О лилиях и львах

Постоялый двор «Железная шпора», август 1403 Бой начинается с ног. Так учил капитан Бернард — после того, как в сотый раз укладывал Яна в грязь лицом. Глаза лгут не хуже слов. Ноги — никогда. Поэтому, когда Индржих выходит во двор, он смотрит не в лицо противника. Он смотрит вниз. Стойка широкая, самоуверенная, но корпус смещён влево — держит вес на одной ноге. Старая рана? А этот кусок стали, что он обнажил — зазубренный, с заусенцами. Хрупкий. Один хороший удар — и треснет, как плохо закалённое железо. Рукоять дорогая, но клинок не годится даже хлеб резать, как сказал бы отец. Меч человека, который предпочитает, чтобы грязную работу за него делали другие. Волк без зубов. Посмотрим, умеет ли он хотя бы рычать. — И это слава, которую он обещал? — Индржих обращается к ближайшему бандиту, игнорируя капитана. — Следовать за трусом, который вяжет детей, чтобы те не могли дать сдачи? На миг во дворе воцаряется тишина. Взгляд Индржиха перебегает с троих разбойников слева — булава, топор и короткий меч — к группе из пяти человек у входа в корчму, а затем к двоим, стоящим справа от капитана — всадникам, которых они видели раньше. «Сейчас бы самое время», — думает Индржих, как вдруг… Стрела вонзается в бедро разбойника, стоящего рядом, и тот валится наземь. Вопль его разрывает тишину. Он хватается за пробитую ногу, под которой начинает расползаться тёмная лужа крови. — Лучники! — кричит кто-то. — Сучьи дети! К оружию, трусы! — рявкает Ондржей, вскидывая клинок и делая шаг вперёд. Индржих поднимает меч, готовый к удару. Пальцы сжимают рукоять — и в ту же секунду другой бандит бросается на него. Стрела вонзается разбойнику прямо под воротник. Отличный выстрел. — Я бы дважды подумал на твоём месте, — говорит Индржих, когда один из конников хватается за саблю. — У нас лучники и на крыше, и за воротами. Рука замирает — всего на миг — но этого достаточно. — Будь я на твоём месте, — говорит Индржих, перешагивая через умирающего, — я бы собрал пожитки, убрался подальше от города и нашёл капитана, который способен доказать свою доблесть. Он опускает взгляд, чтобы не наступить на кровь, и замечает блеск серебра: одна монетка выкатилась из кармана убитого, когда тот упал. Новенькая. Сначала Якуб вкладывает ему в ладонь серебряный грош, теперь это… Подозрительно похоже на добычу из Влашского двора. Кто-то снабжает серебром эту банду. И Индржих знает, у какой твари оно было в последний раз. У того самого ублюдка, который приказал пражскому ополчению вытащить серебро из Сухдола и уехать с ним до прихода Йоста. Индржих решается на блеф: — Якуб тоже сбежал — когда наши парни до него добрались. Несколько бандитов удивлённо переглядываются. — Чушь собачья, — цедит Ондржей сквозь зубы. «Колеблется», — отмечает Индржих и заставляет себя рассмеяться. — Что? Думали, сможете сорить нашим серебром, вербовать деревенских дураков средь бела дня — и никто не заметит? Вы хоть знаете, кто снабжает вас грошами? Пятеро у дверей корчмы мрачно переглядываются. Похоже, «стая» Ондржея не такая уж и сплочённая. Индржих довольно улыбается, заметив, как первый из них перепрыгивает через забор и исчезает во тьме. — Ты кто такой, щенок? — рычит Ондржей — в голосе его уже слышится неуверенность. Взгляд Индржиха скользит за плечо капитана — четверых у дверей уже нет. Победная ухмылка трогает губы. «Горит сарай — гори и хата», — думает он и говорит: — Я тот, чей господин желает вернуть своё серебро. Так что скачи в Троски и передай пану Бергову — пусть платит по счетам. В глазах главаря мелькает узнавание — а затем всё происходит очень быстро. Разбойник, стоявший рядом с тем, которого подстрелил Ян, первым теряет самообладание — роняет меч и обращается в бегство. Это будоражит капитана — и его тело, сжатое как пружина, распрямляется: годы тренировок и повторений берут верх, и его клинок со свистом летит вперёд. Индржих покрепче перехватывает рукоять меча Рацека и разворачивается навстречу удару — как раз в тот момент, когда один из всадников хватается за кривую саблю… Очередная стрела со свистом пронзает воздух и вонзается ему в лицо, как раз когда клинок Ондржея со звоном обрушивается на меч Индржиха. Ну и здоровенный же, зараза! Удар отдаётся вибрацией в руках, Ондржей вкладывает в него всю силу, скрещивая клинки в мёртвом захвате. Сталь скрежещет о сталь. С медведем бороться бесполезно — пусть сам напорется на свою силу. Индржих уходит в сторону и бьёт ногой — в больную ногу противника. Капитан ругается, хватка его слабеет, и Индржих со всего рахмаха бьёт навершием меча Ондржею в лицо. Капитан, пошатываясь, отступает. Шлем с лязгом падает на землю, а из разбитого носа хлещет кровь. Индржих замечает движение справа: второй всадник заносит саблю для удара. Индржих сжимает челюсть, вскидывая меч — но поздно. Он уже готовится принять удар, как вдруг… Тук. Влажный булькающий звук, руки мужчины взлетают к горлу — он хватается за стрелу, словно хочет выдернуть её. Сабля с лязгом падает на землю, разбойник заваливается вперёд, всем весом обрушиваясь на Индржиха. Проклятье. Тяжесть умирающего валит с ног обоих. Индржих спиной врезается в каменные плиты двора. Удар выбивает воздух из лёгких, меч Рацека выскальзывает из руки и со звоном отлетает в сторону… — Индро! — с сеновала доносится панический крик. Позади раздаётся слабый удар, приглушённое ругательство и тяжёлые шаги, застучавшие по полу конюшни. Индржих, оглушённый падением, с трудом вдыхает, заставляя лёгкие работать. Он сталкивает с себя мёртвого бандита, но тот цепляется бригантиной за его гамбезон. Ондржей, по лицу которого течёт кровь, вытаращив безумные глаза, надвигается на него с занесённым тупым мечом. Индржих отползает, нашаривая в грязи меч, как вдруг… Ян с разбегу врезается в разбойничьего главаря, сшибая с ног. Они падают на труп одного из наёмников, сплетаясь в клубок, и на мгновение Индржих снова не может вдохнуть. Влажный хрип, приглушённый вскрик. Господи, только бы не напоролся на меч… Некогда паниковать. Он вскакивает на ноги, хватает меч Рацека и разворачивается… И замирает, увидев, как Ян поднимается с разбойника и выдёргивает кинжал из его горла. Ондржей бьётся на земле, изо рта хлещет кровь, в глазах — ярость и неверие. Затем его пробивает судорога, и взгляд стекленеет. Ян тяжело дышит, тихо цедит «ублюдок» и дрожащей рукой вытирает лоб, оставляя на нём широкий кровавый след. Один из батраков уже развязывает пленников и поднимает их на ноги. Все четверо торопливо скрываются в темноте. Индржих, едва переставляя ноги, подходит к Яну — сердце готово выпрыгнуть из груди, — разворачивает его и осматривает: нет ли порезов, дыр на одежде, следов крови, не принадлежащей мёртвому бандиту. Руки замирают. — Какого чёрта? — в голосе Индржиха гнев, пальцы сжимают тунику Яна. — Я в порядке, Индро, — выдыхает Ян и засовывает кинжал в ножны. — И плечо нормально. Просто стрелы закончились. — В порядке? — фыркает Индржих. — Без кольчуги! Даже сраный гамбезон не надел! Мне благодарить тебя за то, что ты не кинулся на этого ублюдка голым? Уголок губ Яна дёргается. — Не волнуйся, Индро. Он не в моём вкусе, — смеётся этот болван. Индржих разрывается между желанием придушить Яна и поцеловать его. — Ты идиот. Ещё раз так сделаешь — я закую тебя в кандалы и потащу в Ратае, — рявкает Индржих. Ян округляет глаза и уже собирается открыть рот… Но Индржих притягивает его к себе, выжимая воздух из лёгких, чтобы тот замолчал, и утыкается лицом в изгиб его шеи. Потому что как иначе? Этот капризный, избалованный панич, может, и головная боль, но теперь он — его головная боль. — Балда, — шепчет Индржих, крепче сжимая его, и плевать ему на то, что их могут увидеть, будь то деревенский корчмарь или разбойник.

***

Как оказалось, мёртвые разбойники приносят хорошую прибыль. Не прошло и часа после ночной схватки, как появились первые местные: батраки, передумавшие становиться наёмниками, добежали до деревни и растрезвонили новость. Теперь мёртвые бандиты гниют в канаве под тонким слоем земли, награбленное добро возвращено владельцам — или тем, кто выдаёт себя за таковых, — а трактирщик откупорил две бочки вина в честь праздника. И несмотря на поздний час, в «Железной шпоре» яблоку негде упасть. Индржих подавляет зевок, прихлёбывая из кружки, и слушает уже третью историю о том, как банда Ондржея обобрала до нитки какую-то деревушку. Бесконечная вереница крестьян жаждет услышать все подробности о жестоком конце разбойничьего капитана — и воочию увидеть своего спасителя: пана Яна Птачека — отныне местного героя. Индржих делает ещё глоток и качает головой, не зная, смеяться ему или злиться. Потому что его пан сидит в центре корчмы, окружённый почитателями, и распускает хвост, как павлин. А вся их затея с тем, чтобы залечь на дно и не привлекать лишнего внимания, — забыта как вчерашний день. — Благослови тебя Господь, пан рыцарь, — говорит пожилой крестьянин, поднимая кувшин над кружкой Яна — которую Индржих за весь вечер ни разу не видел пустой. — Биланы запомнят твой подвиг! — Храбрый убийца волков! Да ещё и своего оруженосца спас! При этих словах Ян одаривает его через всю комнату взглядом, и Индржих с ностальгией вспоминает их драку в корчме Ратае. Господи, ну и кашу они заварили. Но Индржих почему-то всё равно улыбается. Корчмарь подходит к нему и наполняет его кружку: сегодня им не нужно платить за ночлег, а их вещи теперь ждут в лучшей комнате постоялого двора. Потом предлагает добавки троим деревенским мужикам, сидящим за столом Индржиха. Когда один из них платит за пиво, Индржих замечает в кошельке корчмаря блеск новенького серебра. Похоже, разбойники всё-таки заплатили ему за хлопоты. Монетами пана Отто Бергова. Зачем этому негодяю тратить серебро из Влашского двора на третьесортного бандита? Чтобы тот донимал деревенских мужиков под Кутна-Горой? Королевский камергер — скользкий, как угорь, — всегда представлялся Индржиху человеком, мыслящим масштабно. От командования пражским ополчением до поддержки Ондржея и ему подобных? С какой целью? Об этом стоит поговорить с Яном — когда он протрезвеет и пресытится всеобщим вниманием. Так что, возможно, к следующей Пасхе управимся, думает Индржих, усмехаясь в кружку. Дверь открывается, и внутрь вливается ещё больше народу. Пора закругляться. Ему хочется выехать завтра пораньше — до того, как имя Яна разлетится по окрестным деревням. И, желательно, до того, как этот Якуб узнает о судьбе своих подельников. Индржиху и без того хватает забот: нужно постоянно оглядываться на Эрика — не хватало ещё обзавестись новым врагом, не разобравшись со старым. Он допивает пиво, прощается с мужиками и идёт к лестнице. На полпути к спальне позади него раздаются шаги, и Индржих усмехается: его очаровательный панич слишком предсказуем. — Индро, постой! — заплетаясь, зовёт Ян. В воздухе витает запах вина, пива и сена. — Дай я сперва проверю комнату на предмет разбойников — вдруг мне придётся тебя спасать. Чужая рука слегка касается спины Индржиха, скользит ниже, задевая ягодицу, — и с весёлым смешком Ян проскальзывает мимо него к двери. Святые подштанники… Только этого не хватало. Пьяный Ян в корчме, битком набитой народом, со стенами толщиной в пергамент. Может, стоит заранее оседлать Сивку и разведать пути к отступлению? С чувством тревоги — и, надо признаться, с неоспоримым трепетом внизу живота — он следует за ним. Комната приятно удивляет — лучше любой, что он видел в иных корчмах. Довольно просторная, с дубовой кроватью под балдахином, узкой лежанкой и маленьким окном, выходящим во двор. Здесь есть и добротный стол, и сундук, и жаровня. Прямо под ними — общий зал, и тепло от большого очага поднимается сквозь половицы: к утру их одежда будет сухой и тёплой. Стены выбелены, а жена трактирщика даже разбросала по полкам травы — судя по запаху, лаванду и розмарин. — Ну, хотя бы не сеновал, — говорит Ян, окуная руки в кувшин с тёплой водой и принимаясь умываться. Индржих качает головой и стягивает с себя перепачканную грязью и кровью одежду — им нужно будет найти баню или хотя бы место, где можно постирать вещи. После Яна он умывается и, вытирая лицо, видит, что захмелевший пан уже развалился на кровати, раскрасневшись до кончиков ушей. На его губах появляется знакомая озорная улыбка. Господи, помилуй. Ему снова придётся быть голосом разума в их дуэте. Если он не сможет обуздать Яна, они уедут в Ратае, и пол-Богемии будет судачить о рыцаре, чьи стоны перекрывали шум бури. — Ты понимаешь, что мы сегодня совершили? — спрашивает Ян, похлопывая ладонью по кровати, будто подзывая кота. — Спасли пару мальчишек и образумили двух неудачников, свернувших на кривую дорожку? — Индржих достаёт из мешка более-менее чистую рубаху, натягивает её и садится на кровать рядом с Яном. — Чего? А… Ну да. Это тоже, — говорит Ян. — Но мы и мою задачу успешно выполнили. — У тебя была задача? — хлопает глазами Индржих. — Ты что, не помнишь? — он пододвигается, упирается локтем в грудь Индржиха, а подбородок кладёт на ладонь. Свободной рукой он начинает теребить край его рубашки. — Я ведь рассказывал тебе про мою идею с вольными рыцарями. А что ещё делать странствующему рыцарю, как не путешествовать, восстанавливать справедливость и вдохновлять поэтов на баллады? — Про тебя уже сложили балладу? — Пока нет, но местные уже поговаривают о пане Яне с Сеновала, — смеётся Ян слишком громко, воодушевлённо. — Господь Всемогущий… Лицо Яна раскраснелось, глаза горят. Он похож на красивый витраж в богатом соборе, когда свет проходит сквозь него, и весь мир окрашивается в яркие цвета. Каменные плиты, деревянные скамьи и все обыденные вещи на миг становятся волшебными. Может, именно это и привлекло Индржиха в нём — тогда, когда он, спасаясь от пепла и разрушений, встретил этого странного панича, одновременно невыносимого и великолепного. Того, кто озаряет всё вокруг, когда он в хорошем настроении. А сейчас он явно в настроении. Ухмыляясь, как чёрт на исповеди, молодой шляхтич подтягивается, перемахивает ногами и седлает бёдра Индржиха. Прежде чем тот успевает что-то сделать, Ян уже скользит руками под его рубаху. — Ян, затея дурацкая, — шипит Индржих. — Надо пользоваться моментом. В кой-то веки мы лежим на настоящей кровати! Ну же, Индро! Индржих хватает Яна за предплечья, пытаясь остановить его порыв, стараясь при этом сохранить серьёзное лицо. — Ты пьян в стельку. И слишком много шумишь. Здесь стены тонкие. Ян наклоняется и целует его. От него пахнет пряным сеном и вином; губы мягкие, нетерпеливые. Господи, ну почему ему так трудно отказать? Чуть отстранившись, Ян начинает двигать бёдрами. — Тебе понравилось, Индро? — спрашивает он хриплым голосом, ни на чуть не сбавляя громкость. Са́кра. Но Индржих уже не в силах его остановить. — То, что мы делали у костра… тебе понравилось? Индржих кивает, не успевая подумать, — и по раскрасневшемуся лицу Яна расползается довольная улыбка. — Мне тоже понравилось. Я не был уверен, что понравится. Но мне было так хорошо, когда ты делал это для меня… — Ян придвигается ближе, опускаясь ниже и медленно покачиваясь на коленях Индржиха. Дыхание сбивается, и он продолжает: — Сколько ещё мне ждать, Индро? Я боюсь, что не выдержу. — Что? — Индржих закусывает губу. Он и сам не выдержит, если Ян продолжит в том же духе. Тот упирается ладонями в матрас, берёт руку Индржиха и с размаху кладёт её на упругий изгиб своей задницы, срываясь на стон. Чёрт возьми, он должен остановить его, пока всё не зашло слишком далеко. Но Ян подаётся вперёд, выгибаясь сильнее, губы его дрожат в полураскрытой улыбке, а взгляд — такой густой и тягучий, что заставил бы и змея-искусителя в райском саду покраснеть. — Пожалуйста, Индро… покажи мне. Я хотел этого ещё с Сухдола, — он понижает голос до шёпота. — Я никогда не пробовал. А теперь хочу тебя так сильно, что это почти невыносимо. О-о. Индржих сглатывает. Вот это… неожиданный поворот. Разве он не?.. — Ты… ты ведь раньше только с женщинами был, да? Ян хихикает, выдаёт «разумеется», всё ещё красный до ушей. Его слегка уводит в сторону. Индржих хмурится, прикидывая, как много из этого разговора Ян вообще вспомнит к утру. — Ладно, — он хватает Яна за бёдра, пытаясь утихомирить. — Разумеется, я бы согласился, если бы ты захотел. Но не здесь и не сейчас. Ян открывает рот — по лицу видно, хочет возразить, — но их прерывает звук: — Ааааах!.. Женщина. Оба разом поворачиваются к стене, у которой стоит кровать. Ещё один стон — на этот раз явно мужской, низкий и нетерпеливый. Глухой рык, женский сдавленный вскрик — и следом ритмичный стук, будто кровать бьётся по ту сторону стены. Ян упирает руки в боки и усмехается. — Видишь? Мы все здесь грешники. Не стоит так переживать из-за моих взглядов и подмигиваний. — Ян, мне кажется… — Надо ещё вина, — заявляет он, направляясь к двери. — С вином ты сговорчивее. — Сговорчивее? — Индржих секунду непонимающе хлопает глазами. Потом до него доходит. Ян уже открывает дверь — совершенно пьяный, раскрасневшийся и полуголый, — с явной выпуклостью в штанах, которую невозможно не заметить, даже если бы Господь ослепил всех в корчме, — и выходит в коридор. — Курва. Он срывается с кровати, чертыхаясь, и бросается следом. «Он меня в могилу сведёт», — думает Индржих, как раз когда ему удаётся схватить Яна за плечо и потянуть назад. Но он не рассчитывает свою мощь… Ян смотрит на него с удивлением, когда инерция сбивает их обоих. Индржих спиной врезается в стену с такой силой, что грохот разбудил бы и мертвеца, — а следом в его грудь влетает Ян. «Этот чертяка ещё и ухмыляется!» — не успевает опомниться Индржих, как оказывается прижат к стене: язык Яна уже у него во рту, а рука ловко скользит под брэ, приспуская их и бесцеремонно сжимая зад. Индржих пытается затащить Яна обратно в комнату, когда дверь соседней спальни распахивается… — Господь Всемогущий… — слышится знакомый голос. — Что за чертовщина тут творится? Ян замирает. Индржих теряет дар речи. Богута молча открывает рот. Взгляд его перебегает с раскрасневшегося лица Индржиха на руку Яна, мёртвой хваткой вцепившуюся в его голую задницу, и обратно. Моргает. Дважды. Боже, спаси нас и помилуй.