вне зоны досягаемости

Комната в общежитии тонет в тишине. Ее нарушает лишь приглушённый гул города за окном и едва слышный скрип кровати, когда Атсуму ерзает на подушках, все никак не находя наиболее удобного положения. Ночь Осаки обволакивает его со всех сторон – густая, беспокойная и немного пьянящая. Он лежит на спине, закинув одну руку за голову, а другой снова и снова прокручивает между пальцев гладкий черный футляр. Наушники внутри абсолютно новые. Он не притронулся к ним с того самого момента, как Семи вложил их ему в руку вечер назад, прямо перед тем, как сесть на синкансэн до Токио. Призрак того мгновения до сих пор преследует Атсуму, оседая на коже фантомным жаром. Чужое дыхание, опалившее чувствительную раковину уха. Голос, опустившийся до низкого, бархатного шепота, который привычно скользнул вниз по позвоночнику, заставляя мелкую дрожь рассыпаться под кожей. — Новые наушники, — выдохнул тогда Семи, едва ощутимо мазнув губами по его виску. — Ты ведь жаловался, что потерял старые. А эти поддерживают пространственный звук. Надеюсь, тебе понравиться. Одного воспоминания оказывается достаточно, чтобы внизу живота медленно и вязко разлилось тепло. Атсуму сглатывает, большим пальцем щелкая крышкой футляра. Наушники блестят в свете прикроватной лампы – гладкие, дорогие на вид, обещающее нечто гораздо более интимное, чем просто музыка. Предательское воображение, как и всегда, не ждет разрешения. Оно тут же начинает рисовать слишком яркие и живые образы в голове. Голос Семи, скользящий по коже сзади, сверху, отовсюду и изнутри самих костей. То, как насыщенно это будет ощущаться, когда он окружит его целиком, пока призрачные руки не начнут касаться его тела также невесомо, как и во время бесчисленных ночных разговоров. Пульс Атсуму учащается и отдается беспокойным барабанным боем под ребрами. Тело возбуждается от одной только мысли, а член слегка дергается под свободной тканью спортивных штанов. Тихо выругавшись в пустоту комнаты, Атсуму тянется к телефону. Звонок соединяется на втором гудке. — Хей, уже соскучился? — голос Семи звучит ясно и тепло, с привычной ленивой насмешкой. Даже через обычный динамик телефона сегодня он слышится иначе, как горький шоколад, тающий на языке. Атсуму в ответ тихо смеется, стараясь звучать непринужденно, несмотря на жар, стремительно поднимающийся по затылку. — Типа того. Хотел проверить твой пафосный подарок. Убедиться, насколько они на самом деле хороши. Атсуму подключает наушники к телефону и вставляет их в уши. Мир вокруг мгновенно перестает существовать, сужаясь до размеров черепной коробки, а следующие слова Семи расцветают в этой образовавшейся пустоте. Ближе, насыщеннее и пугающе осязаемо. — Они хорошие, не сомневайся, — в его тоне заметно сквозит самодовольная ухмылка. — Но ты ведь позвонил не для того, чтобы поболтать о технических характеристиках, правда? У Атсуму перехватывает дыхание. Качество звука годно до неприличия. Каждое едва уловимое изменение интонации Семи обвивается вокруг него, словно холодные пальцы, ласкающие нервы. Кажется, слова касаются затылка, скользят вниз по изгибу шеи и... — Они… и правда хороши, — выдыхает Атсуму, с легкой хрипотцой в собственном голосе. — Просто пиздец как хороши. На том конце повисает секундная пауза, сменяющаяся тихим смешком. Таким понимающим и слишком довольным. — Вот как? Слова текут сквозь пространственный звук, подобному густому дымы в закрытой комнате. Они плавно перетекают из одной стороны в другую, задерживаются у основания черепа и оседают где-то за ухом. Будто Семи наклоняется ближе и приоткрывает губы, чтобы позволить следующей фразе невесомо скользнуть по коже. Бедра Атсуму непроизвольно сжимаются, и внизу живота вспыхивает острая и горячая искра возбуждения. Разговор тянется, как вода, ускользающая сквозь пальцы, легко и поверхностно – привычный обмен словами, который происходил у них уже сотни раз. Новости с тренировок, затяжные токийские дожди, бесконечная бумажная волокита и планы на грядущие выходные. Ничего особенного. Ничего такого, от чего кожа могла бы ощущаться слишком тесной для собственного тела. И все же каждое слово Семи доходит до него, окутанное бархатом и дымом. Пространственный звук превращает эту банальную повседневность в нечто непристойное. Низкий тембр Семи не просто достигает слуха – он кружит вокруг, ласкает чувствительное место прямо под челюстью, задерживается у затылка, как намеренно медленный кончик пальца. Атсуму почти чувствует на вкус отличный от собственного акцент, цепляющийся за гласные Семи спустя годы, прожитые в Токио. Как будто Семи лежит рядом с ним на кровати в общежитии, а его губы парят в сантиметре от уха, а не находятся за проклятые сотни километров отсюда. В зоне паха настойчиво пульсирует, прижимаясь к ткани спортивных штанов, а в животе медленно сворачивается тугое и расплавленное тепло Атсуму сглатывает, стараясь удержать голос ровным: — Работа кажется отстойной. Сильно устал? Семи коротко мычит, и этот звук разливается вокруг Атсуму, начиная свой путь слева, а потом лениво перетекает вправо, чтобы по итогу осесть где-то глубоко в груди. — Бывало и похуже. Слова скользят по коже, словно шелк по оголенным нервным окончаниям. Дыхание снова сбивается, в попытке угнаться за глухим барабаном, заменившим биение сердца. Успокойся. Возьми себя в руки, черт возьми. Только вот взять себя в руки получается только в буквальном смысле, потому что эта самая сраная рука уже осторожно откладывает телефон в сторону, чтобы с тихим скрипом открыть ящик прикроватной тумбочки. Пальцы смыкаются на маленьком флаконе, а щелчок крышки раздается слишком громко в повисшей тишине. Последующий смешок Семи звучит мягко и понимающе, будто тот видит каждое его движение даже сквозь разделяющее их друг от друга расстояние. — Устраиваешься поудобнее, Атсуму? Атсуму же пытается звучать беспечно, но успешно промахивается на целую милю. — Просто… подушки поправляю. Спина затекла сидеть в одном положении. Большие пальцы цепляются за резинку штанов и белья, чтобы стянуть их вниз по бедрам одним движением. Прохладный воздух касается разгоряченной кожи, когда уже покрасневший член оказывается на свободе, слегка изгибаясь к животу. Атсуму выдавливает на ладонь щедрое количество смазки и медленно обхватывает себя пальцами, от чего из горла вырывается шумный и дрожащий вздох. Голос Семи опускается еще ниже, вплетаясь в пространство, как секрет, произнесенный в темноте: — Я слышу, как изменилось твое дыхание. Пальцы Атсуму сжимаются крепче, и большой палец лениво обводит влажную головку, распределяя скользкий гель круговыми движениями. Ощущения распускаются горячей и текучей волной внутри, отражая нарастающую сладость, которую разливает по венам спокойный голос Семи. Атсуму прикусывает губу, пытаясь подавить стон, грозящий вырваться наружу. Комната кажется теснее, а воздух становится гуще. Будто сами стены склоняются ближе, прислушиваясь к их разговору. Голос Семи продолжает лениво плыть по пространству то обжигая изгиб за ухом Атсуму, то плавно скользя вниз, к центру груди, как призрачные пальцы, медленно очерчивающие рельеф мышц. — Знаешь, о чем я думаю с тех пор, как уехал? — бормочет он, спокойно и неторопливо, как будто просто комментирует погоду. — О том, как ты выглядел, раскинувшись на постели в последнюю ночь… И как изо всех сил старался не издать ни звука, чтобы никто из ребят тебя не услышал. Хватка Атсуму судорожно сжимается вокруг члена. Он проводит рукой вверх, надавливая большим пальцем под головкой, и по позвоночнику пробегает сладкая дрожь. Наушники превращают дыхание Семи в нечто живое – вдохи, скользящие вдоль ключиц, выдохи, разливающиеся жаром внизу живота. Атсуму сильнее кусает губы и непроизвольно подается бедрами навстречу собственному прикосновению, прислушиваясь к каждому шороху в ушах. — Сегодня я бы начал с твоей шеи, — продолжает Семи, понижая тон до того идеального тембра, который всегда так легко выводит Атсуму из себя. — Прямо под ухом. В том самом месте, от которого у тебя всегда идут мурашки. Движения Атсуму становятся все более уверенными и решительными. Влажный звук скольжения кожи о кожу заполняет собой каждую короткую паузу между фразами Семи. Лихорадочный жар расходится по телу медленными и тягучими волнами, сворачиваясь тяжелым узлом между ног. Каждый слог, срывающий с губ Семи, обволакивает его, сжимает со всех сторон в тесные тиски, пока границы реальности не начинают размываться. Пока не начинает казаться, будто тот действительно находится прямо здесь. С ощутимым весом, прижимающим его к матрасу, горячим дыханием, обжигающим шею и щекочущими прядями волос, спадающими на оголенное тело. Голос в наушниках становится тише, и бархатистая гладкость сменяется на что-то более темное и насыщенное. — А потом я бы постепенно опускался ниже. Вдоль груди и живота, пока ты сам не начнешь выгибаться мне навстречу. Атсуму мычит, а свободная рука цепляется за простыни так сильно, что белеют костяшки. Влажный член пульсирует в его хватке, и каждое движение отзывается вспышками чистого удовольствия, пробегающими вверх по позвоночнику. Пространственный звук служит как чертовым проклятием, так и райским наслаждением, позволяющим заживо утопиться в чужом голосе. Низкий, сдавленный стон все-таки срывается с его губ, прежде чем он успевает его сдержать. На другом конце повисает короткая пауза. — У тебя там все в порядке? — вопрос звучит почти невинно, но с безошибочно узнаваемой ухмылкой, скрывающейся за ним. — Кажется, ты немного… занят. Дыхание Атсуму становится тяжелым и прерывистым. Грудь судорожно вздымается, пока он все быстрее поглаживает себя рукой, подаваясь бедрами навстречу каждому скользкому движению. Голос выходит хриплым и надломленным, когда он просит: — Просто… продолжай говорить. Слова вырываются как откровенное и жадное признание. Тьма за закрытыми веками Атсуму превращается в бархатное полотно. Огромное и бесконечное, на котором каждое слово Семи ложится яркими, беспорядочными мазками. Тихий смешок скользит по пространству, словно жидкая тень. Перетекает от одной стороны черепа к другой и опускается ниже, чтобы обвиться вокруг основания позвоночника. — Продолжать? Хочешь услышать, как я медленно развел бы твои бедра? Как раскрыл бы тебя перед собой, чтобы увидеть, как тебя подрагивает лишь от одного моего голоса? Ладонь Атсуму двигается быстрее, обхватывая член. Каждое движение все глубже затягивает его в дурманящий туман, и наслаждение туже сворачивается в животе, заставляя задыхаться как от обвившейся вокруг горла змеи. Он откидывает голову на подушку, обнажая горло перед пустым воздухом. В идеальной темноте перед глазами расцветают желанные образы: пепельные волосы Семи, спадающие ему на лоб, пока тот стоит на коленях между разведенных ног Атсуму. Его горячий, влажный рот и язык, поглощающий его с намеренной и сводящей с ума медлительностью. Сойти с ума кажется довольно просто, когда Атсуму почти физически ощущает фантомное касание зубов к внутренней стороне бедра и сильные руки, что удерживают его ноги, не позволяя слишком жадно гнаться за удовольствием. Еще один глухой, надрывный стон пытается вырваться из груди, ломаясь на выдохе. Атсуму кусает губы, но острая вспышка боли лишь сильнее разжигает огонь, ленивым ядом растекающийся по венам. Намертво вцепившиеся в простыни пальцы немеют, позвоночник выгибается дугой, пока ритм кулака становится все более отчаянным. От резких, скручивающихся толчков судорожно поджимаются пальцы на ногах, а рваное дыхание окончательно срывается на короткие, жадные стоны. Голос Семи же остается до безумия спокойным, почти невозмутимым, даже когда его слова становятся все откровеннее и грязнее: — Тогда я бы толкнул в тебя палец, одновременно заглатывая твой член глубоко в горло. Подогнул бы его так, чтобы найти ту самую точку, от которой у тебя в глазах заблестят звезды. Ты бы выглядел чертовски красиво, задыхаясь от собственных стонов и пытаясь молчать, пока я беру тебя без остатка. Атсуму откровенно и по блядский кроет. Объемный звук превращает каждый слог в прикосновение. Бархатный голос оглаживает низ живота, дразняще скользит по чувствительной головке и согревает промежность, точно невесомая, но теплая ладонь. Все тело гудит в унисон, кожа горит и покрывается мурашками от малейшего порыва воздуха, а из члена на пальцы безостановочно выделяется скользка влага. Давление внутри безжалостно нарастает. Бедра дрожат, и тяжелая приливная волна собирается где-то под ребрами, готовая сорваться и затопить его в любую секунду. — Я... я уже близко, — заплетающимся языком шепчет Атсуму. — Эйта... блять, я так близко... — Остановись. Это единственное слово резко прорезает вязкий туман, заставляя замереть. Господи, твою же мать. Рука Атсуму застывает на полпути, пока пальцы все еще крепко сжимают пульсирующий от предвкушения член. С искусанных губ срывается раздраженный, полный разочарования всхлип. Тело кричит и требует пощады, в то время как властный голос Семи продолжает окутывать его со всех сторон, подобно туго натянутому поводку. Жестокий запрет сладостно, но беспощадно обжигает, оставляя его балансировать на самом краю обрыва. Дрожащая пропасть, где удовольствие граничит с болью, от падения в которую его удерживает одно лишь бормотание в ушах: — Умеешь же быть послушным, когда захочешь. Дурманящая похвала плывет сквозь пространство, словно шелковые ленты, медленно скользящие по обнаженной коже. Сначала по внутренней стороне бедра, затем вверх по хаотично вздымающейся груди, чтобы в конечном итоге собственнически обвиться вокруг горла. Дыхание Атсуму вырывается рвано и поверхностно. На висках выступают капли пота, лениво стекающие по шее, будто он только что отыграл изнурительный розыгрыш на площадке. Бедра дрожат от усилий оставаться неподвижным, ведь мышцы сводит от невыносимого желания толкнуться вверх, навстречу собственному кулаку. Хочется догнать освобождение, которое так жестоко дразнит его, оставаясь недосягаемым. Хочется наполнить кислородом легкие, но каждый жалкий выдох выходит безмолвной мольбой, проглоченной за стиснутыми зубами. А голос в наушниках все продолжает рисовать яркие картины в стремительно плавящимся мозгу: — Я бы держал пальцы глубоко внутри, медленно разводя их и растягивая тебя, пока твой голос окончательно не сорвется. Ты ведь не сможешь молчать вечно, Атсуму. Не умеешь ты держать рот на замке. Атсуму безнадежно пытается соображать. Перед глазами плывет муть, бесформенные вспышки и призрачные образы его опьяневшего мозга. Того самого мозга, который сейчас заставляет выгибаться в конвульсиях и свободной рукой крепко зажимать рот, чтобы заглушить жалобные стоны, рвущиеся из горла. Потому что даже в вытраханном через динамик телефона состоянии, Атсуму просто так не сдастся. Черта с два он позволит самодовольно наслаждаться тем, что от одного лишь голоса у него так сильно сносит крышу. Сейчас он будет молчать и держать рот на замке, даже если все тело безмолвно ноет, лихорадочно повторяя имя Семи. Проходит несколько секунд, длинною в целую вечность, прежде чем голос в наушниках смягчается, переплетаясь с снисходительным весельем: — Продолжай, — говорит Семи, снимая с него невидимые оковы. — Прикоснись к себе снова. Атсуму не колеблется. Надломленный стон все же позорно вырывается из горла, когда кулак снова начинает двигаться. Прикосновения мгновенно становятся жадными и настойчивыми – тугие, скручивающиеся рывки, от которых за веками взрываются звезды. При каждом движении вверх он сжимает головку сильнее, размазывая большим пальцем капли смазки, и дергает бедрами навстречу руке в коротких толчках. Наслаждение накатывает быстро и безжалостно. Приливная волна, копившаяся слишком долго, чтобы ее можно было сдержать. Спина Атсуму выгибается над кроватью, когда сознание топит в ослепительном экстазе. Струи спермы разливаются по его пальцам и животу, оставляя на разгоряченной коже влажные, небрежные разводы. Он сильнее вдавливает основании ладони в рот, пытаясь задушить протяжной стон, но тот все же вырывает наружу ломанными и дрожащими кусками. Мир сужается до раскаленного блаженства и грохота собственного сердца в висках. Долгие мгновения после Атсуму обессилено лежит на скомканных простынях. Грудь судорожно вздымается, пока тело все еще подрагивает от отголосков оргазма. Затуманенный разум парит где-то над опустошенным телом, дрейфуя на остаточных волнах удовольствия, не в состоянии разобрать слов, превратившихся в далекий гул в ушах. Атсуму сглатывает, в попытках смочить пересохшее горло. Чистой рукой убирает влажные пряди со лба, путаясь пальцами в растрепанных волосах, чтобы уставиться в потолок и выдохнуть: — Ты... ты что-то сказал? — голос хрипит, звуча едва громче шепота. — Я просто... Боже, ни черта не расслышал. Пальцы вслепую тянутся к прикроватной тумбочке и неуклюже хватаются за край коробки с салфетками, пока ему наконец не удается вытащить несколько штук. Мягкий шорох бумаги звучит до смешного громко в наступившей тишине, контрастируя с затяжным грохотом пульса в ушах. — Я спросил, как ты себя чувствуешь. — ровный голос возвращается, неторопливо пробираясь сквозь пространство, чтобы покрыть мурашками сверхчувствительное тело. От такой откровенной заботы в груди дурной нежностью щемит сердце, и Атсуму выдыхает короткий смешок, проводя салфетками по испачканному животу. Даже такое поверхностное действие заставляет тело дернуться, отдаваясь слабой и приятной дрожью в нервах. — Как я себя чувствую? — повторяет он, напуская на себя привычный сарказм, даже если уголок губ невольно ползет вверх. — Прекрасно, просто супер. Захуительно, если честно. Так приятно, что ты беспокоишься, мистер “жди разрешения”. Липкие свидетельства его недавнего удовольствия исчезают в скомканных салфетках, когда Атсуму начинает вытирать и руки. Такое простое и не требующие усилий движение помогает заземлиться, постепенно возвращая его обратно в полумрак общежитской комнаты. Чертовы наушники теперь же кажутся благословением свыше, позволяющим любимому голосу баюкать его со всех сторон. Благодаря им тихий смешок Семи доносится не откуда-то издалека, а ощущается как что-то осязаемое. Как теплое дыхание, ласкающее затылок, как низкая вибрация, уютно устроившаяся в груди, словно ладонь, лежащая прямо на сердце. Атсуму слышит слабую улыбку в каждом слове, улавливает следующий за ней выдох и едва заметное изменения в дыхании, когда Семи откидывается на спинку кресла где-то там, у себя в Токио. Каждая мельчайшая деталь обволакивает размякшее тело, точно мягкое одеяло, и конечности тяжелеют, утопая в измятой постели. Атсуму глубже зарывается в подушки, небрежно закидывает руку на глаза и позволяет сладкому послевкусию накрыть его с головой, пока голос Семи проплывает сквозь темноту за сомкнутыми веками. Вслух он этого не говорит – может и никогда не скажет – но тепло, затопившее грудную клетку, опасно приближается к чему-то гораздо хрупкому, чем просто похоть. К чему-то, от чего перехватывает горло, а пальцы крепко цепляются за простыни, пытаясь удержать это чувство рядом, прежде чем оно окончательно ускользнет от него. Следующие слова Семи звучат тише, с приторной и разъедающей сердце нежностью: — Ты еще со мной, Атсуму? Он сглатывает, в попытке проглотить вставший в горле внезапный прилив чувств, и позволяет тишине растянуться еще на один удар сердца, прежде чем ответить. Разговор плывет лениво, словно дым догорающей свечи. Легко, непринужденно, укутывая уютной тяжестью чего-то бесконечно родного. Они говорят обо всем и ни о чем одновременно: об особом ритме ночных токийских поездов, о том, как тихо становится в общежитии по выходным, о полузабытой истории с бездомной кошкой, поселившейся возле съемной квартиры Семи. Слова льются без спешки, увлекая их за собой в плавное течение, пока расслабленное тело Атсуму все глубже погружается в матрас. В конце концов это же течение возвращает их обратно в настоящее. — Похоже... ты доволен наушниками. — замечает Семи с тихим удовлетворением, мягко расцветающим у Атсуму в голове. Теперь в его словах нет насмешки – только спокойный и всезнающий тембр, который, казалось, всегда видит его насквозь. Атсуму даже и не думает ничего отрицать. — Ага, еще как, — из горла вырывается довольное мычание человека, который уже давно прекратил всякое сопротивление. — Надо будет как следует отблагодарить тебя, как только приедешь. Конечности кажутся вялыми, и Атсуму неохотно возится в постели, натягивая на себя одеяло до самого подбородка. Телефон укладывается на подушку и тускло светит перед глазами фотографией, сделанной еще на одном из их самых первых свиданий. Объемный звук окутывает его целиком и полностью, обнимая невесомыми руками, до которых в реальности до треска в ребрах невозможно дотянуться. — Расскажи мне еще что-нибудь, — бормочет Атсуму, тяжелеющим голосом от первых глотков сна. — Что угодно. Просто... говори. Я бы мог слушать тебя вечность. На секунду повисает пауза. А затем тихий выдох Семи легонько касается раковины уха, как кончики пальцев, ласково обводящие линию челюсти. — Вечность – это очень долго, Атсуму, — негромко отзывается он. — Но хорошо. И Семи продолжает говорить. Ровно и неторопливо, рисуя мимолетные картины самых обыденных вещей. Цвет токийского неба этим вечером, бесконечный гул оживленных улиц, мелодию, которую он бессознательно напевал себе под нос весь день. А Атсуму слушает всем телом, пока тоскливое и щемящее в своей сладости тепло в грудной клетке разворачивается все сильнее. Ему так ужасно хочется, чтобы Семи был здесь – осязаемый и теплый, прогибающий матрас реальным весом своего тела и согревающий висок настоящим дыханием. Наушники делают это расстояние выносимым. Превращают отсутствие в присутствие, сжимают проклятые километры в интимное пространство между одним ударом сердце и следующим. Веки становятся все тяжелее, а мир за пределами одеяла размывается в туманной дымке. Голос в ушах продолжает звучать, каждым словом вплетаясь в темнеющие края его сознания и мягко увлекая его все ближе ко сну. Дыхание Атсуму замедляется, становится глубже, пока единственными звуками в комнате не остаются едва слышный шорох простыней да любимый, низкий тембр, следующий за ним в темноту.