Крылья, которые не отнять

Новый сезон начался с того самого чувства, которое Тома любил больше всего, с предвкушения. Запах резины на прогревочном круге, гул моторов на стартовой решётке, биение сердца, которое ускорялось вместе с отсчётом секунд до гашения огней. Формула 3 была жестокой, быстрой и бескомпромиссной, но именно за это Тома её и любил. И в этом году всё было иначе, потому что на стартовой решётке, через несколько позиций от него, стоял Элиан. Эли гонял с эмблемой фонда на комбинезоне, небольшой, но заметной: серебристый логотип на груди в форме крыльев и с названием фонда, который он перед первой гонкой сезона разглядывал так, словно это был не рисунок на гоночном костюме, а как минимум орден. Тома заметил это, когда они случайно столкнулись в паддоке перед квалификацией, Элиан стоял у боксов и смотрел на своё отражение в тёмном стекле моторхоума, прижимая ладонь к груди. — Ты её протрёшь до дыр, — сказал Тома, подходя. — Это лучшая вещь, которая у меня есть, — ответил Эли, не оборачиваясь. — Кроме чемпионского кубка. Эли наконец повернулся, и его лицо осветила та самая яркая, чуть смущённая улыбка. — Твой папа прислал мне сообщение перед гонкой. Написал: «Не подведи эту эмблему. Она дороже, чем кажется». Я чуть не расплакался. — Это в его стиле, — усмехнулся Тома. — Он любит драматичные сообщения. Однажды написал мне: «Если не выиграешь, не возвращайся домой». Правда, через пять минут прислал ещё одно: «Я пошутил, возвращайся в любом случае, я приготовил твои любимые макароны». Так что не принимай на свой счёт. Сезон тёк просто отлично. Они гоняли и наслаждались. По-настоящему. Как дети, которые дорвались до любимой игры после долгого перерыва. Каждая гонка была битвой, но битвой радостной, полной азарта и взаимного уважения. Они боролись колесо в колесо на прямых, обгоняли друг друга в поворотах, вместе стояли на подиумах, иногда Тома на первой ступени, Элиан на второй, иногда наоборот. Они вместе совершали ошибки, Тома однажды перетормозил на мокрой трассе и улетел в гравий, Элиан потом подошёл к нему после гонки и сказал: «Идея была гениальной, но реализация немного хромает», и Тома, винивший себя в этой глупости, улыбался. Они вместе вылетали с трассы в квалификациях, вместе злились на инженеров, вместе радовались двойным подиумам, когда обе их машины занимали первые две строчки, и они стояли рядом, обмениваясь улыбками и шампанским. Семья Томы теперь болела за них обоих. Папа Ландо кричал с трибун так, что его голос перекрывал рёв моторов. Папа Шарль каждый раз после гонки находил Элиана в паддоке и тихо, но настойчиво спрашивал, как у него дела, как он себя чувствует, не нужно ли ему что-нибудь. Папа Оскар вёл подробную статистику на обоих и после каждой гонки присылал им сравнительные графики, кто где выиграл время, кто где ошибся. Папа Макс, который когда-то пристально следил за всем, что касается гонок и Томы, теперь делал нечто похожее и для Элиана, разговаривал с его механиками, инженерами, следил, чтобы к нему относились подобающе. Эли первые несколько раз замирал от ужаса, но потом привык и даже начал оставлять для Макса специальную кружку с кофе. Однажды после гонки, на пресс-конференции победителей, он показал на рисунок на груди и сказал в камеру: «Это не просто спонсор. Это те, кто дали мне крылья». Ландо, который смотрел трансляцию дома, потому что не смог приехать на этот этап, прослезился, и потом полчаса доказывал Максу, что «это просто аллергия, у меня не было слез, я не плакал, отстань». В рейтинге чемпионата они снова шли вровень, так же, как в прошлом году. Первая половина сезона была почти зеркальным отражением их предыдущего противостояния, Тома выигрывал, Элиан отвечал победой на следующем этапе, и разрыв между ними редко превышал пять-шесть очков. Но после середины сезона что-то сломалось. Не в самом Томе, он был в отличной форме, его скорость никуда не делась, но удача от него отвернулась. То стратегия команды оказывалась неверной, они ставили не ту резину, и Тома терял позиции на последних кругах. То случалась техническая неполадка, отказывал двигатель, или заедало коробку передач, или ломалось что-то, что никогда не ломалось раньше. А пару раз Тома сам допускал импульсивные ошибки, слишком агрессивно атаковал в повороте, пытаясь отыграться за потерю времени, и вылетал в гравий, теряя драгоценные очки. Всё это скатило его в рейтинге на третью позицию. К концу сезона титул был далёк, математические шансы ещё оставались, но для этого нужно было чудо. Тома должен был победить в финальной гонке, а Элиан и ещё один соперник, идущий вторым, должны были финишировать ниже шестого места. Но они были слишком хорошими гонщиками, чтобы в последней гонке сезона финишировать так низко. Оставалось надеяться только на случай и на удачу. Финальная гонка проходила на той же трассе, где в прошлом году Тома провёл свою лучшую гонку в сезоне. Он помнил каждый поворот, каждую кочку, каждую точку торможения. Трасса словно ждала его, и он ответил ей взаимностью. Он проехал так, как не ездил никогда, чисто, мощно, сильно. Он выиграл гонку с отрывом в двадцать секунд, и когда пересёк финишную черту, его команда взорвалась криками радости. Но Тома смотрел на табло. Чуда не произошло. Элиан финишировал третьим, набрав достаточно очков, чтобы забрать второй титул подряд. Тома стоял на высшей ступени подиума и чувствовал дежавю. Снова первое место в гонке. Снова титул уходит сопернику. Снова Элиан. Но что-то было иначе. В прошлом году он стоял здесь, еле сдерживая слёзы, и чувствовал только пустоту, тяжёлую, давящую, горькую. Сейчас пустота тоже была, но другая. Не давящая, а освобождающая. Сезон закончился, он выиграл последнюю гонку, он красиво завершил этот долгий, изматывающий, но прекрасный путь. Он сделал всё, что мог. И этого было достаточно. В прошлом году он не смотрел в сторону трибун, боялся увидеть лица своих пап и Нико и расклеиться. Но сейчас он искал их глазами. Папа Ландо кричал что-то неразборчивое. Папа Макс стоял рядом и кивал, скупо, но в его глазах горела гордость, которую он не пытался скрыть. Папа Оскар держал Нико на плечах, тот орал «Тома! Тома!» и чуть не свалился вниз. Папа Шарль прижимал ладони к груди, и по его лицу текли слёзы, хорошие слёзы, те самые, которые Тома видел много раз и научился узнавать. Он смотрел на них и улыбался. В прошлом году он не помнил, как ему вручали медаль за первое место, только её тяжесть и насмешку, что это утешительный приз, потому что ту войну он проиграл. Но сейчас он принимал медаль и чувствовал гордость. Настоящую, заслуженную, чистую. Он выиграл эту гонку. Он был лучшим сегодня. И никто не мог у него это отнять. В прошлом году он сбежал с подиума, едва церемония закончилась, и спрятался в заброшенном боксе, чтобы побыть одному. Сейчас он спокойно спустился с подиума и принял поздравления от команды, механики хлопали его по плечам, инженеры жали руку, пресс-атташе улыбались. Он отвечал на вопросы журналистов, благодарил спонсоров, фотографировался. А потом оглянулся в поисках Элиана. Тот стоял в стороне, у самого края паддока. Его команда снова уже разошлась, они праздновали чемпионство, давали интервью, принимали поздравления или делали что-то ещё, что всегда находилось важнее, чем их гонщик. Элиан остался один. Он выглядел не так, как должен выглядеть двукратный чемпион, плечи опущены, руки нервно теребят край комбинезона, взгляд неуверенный, почти виноватый. Тома попрощался с командой и направился к нему, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое и светлое, то самое чувство, которое всегда появлялось у него при виде Элиана. — Эли! — позвал он, подходя ближе. — Ты снова был великолепен весь сезон. Я так горжусь тобой! Он уже хотел закружить друга в объятиях, подхватить, как делал это после совместных подиумов, но Элиан не шагнул ему навстречу. Он стоял на месте и смотрел в землю. — Извини, пожалуйста, что снова забрал у тебя титул, — тихо сказал он. Тома замер. На секунду. А потом закатил глаза, так театрально, как только мог, и даже не стал этого выслушивать. — О нет, — сказал он. — Нет-нет-нет. Мы это уже проходили. В прошлом году. В заброшенном боксе. Помнишь? Ты тогда тоже извинялся за то, что выиграл честно. И знаешь что? Я тогда тебе сказал, что ты заслужил. И с тех пор ничего не изменилось. — Но… — Это гонки, — Тома чуть сжал его плечи. — В гонках не всегда побеждает тот, кто первым пересёк финишную черту. Иногда побеждает тот, кто набрал больше очков за сезон. И в этом году это был ты. И ты это заслужил. Скажи это. — Что сказать? — Скажи: «Я заслужил этот титул». Элиан молчал. Его губы дрожали. — Скажи, — мягче повторил Тома. — Я не отпущу тебя, пока ты не скажешь. — Я… — голос Эли сорвался. — Я заслужил этот титул. — Громче. — Я заслужил этот титул! — Ещё громче! — Я заслужил этот титул!!! — прокричал Элиан, и его голос разнёсся по опустевшему паддоку, отражаясь от стен моторхоумов. А потом он рассмеялся, сквозь слёзы, громко, захлёбываясь. Тома засмеялся вместе с ним. — Вот так-то лучше, — сказал он и наконец притянул Элиана в объятия. — А теперь пойдём, чемпион. Мои папы уже, наверное, обыскались. Папа Ландо сказал, что если ты снова попытаешься праздновать титул в одиночку, он лично тебя найдёт и заставит съесть три порции десерта. И поверь мне, угроза реальна. Элиан, всё ещё всхлипывая, уткнулся лицом в плечо Томы. И впервые за долгое время Тома почувствовал, что всё правильно. Он не стал чемпионом в этом году. Может быть, станет в следующем. А может, и нет. Но рядом с ним стоял его друг, его соперник, его зеркало, и он больше не извинялся за свои победы. И это было гораздо важнее любого титула. Через минуту к ним подбежал Нико, который, как всегда, первым вырвался из родительского конвоя. — Элиан! — закричал он. — Ты чемпион! Опять! Это нечестно! Тома, почему ты снова ему проиграл? — Я не проиграл, — ответил Тома, улыбаясь. — Я занял первое место в гонке. — Но он чемпион! — И я за него очень рад. — Я тоже рад, — заявил Нико, подумав. — Но в следующем году я буду болеть за Тому сильнее! — Договорились, — сказал Элиан, вытирая слёзы. Тома обнял брата одной рукой, а другую положил на плечо Эли. Впереди были долгий перерыв, семейные ужины, разборы полётов с папой Оскаром и папой Максом, поздравления от папы Ландо и папы Шарля, бесконечные звонки и сообщения. А потом новый сезон. И новая борьба. И новые победы, и новые поражения. Но что бы ни случилось, они будут вместе, два омеги, которые не боялись мечтать. И это было главное.

***

Перерыв между сезонами в доме семейства Леклер-Ферстаппен-Пиастри-Норрис всегда был временем особенного, почти священного хаоса. Все четверо пап, разбросанные по миру во время гоночного сезона, теперь собирались под одной крышей, и дом наполнялся звуками, которые Тома помнил с детства, папа Ландо тараторил без остановки, папа Макс гремел посудой на кухне, папа Оскар тихо перебирал бумаги в кабинете, папа Шарль напевал французские мелодии, а Нико носился по лестницам с такой скоростью, словно пытался установить личный рекорд. Тома обожал это время. После напряжённого сезона, полного гонок, перелётов и стресса, дом становился его крепостью, местом, где можно было выдохнуть, расслабиться и просто быть собой. Не гонщиком, не сыном легенд, не соперником. Просто Томой. Он спал допоздна, помогал папе Максу готовить завтраки, играл с Нико в видеоигры, читал книги, которые советовал папа Оскар, и подолгу разговаривал с папой Шарлем о чём-то неважном, о погоде, о музыке, о старых фильмах. Папа Ландо звал его с собой в офис фонда, и Тома иногда ездил с ним, просто чтобы побыть рядом, посмотреть на новых омег, которые приходили за поддержкой, и почувствовать ту самую гордость за отца, которая грела его с детства. Но даже в этом уютном, расслабленном ритме Тома продолжал тренироваться. Каждый день. Без исключений. Он просыпался и уходил на пробежку. Возвращался мокрый от пота, завтракал, а потом садился за симулятор, тот самый, который когда-то помог папе Шарлю вернуться в гонки, а теперь стоял в подвале, откалиброванный и настроенный специально для Томы. Он проводил за симулятором часы, отрабатывая траектории, анализируя ошибки прошлого сезона, готовясь к следующему. Он знал, если он хочет стать чемпионом, ему нужно быть лучше. Быстрее. Сильнее. И он работал над этим, даже когда никто не видел. В тот день всё было как обычно. Тома только что вернулся с пробежки, принял душ и спустился на кухню, где папа Макс уже колдовал над омлетом, а папа Ландо, ещё в пижаме, сидел за столом с чашкой кофе и читал новости в телефоне. Нико, который тоже только проснулся, клевал носом над тарелкой с хлопьями, и папа Шарль мягко подталкивал его ложку к руке. Папа Оскар, как всегда, сидел с ноутбуком и что-то печатал, наверное, очередной отчёт для Макларен. Телефон Томы зазвонил. Он взглянул на экран. Элиан. Ничего необычного, они созванивались почти каждый день, и Тома уже привык к их рутинным разговорам о погоде, о тренировках, о планах. Он взял трубку, поднёс к уху и открыл рот, чтобы сказать «Привет, Эли», но не успел. — ТОМА!!! — голос Элиана был таким громким, что Тома отшатнулся от телефона. Все, кто был на кухне, повернулись на звук, папа Макс замер с лопаткой в руке, папа Ландо отложил телефон, Нико проснулся окончательно, папа Оскар перестал печатать, папа Шарль чуть привстал со стула. — ТОМА, ТЫ НЕ ПОВЕРИШЬ!!! — Что случилось?! — крикнул в ответ Тома, и его сердце забилось быстрее, то ли от испуга, то ли от предвкушения. — Ты в порядке? — МЕНЯ ВЗЯЛИ!!! В ФОРМУЛУ ДВА!!! ОСНОВНЫМ ПИЛОТОМ!!! Я БУДУ ГОНЯТЬСЯ В ФОРМУЛЕ-ДВА!!! Тома замер. Телефон чуть не выскользнул из его пальцев, и он схватил его обеими руками, прижимая к уху так, словно боялся, что слова исчезнут, если он не будет держать трубку достаточно крепко. Формула 2. Это была следующая ступень после Формулы 3, ещё на шаг ближе к вершине автоспорта, к мечте, которая грела их обоих с самого детства. Элиан прошёл этот путь первым, его заметили раньше. И сейчас, услышав его крик, радостный, оглушительный, полный слёз и смеха одновременно, Тома почувствовал, как его собственное сердце разрывается от счастья. — ТЫ ШУТИШЬ!!! — заорал он в ответ, и его голос, усиленный акустикой кухни, эхом разнёсся по дому. — ТЫ СЕРЬЁЗНО?! ФОРМУЛА ДВА?! — СЕРЬЁЗНО!!! МНЕ ТОЛЬКО ЧТО ПРИШЛО ПИСЬМО ОТ КОМАНДЫ!!! Я БУДУ ГОНЯТЬСЯ В ФОРМУЛЕ-ДВА!!! Тома заорал. Громко. Нечленораздельно. От радости. Он кричал так, что папа Ландо, который тоже начал что-то кричать, кажется, «Я знал! Я всегда знал!», был почти не слышен. Папа Макс отложил лопатку и захлопал в ладоши, широко улыбаясь. Папа Шарль, сияя, схватил Нико и закружил его по кухне. Папа Оскар, единственный, кто сохранил спокойствие, подошёл к Томе и положил руку ему на плечо. — Формула 2, — сказал он, и в его голосе звучало одобрение. — Это большой шаг. Он заслужил. — Ещё как заслужил, — выдохнул Тома, всё ещё прижимая телефон к уху. — Эли, ты слышишь? Ты заслужил! Ты лучший! — Я не лучший, — голос Элиана на том конце линии дрожал, но теперь это была дрожь счастья, а не неуверенности. — Но я буду стараться. И ты тоже будешь. Ты скоро догонишь меня, Тома. Я знаю. Они проговорили ещё полчаса. Элиан рассказывал подробности, какая команда, какой контракт, когда первые тесты, и Тома слушал его, кивал, смеялся, задавал вопросы. А когда наконец положил трубку, то повернулся к своей семье и увидел, что они все смотрят на него. С теплотой, с любовью, но и с чем-то ещё. С осторожностью. С вопросом в глазах. — Ты в порядке? — спросил папа Шарль, и его голос был мягким, но изучающим. — Конечно, в порядке! — Тома улыбнулся. — Почему я должен быть не в порядке? Эли будет гоняться в Формуле 2! Это же потрясающе! — Это потрясающе, — согласился папа Макс. — Но он пойдёт вперёд, а ты останешься в Формуле 3 ещё на сезон. Мы просто хотим убедиться, что ты… ну… — Что я не завидую? — Тома посмотрел на папу Макса, и его улыбка стала чуть мягче. — Пап, я не завидую. Правда. Я так рад за него, что даже если бы я хотел завидовать, у меня бы не получилось. Он заслужил. И я догоню его. Это вопрос времени. Родители переглянулись. Они знали своего сына, знали, что он искренен, что он не из тех, кто прячет зависть за фальшивыми улыбками. Но они также знали, что за этой радостью скрывается что-то ещё, амбиция, голод до побед, желание быть не просто хорошим, а лучшим. В последующие дни они замечали это в мелочах. Тома стал тренироваться ещё усерднее. Его пробежки стали длиннее. Его сессии на симуляторе затягивались до поздней ночи. Он всё так же шутил за ужином, играл с Нико, смеялся над дурацкими выходками папы Ландо, но что-то в нём изменилось. Какая-то новая сосредоточенность появилась в его взгляде. И родители переживали. Не потому что не верили в него, наоборот, верили, как никто другой. А потому что знали, как тяжело ему будет ждать своего шанса, пока его друг уходит вперёд. Они не говорили об этом вслух, по крайней мере, не с Томой. Но по вечерам, когда дети уже спали, они лежали в гнезде и обсуждали свои тревоги. Папа Ландо говорил, что Тома справится, что он всегда справлялся. Папа Макс хмурился и говорил, что нужно поговорить с ним, поддержать. Папа Шарль советовал дать ему время. Папа Оскар молча слушал всех и в конце добавлял: «Он знает, чего хочет. И он этого добьётся». А потом наступило то самое утро. Раннее-раннее. Дом ещё спал. За окнами только-только начинал брезжить рассвет, окрашивая небо в бледно-розовые тона. Тома проснулся первым, он планировал пойти на пробежку до завтрака, и по привычке проверил телефон. Одно непрочитанное письмо. От гоночной команды. Пальцы слегка дрожали, когда он открывал его. Пробежал глазами по строчкам, первые слова были стандартными, деловыми: «Уважаемый Тома, мы рады сообщить вам…» Дальше он не читал. Он увидел главное слово, «Формула 2», и мир взорвался. Крик, который разнёсся по дому, был такой силы, что папа Макс подскочил на кровати, ударившись головой о изголовье. Папа Ландо свалился с подушки, запутавшись в одеяле. Папа Шарль вскочил с гнезда, которое он построил на своей половине кровати, и первым делом схватился за телефон, наверное, решил, что где-то случилась авария. Папа Оскар, который спал как скала и обычно не реагировал ни на что, открыл глаза и сказал: «Это Тома». Нико, который спал в своей комнате через коридор, влетел в спальню пап с криком: «Что случилось?! Землетрясение?!» А Тома уже бежал по коридору, всё ещё в пижаме, босиком, с телефоном в руке, и кричал так громко, что его, наверное, было слышно в Монте-Карло, а может, и в Ницце. — ФОРМУЛА ДВА!!! Я БУДУ ГОНЯТЬСЯ В ФОРМУЛЕ-ДВА!!! МЕНЯ ВЗЯЛИ!!! ОСНОВНЫМ ПИЛОТОМ!!! Он ворвался в спальню пап, и в следующую секунду его окружили со всех сторон. Папа Ландо, ещё не до конца продравший глаза, обнял его первым. Папа Макс, потирая ушибленную голову, улыбался той самой улыбкой, которую всегда приберегал для победных финишей. Папа Шарль целовал его в макушку и повторял: «Я знал, я знал, я всегда знал». Папа Оскар сказал просто, но весомо: «Поздравляю, солнышко. Ты заслужил». Нико, который наконец понял, что землетрясения нет, а есть хорошие новости, протиснулся между взрослыми и обнял Тому за талию. — Ты будешь гоняться вместе с Элианом? — спросил он. — Да, — выдохнул Тома, всё ещё не веря. — Мы будем вместе. В одной серии. Снова соперники. — Тогда ты обязан его победить, — заявил Нико. — Он, конечно, классный, но ты мой брат. Тома рассмеялся, громко, счастливо, так, как не смеялся уже давно. Он обнял Нико, обнял папу Ландо, который всё ещё висел у него на плече, и почувствовал, как внутри разрастается что-то огромное. Не просто радость. Не просто гордость. А предвкушение. Предвкушение нового сезона, новых гонок, новых битв. Предвкушение того, как они с Эли снова выйдут на трассу, теперь уже в Формуле 2. И Тома не собирался останавливаться. Он догнал. Теперь его очередь вести.

***

Элиан приехал к ним в гости в самом конце межсезонного перерыва, за две недели до начала нового сезона Формулы 2, когда тренировки уже шли полным ходом, но напряжение ещё не достигло того пика, который наступает за несколько дней до первой гонки. Семья Томы встретила его так же, как и всегда, папа Ландо обнял его с порога и немедленно начал тараторить о том, какой Эли молодец, что добрался, не забыл ли он поесть в самолёте и что на ужин сегодня будет его любимая паста. Папа Макс пожал ему руку и сказал: «Рад тебя видеть, чемпион». Папа Шарль улыбнулся той самой мягкой улыбкой, от которой у Элиана всегда теплело на душе, и заметил, что он, кажется, подрос за время перерыва. Папа Оскар, как обычно, был немногословен, но его рука на плече Элиана задержалась чуть дольше обычного, для Оскара это было эквивалентом бурного приветствия. Нико же, который теперь был почти подростком, подбежал к Элиану и потребовал рассказать всё, что случилось с ним за этот перерыв, и Элиан, смеясь, пообещал ответить на все вопросы после ужина. Дни летели быстро. Они тренировались вместе на симуляторе, бегали по утрам, помогали папе Максу на кухне, играли с Нико в видеоигры, смотрели старые гонки с комментариями папы Ландо и папы Шарля. А по вечерам, когда дом затихал и все расходились по комнатам, Тома и Элиан часто стояли на балконе, глядя на звёзды и разговаривая о чём-то неважном или о чём-то очень важном, что невозможно было обсуждать при свете дня. В тот вечер небо было особенно ясным. Звёзды рассыпались по чёрному бархату, как алмазная крошка, и где-то вдалеке, за холмами, мерцали огни города. Тома, облокотившись на перила, рассказывал о новой трассе, которую они будут проходить в этом сезоне,, о её сложных поворотах, о том, где можно обгонять, а где лучше поберечь резину. Его голос был оживлённым, глаза горели тем самым огнём, который появлялся у него только когда речь заходила о гонках, и он жестикулировал, рисуя в воздухе невидимые траектории. Элиан слушал его, вернее, пытался слушать. Но в какой-то момент его внимание рассеялось, и он просто смотрел на Тому. На то, как двигаются его руки. На то, как ветер треплет его волосы. На то, как в его глазах отражаются звёзды. И вдруг его накрыло, то самое чувство, которое он иногда испытывал в самые неожиданные моменты. Чувство нереальности происходящего. Он, Элиан, стоит на балконе дома, который принадлежит семье легенд автоспорта. Четырёхкратный чемпион мира Макс Ферстаппен только что сам налил ему чай за ужином. Оскар Пиастри объяснял ему настройки симулятора. Шарль Леклер расспрашивал его о том, как он справляется со стрессом. Ландо Норрис называет его «наш Эли» и грозится, что если он не съест добавку, то «лично обидится». А их сын, их невероятный, талантливый, упрямый сын, стоит рядом с ним и рассказывает о гоночных траекториях так, словно они просто два обычных парня, а не два гонщика, которым через две недели предстоит сражаться на трассах Формулы 2. Как его жизнь повернулась так, что он оказался здесь? Как он, мальчик из не очень благополучной семьи, без денег, без связей, без поддержки, стал частью всего этого? Он смотрел на Тому и не мог найти ответ. — Эли? — Тома вдруг перестал говорить и повернулся к нему, и его голос звучал с лёгкой усмешкой. — Ты меня вообще слушаешь? Ты странно смотришь. Элиан моргнул, возвращаясь в реальность. Он почувствовал, как щёки заливает краска, к счастью, в темноте балкона это было не очень заметно. — Извини, — сказал он. — Я задумался. — О чём? Элиан помолчал, собираясь с мыслями. А потом начал говорить, тихо, неуверенно, подбирая слова. — О том, как странно повернулась моя жизнь. Я стою здесь, на балконе твоего дома, и смотрю на тебя, и думаю: «Как это вообще возможно?» Твои родители легенды. Буквально. Их лица на обложках журналов, их имена в учебниках по истории автоспорта, их победы это то, о чём я читал в детстве и мечтал когда-нибудь хотя бы просто пожать им руки. А теперь твой папа Макс разговаривает с моим гоночным инженером перед гонками и говорит, что у меня неправильный угол атаки в медленных поворотах. Твой папа Ландо называет меня «наш Эли» и готовит мне какао. Твой папа Шарль поёт французские колыбельные твоему брату, и это самое уютное, что я когда-либо слышал. А твой папа Оскар… он объяснил мне телеметрию так, что я наконец-то её понял. Понимаешь? Я годами бился над этими графиками, а он объяснил мне за двадцать минут. Он перевёл дыхание и продолжил, быстрее, словно боялся, что если остановится, то не сможет закончить. — А ты… Ты вырос среди них. Ты впитал всё, что они знают, и стал одним из лучших гонщиков, с которыми я когда-либо встречался. И при этом ты мой друг. Мой лучший друг. Мы переписываемся каждый день, мы ссоримся из-за дурацких стратегий, мы смеёмся над одними и теми же шутками. Я просто… я не понимаю, как это случилось. Как моя жизнь привела меня сюда. Он замолчал. Тома слушал его с теплотой в глазах, той самой теплотой, которая всегда появлялась у него, когда он смотрел на Элиана. А потом, когда тишина затянулась, он сказал, тихо, с какой-то особенной нежностью, которой Элиан раньше у него не слышал: — Ну, моим родителям не впервой брать под крыло всеми забытого ребёнка. Элиан сначала не понял. Его первая мысль была о фонде, о тысячах подопечных, которые прошли через программу Ландо, о сотнях омег, которым дали шанс. Он уже открыл рот, чтобы согласиться, «да, фонд столько делает для таких, как я», но что-то его остановило. Глаза Томы. Они были направлены на звёздное небо, и в них отражалось что-то более глубокое, что-то особенно личное, что-то, что не имело отношения к фонду. И в этот момент до Элиана дошло. Он знал эту историю. Конечно, знал, она была частью легенды этой семьи. Много лет назад четверо гонщиков усыновили мальчика и вырастили его как своего сына. Об этом писали журналы, это обсуждали в паддоке, это было частью публичного образа «идеальной стаи». Официальная версия гласила, что стая давно задумывалась о ребёнке, но хотела сделать это не в ущерб карьере, поэтому решила подарить дом малышу, который в этом нуждался. Элиан знал эту историю. Он читал её в интернете. Но сейчас, глядя на Тому, он вдруг понял, что история гораздо глубже. — Расскажи, — прошептал он, и это был не вопрос. Это была просьба. Тома оторвал взгляд от звёзд и посмотрел на Эли. На его лице была лёгкая улыбка, но не весёлая, а какая-то задумчивая, почти грустная. — Официальная версия красивая, правда? — сказал он. — Мои папы хотели защитить меня от сплетен, поэтому придумали эту историю. Что они планировали усыновление заранее, что всё было продумано и согласовано. Но на самом деле всё было не так. Совсем не так. — А как? — тихо спросил Элиан. Тома глубоко вдохнул и выдохнул, глядя куда-то в темноту за перилами балкона. — Человек, который подарил мне жизнь, однажды пришёл в офис фонда и бросил меня на руках у папы Ландо, который совершенно не планировал становиться отцом. Элиан моргнул. Его рот приоткрылся от изумления, но он не произнёс ни звука, боясь спугнуть момент. Тома продолжал, теперь его голос лился свободнее, как будто он долго ждал возможности рассказать эту историю кому-то, кто не был частью его семьи. — Мне было около полугода. Мой биологический отец пришёл в офис фонда. Он был измотан, разбит, сломлен. Он бросил спорт, потому что забеременел, и его альфа ушёл, и он остался один с ребёнком, без денег, без поддержки. Он думал, что я разрушил его жизнь. Когда папа Ландо попытался предложить ему помощь, он просто… отдал меня. Положил на руки папе Ландо, оставил какие-то бумаги и ушёл. Исчез. Больше о нём никто никогда не слышал. Тома замолчал на секунду, а потом продолжил, медленно, словно вспоминая детали, которые ему рассказывали много раз. — Папа Ландо тогда вообще не планировал становиться отцом. Никто из них не планировал. У них была карьера, гонки, бесконечные перелёты. Они только-только поженились. А тут я. Маленький, никому не нужный, брошенный. Они смотрели на меня и не знали, что делать. Элиан слушал, затаив дыхание. Он знал Тому много месяцев, но никогда не видел его таким, открытым, уязвимым, говорящим о вещах, которые явно были очень личными и очень важными. — Сначала это была временная опека, — продолжал Тома. — Они думали, что просто позаботятся обо мне, пока социальные службы не найдут постоянную семью. Но шли недели, месяцы, а они всё не могли меня отдать. Папа Шарль говорил, что не может уснуть, если не проверит, как я дышу. Папа Макс, который вообще не знал, с какой стороны подходить к младенцам, научился менять подгузники и греть смесь. Папа Оскар составлял графики кормления и следил, чтобы я набирал вес. А папа Ландо… мне рассказывали, что он просто держал меня на руках и говорил: «Ты наш». Голос Томы дрогнул. Он замолчал на секунду, и Элиан увидел, как в его глазах блеснули слёзы, но он быстро сморгнул их. — Они оформили постоянную опеку, когда мне было чуть больше года. Я стал их сыном не потому что они планировали это с самого начала, а потому что они просто не смогли меня отпустить. Я был всеми забытым ребёнком, Эли. Брошенным. Ненужным. А они сделали меня своим. И знаешь, что самое удивительное? — Что? — прошептал Элиан. — Никто из них никогда, ни разу, не дал мне почувствовать, что я не родной. Я узнал свою историю только когда подрос, и то потому что сам начал спрашивать. Они рассказали мне всё, ничего не скрывая. Но они также сказали: «Ты наш сын. Не важно, как ты к нам попал. Важно, что ты здесь». И я никогда в этом не сомневался. Ни на секунду. На балконе воцарилась тишина. Ветер шелестел листьями в саду, и где-то вдалеке лаяла собака. Элиан смотрел на Тому, на его профиль на фоне звёздного неба, на его руки, всё ещё сжимающие перила, на его глаза, в которых сейчас читалось столько всего, и грусть о прошлом, и благодарность, и любовь. И вдруг Элиан понял кое-что. Тома не просто рассказывал ему свою историю. Он давал ему ключ. Ключ к пониманию того, почему эта семья так легко приняла его самого. Потому что они всегда так делали. Потому что для них семья это не кровь. Это выбор. — Поэтому, — сказал Тома, поворачиваясь к Элиану и улыбаясь уже теплее, — когда ты говоришь, что не понимаешь, как оказался здесь… я понимаю. Я тоже не понимал. Но папа Ландо говорит, что некоторые вещи просто случаются. И это не случайность. Это судьба. Элиан не ответил. Он просто стоял и смотрел на Тому, и в его груди что-то медленно, очень медленно раскрывалось, как цветок, который всю зиму ждал солнца. Он не знал, что сказать, и, возможно, слова были не нужны. Вместо этого он просто шагнул вперёд и обнял Тому, крепко, от всего сердца. Тома обнял его в ответ, и так они стояли на балконе, два гонщика, два друга, два омеги, которых судьба привела друг к другу через боль, потери и невероятную любовь. — Спасибо, что рассказал, — прошептал Эли. — Спасибо, что спросил, — ответил Тома.

***

На следующий день после того разговора на балконе Ландо объявил, что забирает Тому и Элиана в офис фонда. «Хватит вам торчать в симуляторе, — заявил он, размахивая кружкой с чаем. — Пора показать Эли, как всё устроено изнутри. А то он думает, что фонд это просто волшебная палочка, которая делает деньги из воздуха». Элиан попытался возразить, что он так вовсе не думает, но Ландо уже надевал свою знаменитую толстовку с единорогом и командовал Максу, чтобы тот не забыл купить молока. Офис фонда располагался в том же здании, что и много лет назад, когда Ландо только начинал. Но теперь он занимал три этажа, а не пару комнат, и внутри кипела жизнь. Сотрудники сновали туда-сюда с планшетами и папками, волонтёры сортировали заявки, на первом этаже проходила какая-то лекция для молодых спортсменов, и отовсюду доносился приглушённый гул голосов. Элиан, который бывал здесь раньше, но только в приёмной, когда заносил документы, теперь смотрел на всё это другими глазами. Ландо провёл их через открытое пространство первого этажа в главный зал, просторное помещение с панорамными окнами, вдоль стен которого тянулись ряды стендов. На стендах были фотографии. Десятки, может быть, сотни фотографий, лица омег, молодых и постарше, с медалями на груди, с кубками в руках, в гоночных комбинезонах, в плавательных шапочках, в фехтовальных масках, в гимнастических трико. Рядом с каждой фотографией краткая история и дубликат награды: медали, кубки, грамоты. Элиан замер, разглядывая одну из первых фотографий, которая висела на самом видном месте. На ней была запечатлена девочка-пловчиха, совсем юная, с золотой медалью на шее, и подпись под фотографией гласила: «Первая олимпийская медаль подопечного фонда». — Это Мари, — сказал Ландо, подходя ближе. — Она пришла к нам, когда ей было пятнадцать. Её тренер говорил, что у неё талант, но у семьи не было денег на поездки на соревнования, а без соревнований её бы не заметили. Мы оплатили ей три международных старта. Через год она взяла золото на юниорском чемпионате мира. А ещё через два Олимпиада. Она теперь тренер, между прочим. Работает с детьми из бедных семей. Элиан перевёл взгляд на следующую фотографию, молодой гимнаст с серьёзным лицом и кубком в руках. Потом на следующую, фехтовальщица, которая улыбалась так, словно только что выиграла не турнир, а целую жизнь. Ландо вёл его вдоль стенда, рассказывая истории, которые знал наизусть, но которые каждый раз звучали так, будто он рассказывает их впервые. «Вот этот парень, он пришёл к нам после того, как его выгнали из клуба. Теперь он чемпион Европы». «А эта девушка, она написала нам письмо, когда ей было шестнадцать, что хочет заниматься лёгкой атлетикой, но её родители против. Мы помогли ей переехать в другой город. Она взяла серебро на чемпионате мира в прошлом году». Тома шёл чуть позади и тоже слушал, хотя знал почти все эти истории. Он смотрел на фотографии, на дубликаты наград, на лица омег, которые когда-то были никем, а стали чемпионами, и в его груди разливалось знакомое, тёплое чувство. Фонд был частью его жизни с самого детства, и он никогда не задумывался о том, насколько это важно для него лично. Но сейчас, глядя на Элиана, который впитывал каждое слово Ландо с горящими глазами, он вдруг почувствовал что-то новое. Гордость да, конечно, гордость. Но ещё и что-то более глубокое. Причастность. Элиан вдруг остановился. Его взгляд зацепился за фотографию, которая висела чуть в стороне, не в самом центре, но на видном месте. На ней был Шарль, молодой, но уже не юный, с теми самыми глазами, которые Элиот видел каждый день за ужином, но здесь они были другими, красными от слёз, но сияющими. Он обнимал какого-то парня, совсем юного, худого, с растрёпанными волосами и бронзовой медалью в руках, и парень рыдал на его плече, а Шарль улыбался широко и открыто. — Это Джеймс, — сказал Ландо, и его голос стал чуть тише, чуть мягче. — Один из первых, кому помог фонд. Он пришёл к нам, когда ему было семнадцать. Талантливый легкоатлет, его готовили к Олимпийским играм, но его альфа… ну, ты, наверное, понимаешь. Он почти бросил спорт. А потом однажды пришёл на наше мероприятие, нашёл Шарля и просто… попросил о помощи. Шарль тогда провёл с ним, наверное, час. Выслушал. Рассказал свою историю. И парень поверил в себя. Он прошёл через программу, вернулся в спорт и через три года взял бронзу на Олимпиаде. Это был его первый крупный успех, он плакал на плече у Шарля, мы все были на той Олимпиаде, Джим держался молодцом, но как только увидел нас, так сразу дал волю всему, что накопилось. Сейчас он уже на пенсии, открыл свою школу лёгкой атлетики. Иногда приезжает в гости. И он один из наших спонсоров. — Он… спонсирует фонд? — Как и многие, — Ландо обвёл рукой стенд. — Почти все, кто добился успеха с нашей помощью, возвращаются. Они становятся спонсорами, волонтёрами, менторами. Это как круговорот добра, понимаешь? Мы помогли им, они помогают другим. Благодаря этому фонд растёт даже без внешних спонсоров, хотя внешние тоже есть. Но самое ценное это те, кто прошёл через программу и вернулся, чтобы помочь. Они знают, о чём говорят. Элиан смотрел на фотографию и не мог отвести взгляд. У него пробежали мурашки, те самые, которые бывают, когда прикасаешься к чему-то по-настоящему великому. Он обернулся на стенд, который они уже прошли, и вдруг увидел знакомое имя. Элиан Рави. Его кубок, его фотография с трассы, его дубликат чемпионского кубка. Он уже был здесь. Он, Элиан, был частью этого. Его история стояла на стенде рядом с историями пловцов, гимнастов, фехтовальщиков, легкоатлетов. Он был гордостью фонда. — Я… — он запнулся. — Я не знал, что моя фотография здесь. — Конечно, здесь, — Ландо фыркнул. — Ты наш самый титулованный гонщик после Томы. Два чемпионства подряд. Если бы я не повесил твою фотографию, меня бы уволили с поста директора. А я сам себя уволить не могу, так что пришлось вешать. Элиан рассмеялся, но его смех был немного сдавленным, потому что внутри всё ещё звенело от осознания. Он стал частью чего-то настолько великого. Не просто гонщиком, не просто чемпионом. Частью системы, которая меняла жизни. Он повернулся к Томе, чтобы поделиться этой мыслью, и вдруг заметил выражение его лица. Тома стоял чуть в стороне и смотрел на стенд, не на конкретную фотографию, а на всё сразу, словно видел нечто большее, чем просто стенд, чем просто награды, чем просто фотографии. В его глазах горел тот самый огонь, который Элиан помнил с их первой встречи в заброшенном боксе, но теперь он был другим. Не огнём амбиций, не огнём соперничества. Огнём принадлежности. Огнём любви. В этот момент Эли увидел больше, чем раньше. После того вечера на балконе он начал замечать вещи, на которые раньше не обращал внимания. То, как Тома говорил о фонде, не просто с гордостью сына, чей отец создал что-то великое, а с каким-то глубоким, личным знанием. То, как он знал истории подопечных, не из брошюр, не из рассказов Ландо, а так, словно сам был частью этих историй. То, как он смотрел на фотографию Шарля и Джеймса, не просто как на красивый момент, а как на что-то очень близкое, почти родное. И Элиан понял кое-что. Для Томы этот фонд был не просто семейным делом. Это было место, которое подарило ему семью. Место, где его нашли. Место, которое дало ему всё, что у него есть. И сейчас он стоял здесь, сын четырёх легенд, успешный гонщик, и смотрел на стенд с таким выражением, с каким смотрят на дом, в который вернулись после долгого путешествия. Элиан смотрел на Тому, на то, как он жестикулирует, объясняя какую-то новую инициативу фонда, на то, как его лицо светится, когда он говорит о перспективах, и думал о том, что Тома, кажется, не замечает в себе этой перемены. В последнее время гонки для него стали рутиной. Он всё так же их обожал, Элиан видел это по его глазам на трассе, но та искорка, которая горела в нём в самые первые годы, стала немного спокойнее. Может быть, это было взросление. А может быть, и Элиан почти не сомневался в этом, его душа искала что-то большее. Что-то, что выходило за пределы трассы. Элиан не был уверен, осознаёт ли это сам Тома. Может быть, нет. Может быть, он думал, что это просто усталость после долгого сезона. А может быть, он чувствовал это, но не хотел признаваться даже себе, потому что признаться означало бы поставить под вопрос всё, ради чего он жил последние годы. Элиан не стал ничего говорить. Это был путь Томы, и никто не мог пройти его за него. Но он запомнил этот взгляд. Он сам должен понять, чего хочет. Сам должен решить, где лежит его страсть, только ли на трассе, или, может быть, ещё и здесь, среди фотографий спасённых судеб и стендов с историей, которая началась задолго до его рождения. Элиан мог только быть рядом. Смотреть. Поддерживать. И ждать. Когда они вышли из офиса, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в золотые и розовые тона. Ландо, уставший, но довольный, сел за руль, а Тома и Элиан устроились сзади. — Ну что, Эли, — спросил Ландо, оборачиваясь через плечо, — впечатлился? — Очень, — честно ответил Элиан. — Я не знал, что всё настолько… масштабно. И что так много людей возвращаются. — О, ты ещё не видел наш ежегодный гала-вечер, — усмехнулся Ландо. — Там собираются все, и те, кому мы помогли, и спонсоры, и пресса. В этом году ты там будешь как почётный гость. Как действующий чемпион и новый член программы. Готовь речь. — Речь?! — Элиан побледнел. — Я не умею говорить речи! Тома рассмеялся и хлопнул его по плечу. — Научишься. Я тебе помогу. Папа Ландо меня в детстве заставлял говорить речи перед гостями. Это было ужасно, но теперь я могу болтать без остановки. Видишь? — Он указал на себя. — Побочный эффект воспитания Ландо Норрисом. — Это не побочный эффект, — возразил Ландо. — Это полезный навык. Вот увидишь, Эли, через пару лет ты будешь стоять на сцене и благодарить фонд за поддержку, и у тебя получится отлично. А если нет, Тома будет стоять рядом и подсказывать слова. — Я не буду подсказывать слова, — заявил Тома. — Я буду держать плакат с надписью «Ты лучший». — Это тоже вариант, — согласился Ландо. Элиан рассмеялся. Он сидел на заднем сиденье машины, чувствуя, как его переполняет что-то огромное и светлое. Он был частью этого. Частью этой сумасшедшей, громкой, невероятной семьи и частью этого великого дела. И впереди у него был не только новый сезон Формулы 2. Впереди у него была целая жизнь, которую он теперь мог прожить не в одиночку. А рядом с теми, кто верил в него. И с тем, кто, возможно, верил в него больше всех. Теперь у него были крылья, которые не отнять.