком давят на Тома или слишком многого от него требуют, что случалось редко, но всё же случалось, Нико немедленно вставал на защиту. — Вы слишком строгие! — заявлял он, врываясь в гостиную, где папы обсуждали результаты прошедшей гонки. — Тома сделал всё, что мог! Вы что, не видели, как он обогнал того парня на четвёртом круге? Это было круто! А вы тут сидите и говорите о каком-то торможении! Да какая разница! — Нико, мы не критикуем, — пытался объяснить папа Оскар. — Мы анализируем. Это разные вещи. — Анализируйте тогда молча, Тома заслуживает торт, а не разбора гонки, которой уже нет! — Нико с гордым видом усаживался рядом с Томой и сверкал глазами на пап, чтобы те остановились. Тома смеялся и ласково гладил Нико по макушке, ему было приятно, что его брат за него вступается, но всё же нужно было объяснять, когда это надо делать, а когда нет. — Нико, мне надо послушать про торможение, — мягко говорил он. — Папы хотят, чтобы я мог победить любого соперника. Ты же тоже хочешь, чтобы я побеждал? Нико хмурил брови, а потом с видом, будто делает величайшее одолжение, соглашался и позволял им продолжить. Однако при всей своей любви к гонкам, а он обожал смотреть, как его папы и Тома носятся по трассе, Нико никогда не любил сами гонки как нечто отдельное от своей семьи. Это стало заметно не сразу. Когда он был маленьким, он смотрел повторы Гран-при вместе со всеми, сидя на коленях у папы Ландо или папы Шарля, и радостно кричал, когда кто-то из пап выходил вперёд. Но по мере того как он рос, его интерес к гонкам, в которых не участвовали его родные, угасал. Вечерами, когда семья собиралась в гостиной и папы начинали обсуждать гоночные стратегии, телеметрию, характеристики шин и прочие технические детали, Нико откровенно скучал. Он вертелся на диване, вздыхал, смотрел в потолок, рисовал пальцем невидимые узоры на обивке. Если разговор затягивался, он просто вставал и уходил, играть с машинками, строить что-то из конструктора или смотреть картинки в книжках. — Почему ты ушёл? — спросил его однажды папа Шарль, когда Нико в очередной раз покинул гостиную посреди обсуждения. — Потому что скучно, — честно ответил Нико. — Вы говорите о шинах уже полчаса. Шины круглые и чёрные. Что ещё о них можно сказать? — Ну, есть разные составы, — начал Шарль, — мягкие, средние, жёсткие, промежуточные, дождевые… — Папа, — перебил его Нико с выражением бесконечного терпения на лице, — это всё ещё шины. Они все круглые. Я пойду играть. Когда папы начали замечать эту закономерность, они стали обращать внимание на то, как именно Нико смотрит гонки. Сначала папа Ландо обратил внимание, что Нико никогда не спрашивает о гонках, в которых не участвуют члены семьи. Потом папа Оскар заметил, что Нико, в отличие от Томы в его возрасте, никогда не просит включить запись старых Гран-при. Потом папа Шарль подметил, что Нико не задаёт вопросов о том, как работают двигатели или почему одна резина лучше другой. И наконец папа Макс, который внимательно наблюдал за младшим сыном уже несколько месяцев, однажды вечером, когда они все сидели в гостиной, а Нико в очередной раз ускользнул играть в свою комнату, произнёс вслух то, о чём думали все: — Ему не интересны гонки. На лице Макса медленно, очень медленно, проступило выражение, которое Шарль сначала не смог расшифровать. А когда расшифровал, то рассмеялся: — Макс, — сказал он. — это что, облегчение на твоем лице? — Да, — с выдохом ответил Макс. — Одного гонщика в семье более чем достаточно. Особенно такого, как ты. — Он начал щекотать Тому, который сидел в его объятиях. — Папа! — хохотал Тома, а потом возмутился. — Ты говоришь так, будто вы все тоже не гонщики! — Мы гонщики, — согласился он, — Но мы уже состоявшиеся гонщики. А тебе только предстоит пройти тот путь, который все здесь уже прошли. — И чуть тише он добавил, — Мы просто надеемся, что он будет менее тернистым и более светлым. Макс сжал руки вокруг сына чуть крепче. Тома почувствовал всю важность момента. Он знал, что в будущем будет сложно, но, когда рядом с ним была такая поддержка, казалось, будто он может покорить любые вершины. Но даже если не покорит, он был абсолютно уверен, что его крылья это выдержат. Они просто найдут другую высоту, ту, которая будет его. А его семья уже будет ждать его там с раскрытыми для объятий руками.

***

В тот вечер, Тома зашёл в комнату Нико, чтобы пожелать спокойной ночи, он застал младшего брата сидящим на кровати с книжкой про динозавров. — Нико, — позвал он. — Ммм? — Тебе правда неинтересны гонки? Нико задумался. Он отложил книжку и посмотрел на Тому серьёзно, тем самым серьёзным взглядом, который он унаследовал от Оскара и который делал его похожим на маленького профессора. — Я люблю, когда ты гоняешься, — сказал он наконец. — И когда папы гоняются. Я люблю смотреть, как вы побеждаете. Но когда вы не гоняетесь, я не хочу смотреть. Это скучно. — А сам гоняться ты не хочешь? — Не-а, — Нико помотал головой. — Там слишком шумно. И пахнет бензином. И надо много сидеть и не двигаться, а я не люблю сидеть и не двигаться. Я лучше буду кричать на трибунах. У меня хорошо получается. Тома рассмеялся и сел на край кровати, взъерошив волосы Нико. — Ты удивительный, — сказал он. — Знаешь, папа Макс сегодня выдохнул с таким облегчением, когда понял, что ты не хочешь быть гонщиком. — Почему? — Потому что он боится за нас. Особенно за меня. Ты знаешь, что я омега, и в автоспорте омегам тяжелее. — Я знаю, — Нико кивнул. — Но ты сильный. Ты справишься. — Справлюсь, — согласился Тома. — Но папа всё равно боится. Это его работа, бояться за нас. Он папа. — Это глупо, — заявил Нико. — Бояться за тебя глупо. Ты лучший. Ты всех победишь. — Не всех и не всегда. Но я буду стараться. Нико помолчал, а потом вдруг сказал, тихо, но с той самой собственнической ноткой, которая была у него от папы Шарля: — Тома, ты мой брат. Я всегда буду за тебя кричать. Даже когда ты проиграешь. И если кто-то тебя обидит, я их ударю. — Не надо никого бить, — рассмеялся Тома. — Но спасибо. Ты лучший телохранитель, который у меня есть. Тома понимал, что Нико это просто Нико. Возможно он не создан для того, чтобы быть гонщиком. И в этом не было ничего плохого. Он был создан для чего-то другого, а для чего, пока было неясно, но впереди у него была целая жизнь, чтобы это выяснить. И они все ему в этом помогут.