О лилиях и львах

Постоялый двор «Железная шпора», август 1403 Святые яйца… Череп трещит по швам… Что за пойло ему подсунул корчмарь вчера?.. Лучи утреннего солнца нещадно саднят по векам. Крепко зажмурившись, Ян вслепую шарит рукой по матрасу. Сбившееся в складки грубое льняное полотно прохладно на ощупь. Какое-то странное мокрое пятно… Ни тёплой ноги, к которой можно прижать холодные ступни, ни тихого храпа, ни запаха календулы... Должно быть, уже проснулся. Чересчур ответственный. Надо бы научить его панской привычке нежиться в постели после рассвета. Желательно под собой, думает Ян. Он сглатывает кислый привкус во рту, зарывается лицом в подушку и зевает. Затем трёт глаза и откидывается на спину. — Индро-о-о… — зовёт он, не открывая глаз, изображая умилительную беспомощность. — Индро, я умираю… Где твои спасительные поцелуи, когда они так нужны?.. Кашель, скрип стула по деревянному полу. — Он тебя не услышит. Я отослал его вниз, — говорит знакомый голос. — Уф… — возмущается Ян. — Ну и зачем, Богута? Позови его, пусть ве… Ян распахивает глаза. А затем вспоминает. Он медленно садится, заранее страшась того, что увидит. Напротив кровати — не той, на которой он спал, прильнув к Индро, — сидит отец Богута, откинувшись на деревянный стул, подпирающий дверь. Руки скрещены на груди, привычно весёлое выражение лица исчезло, под глазами залегли тени. Ян не ожидал встретить Богуту в чистилище — хотя, поразмыслив, как раз его и стоило ожидать. Очевидно же, что Ян погиб в схватке с разбойниками и очнулся здесь, перед ликом священника. Потому что всё происходящее с ним, без сомнения, — возмездие за его грехи. Богута вздыхает, качает головой и устало трёт переносицу. — Из всех безрассудств… — он умолкает, встаёт и швыряет Яну мешок. — Одевайся и спускайся в общий зал. — Ч-что ты собираешься делать? Богута медленно выдыхает, держа руки на поясе и глядя в сторону. — Собираюсь предать земле парочку грешников. О, курва. Ян смотрит, как Богута отодвигает стул, отпирает дверь и уходит. Секунду он сидит на кровати и тупо смотрит в пустоту. Он ведь… он ведь не расскажет Ганушу? Рацеку? Господи, Рацек. Мысль о том, что королевский гетман прознает про них, пугает похлеще чистилища. Эти пронзительные глаза, от которых ничего не ускользает. Язык, острый как нож. Если Богута расскажет Рацеку — всё кончено. Он отзовёт Индро, и Ян больше никогда его не увидит. Ледяной страх сжимает позвоночник, словно рука мертвеца. Ян не может этого допустить. Он соскакивает с кровати. Вытаскивает из мешка чулки, тунику и сапоги, второпях одевается. Пристёгивает к поясу кинжал и длинный меч — но замирает на мгновение, сжимая рукоять. Не глупи, Ян. Как ты объяснишь потом исчезновение священника? Особенно того, кто с тобой на короткой ноге? Можно, конечно, попробовать шантаж… Вот только Богута настолько равнодушен к собственным прегрешениям, что его просто нечем шантажировать. Вот именно. Кто он такой, чтобы судить их?! Вспомнив, что Индро сейчас внизу с ветераном Косова, который намеревается предать грешников земле, Ян вылетает в коридор и спешит вниз. Там Ян застаёт своего уже не такого тайного возлюбленного сидящим напротив Богуты за одним из столов: голова низко склонена над миской с похлёбкой, Индро увлечённо ест. Яна так и норовит улыбнуться — чтобы отбить у Индро аппетит, нужно, чтобы Судный день наступил раньше срока, — но тут Богута пронзает его взглядом и жестом приглашает сесть. Ян на мгновение задумывается, идёт к скамье, где сидит Индро — …хмурый взгляд Богуты становится ещё суровее… — и всё-таки садится рядом с ним. Скрестив на груди руки и глядя на священника в упор, Ян выдыхает: — Ты следил за нами? Это дядя тебя послал? Богута молча подзывает хозяина и заказывает похлёбку. Когда миска с пышущим варевом оказывается перед Яном, он сухо говорит: — Ешь. Силы понадобятся. Индро, доедая последние ложки завтрака, толкает его в бок. — Давай. Поскорее поешь — поскорее со всем покончим, — говорит он и стучит себя в грудь, пытаясь подавить отрыжку. Оба выжидающе смотрят на него, и Ян, вздохнув, отламывает кусок хлеба. — Во-первых, — говорит Богута, — нет, пан Гануш меня не посылал. Я был в Кутна-Горе по церковным делам. А во-вторых — Господи Иисусе! Вы что, рехнулись?! В битком набитой корчме?! Вы двое вообще в своём уме? Индро отпивает пива, не глядя на Богуту, и бормочет: — Гусь курице не указ, а? Стены тонкие с обеих сторон. Ян прячет усмешку в миску, но Богута остаётся невозмутим. — Я уже лишился наследства, если ты не забыл, парень. А он, — Богута кивает на Яна, — пока нет. А ты? Наследство не потеряешь, но держу пари, своей шеей ты дорожишь. Индро сглатывает. На лбу проступает знакомая упрямая складка. — Давай ешь, Ян, — вздыхает Богута. — Здесь не лучшее место для разговоров. Нам ещё предстоит немного пройтись. Ян уже хочет спросить, что Богута имеет в виду, но в этот момент появляется корчмарь и вкладывает священнику в ладонь пару серебряных монет. — Скромный знак благодарности, святой отец, — говорит старик. — Сердечно вам признателен. Нам повезло, что служитель Господа явился в час, когда мы в нём больше всего нуждались. Богута улыбается, отвечает «право, не стоило», но серебро всё равно прячет к себе в кошель. Свежеотчеканенное и блестящее, вновь отмечает Ян. — Можете взять телегу во дворе, — говорит корчмарь. — Потом вернёте её конюху. Спасибо вам ещё раз. И он скрывается в дверях кухни. — Что это было? — спрашивает Ян, доедая похлёбку. Богута поднимается со скамьи и бросает на них суровый взгляд. — Едем по делу. Сегодня я кое-чему вас научу. — Если это проповедь, можешь себя не утруждать, — отвечает Ян. — Я не собираюсь каяться. — Я тебя не каяться призываю, парень, — качает головой Богута и направляется к двери. — Но вот кашу, которую заварил, тебе и расхлёбывать.

***

Час спустя они уже в пути. Богута правит лошадью. Ян сидит на облучке телеги рядом с ним. Индро едет впереди на Сивке, а Барбос бегает вокруг, задрав морду к небу — видно, принюхивается. Наверное, чует пятерых разбойников, которые уже начинают разлагаться под полуденным солнцем: завёрнутые в мешковину, они аккуратно сложены в телегу и прикрыты одеялом. — Зарыли в канаве и присыпали землёй, — бормочет Богута, качая головой. — После всего увиденного, я даже не удивляюсь… — Да кто по ним горевать-то будет? — возмущается Ян. — Их всё равно не хватятся. — Ты правда думаешь, что мир слеп к твоим выходкам? — отвечает священник. — Вчера тебя славили, а завтра будут проклинать с той же горячностью, — когда люди Ондржея явятся, найдут их тела и сожгут корчму в отместку. — Могли бы просто вырыть яму поглубже, — возражает Ян. — Не стоило тащиться в такую даль. — Не стоило… — фыркает Богута, не глядя на Яна. — Можно подумать, грешнику не подобает милосердия к другому грешнику. Какие бы злодеяния они ни совершили, не нам их судить. Ян поджимает губы, сверлит священника взглядом и кричит: — Индро! Когда моя очередь на Сивку? Здесь сидеть просто невозможно! Индро осаживает Сивку, ждёт у обочины, пока телега не подъезжает ближе, и ровняется с Яном. — Говорил же, надо было брать того фриза, — произносит он с лукавой улыбкой. — Сейчас бы уже мчался во весь опор, если бы меня послушал. — Но фриз — не Эфион, — с тоской говорит Ян. Его красивый конь — у пана Бергова, и от этой мысли хочется плакать. — Согласен. Не он. И мне жаль, — говорит Индро, с любопытством смотрит на Богуту, затем переводит взгляд на Яна и ласково хлопает его по колену. — Что ж… Вчера я всё высказал святому отцу. Теперь твоя очередь. С этими словами Индро переводит Сивку в галоп и уносится вперёд. Какое-то время телега, поскрипывая, катится на запад. Её седоки молчат — сродни грузу, что лежит у них за спиной. Пока мимо плывут поля и рощи, Ян не может не предаться печали. Дважды он был близок к тому, чтобы открыться Богуте — ещё когда думал, что его чувства к Индро безответны. Надеясь — если уж не на благословение или отпущение грехов, то хотя бы на понимание. Если и был среди служителей Господа тот, кто не осудил бы его с ходу, — так это священник, который является к собственной проповеди пьяным, да ещё и после ночи с любовницей. Но увы, теперь, когда правда раскрыта, Богута, видимо, нашёл тот единственный грех, который не сможет простить. Если даже он не находит в себе сил хотя бы выслушать Яна — то никто никогда не поймёт. Ян чувствует взгляд священника на себе и оборачивается. На лице Богуты странное выражение — похожее на то, как Индро иногда смотрит на него: с беспокойством. — Индржих немного рассказал… Как всё началось… Знаешь, твой случай не такой уж редкий, как тебе может показаться, — наконец произносит Богута, и на его лице проступает румянец. Вероятно — впервые на памяти Яна — не от вина. — И не такой уж это непростительный грех. Ян моргает, оживляясь. — Я знавал людей, которые искали… утешения у своих товарищей на Косовом поле, — он смущённо кашляет. — Когда ты в осаде, когда смерть — на расстоянии одного неверного шага… цепляешься за любую надежду. Вы двое теперь знаете, каково это — такое… отчаяние. Голос Богуты добрый, почти понимающий — хотя видно, что он борется с собой. Но его слова всё равно приводят Яна в ярость. — Значит, так ты это видишь? — говорит он тихо и резко, впервые с тех пор, как они сели в телегу, глядя священнику прямо в глаза. — Похоть, рождённая страхом? Думаешь, в осаде Сухдола я бы переспал с кем угодно? Нет банной девки — так сойдёт и оруженосец? Мгновение на лице Богуты читается растерянность. Кажется, он только что открыл во мне ещё одну грань, с мрачной усмешкой думает Ян. Затем Богута приподнимает брови и произносит: — Уж прости, пан Ян, но… Когда это было?.. За неделю до Сухдола, если не ошибаюсь?.. Нет, ты ещё в Ратборже намекал. А ведь не так давно ты убивался по своей низкородной даме. И сразу после этого перетрахал всех девок в купальне! Так что же, по-твоему, я должен думать? Ян напрягается, и щёки его начинают алеть. Неужели именно таким его видят люди?.. — Меня беспокоит не сам факт, что вы трахаетесь, — продолжает Богута. — Можешь считать меня кем угодно, но я не лицемер. Меня беспокоит твоя безрассудность. У тебя есть звание. Титул. А у Индржиха что? Благосклонность Рацека? Когда она исчезнет, в лучшем случае его ждёт изгнание. И ради чего всё это? Ради интрижки? Ради забавы? Он твой оруженосец, Ян! Хороший. Преданный до крайности. А ты… держишь его на привязи, как избалованный лорд — новую охотничью борзую. Безрассудность... Яну нечего возразить. Пьяная выходка в «Железной шпоре» закончилась бы плачевно, окажись за соседней дверью кто-то другой. И всё же… Интрижка? Забава? Никакой защиты, кроме благосклонности Рацека? Будто он сам не защитил бы Индро. Никто не заставит Индро исчезнуть. Он не позволит. Ян бы… В памяти всплывает большой зал Малешова. Ян в плену. Королевский камергер и его жуткая деревянная шкатулка. Ледяной взгляд. Угроза жизни Индро — чтобы выведать информацию. Нет знамени и нет рода, что смог бы за него отомстить. Если бы я повесил его на рассвете, мир забыл бы его имя ещё до заката. Внезапно на облучке рядом с ним сидит не Богута, а пан Отто Бергов. Расчётливый, жестокий мастер интриг, который сильно заблуждается на счёт Яна. — Ну попробуй, — говорит Ян низким, ровным голосом. — Посмотрим, чьё имя сотрётся из памяти веков первым, когда я сорву ворота Тросок с петель и сравняю замок с землёй. Богута хмурится, на его лице проступает недоумение, но затем… — Кажется, мы на месте. Индро разворачивается, придерживая Сивку, переходя на рысь, и указывает на заросшую тропу, уводящую с дороги в чащу. Ян моргает — стены малешовского зала тают. — Боже Правый... — произносит Индро, глядя то на Яна, то на Богуту. — Разговор не удался, как я погляжу... Святой отец, прояви к нему снисхождение. Тебе самому не чужды пьяные выходки. Уверен, глубоко в душе Ян уже трижды раскаялся. Богута молчит, не сводя глаз с Яна. Спешившись, Индро отводит лошадь, запряжённую в телегу, к обочине. — Тропа слишком узкая для повозки, — говорит он. — Придётся перетаскивать вручную. Ян выдыхает, и вместе с дыханием уходят воспоминания. Индро не нужна защита Рацека. Он здесь. С ним. В безопасности. И Ян поднимет в честь него свои знамёна, так или иначе. Он спрыгивает с телеги, на ходу проводит пальцами по спине Индро, обходит повозку, хватает лопату и поворачивается к священнику. Испещрённое морщинами лицо Богуты — ничего не выражающая каменная маска. — Я никогда не убивался по низкородной даме, отче, — говорит Ян. — Я рассказал тебе о своей любви, но вот даму ты придумал сам. Он отворачивается от Богуты и идёт по заросшей тропе с лопатой в руке — разбираться со своими проблемами.

***

Копать — не самое любимое занятие Яна. Даже после всего, что ему пришлось пережить, он слишком гордый воин, чтобы любить тяжёлую работу. Но — думает Ян, засыпая последнюю самодельную могилу слоем камней, — он уже не тот избалованный дворянин, который позволил Индро в одиночку таскать мешки в тросковицкой корчме. Та прежняя версия Яна, наверное, пришла бы в ужас при виде себя нынешнего. Хотя, учитывая, каким он был придурком, это вообще не имеет значения. Спина гудит, рубашка прилипла к телу. Деревянная рукоять лопаты натёрла кожу, и на ладони вздулся волдырь. Индро подзывает его к себе — он сидит в тени на каменном основании разрушенной статуи святого. Ян бросает лопату и подходит к нему. Как только он садится, Индро хватает его руку и начинает обрабатывать ладонь настойкой. Затем достаёт из мешка повязку. Ян улыбается: от него теперь тоже пахнет календулой. Богута привёл их к забытому святилищу в нескольких минутах ходьбы от кутногорской дороги. Мёртвые разбойники теперь покоятся здесь — на освящённой земле, как того требовал обычай, — у старой липы, возвышающейся над расколотой надвое статуей святого Себастьяна. Плющ оплетает каменное тело, скрывая часть источенного временем лица. Но всё равно кажется, будто святой до сих пор бдит. — В следующий раз работай в перчатках, — улыбаясь, Индро перевязывает ладонь и нежно оглаживает её большим пальцем. — В следующий раз? Господи, Индро. Надеюсь, мы не будем хоронить каждого бандита, который попытается нас убить. Этому не будет конца. Индро смеётся и, отпуская руку, протягивает ему бурдюк. Ян принимает вино, соприкасаясь с Индро пальцами. Короткий сухой смешок нарушает тишину: — Хех! Господь Милосердный, — говорит Богута, опираясь на лопату и глядя на них с другого конца поляны. — Оно было прямо у меня перед глазами, яснее ясного! А я всё нюхал вино и ничего не замечал. Священник, не способный разглядеть любовную интрижку у себя под носом! — Другие тоже не замечали, так что дело не в вине, — пожимая плечами, улыбается Индро. Богута болезненно морщится, опирается на лопату и щипает себя за переносицу. — Поверить не могу… А ведь я ещё убеждал Жижку, что вы двое почти как братья. Не в силах сдержаться, Ян издаёт лукавый смешок. — Да уж, — говорит он. — Мы тоже не поверили, когда были по ту сторону двери, на полпути к нашему братскому прощанию. Индро фыркает. — Видит Бог, теряю хватку… — Богута возводит глаза к небу. — Раньше я грех за версту чуял. Он выдыхает, на мгновение закрывает глаза, а затем обращает на них серьёзный взгляд. Не гневается, как замечает Ян, а скорее беспокоится. — Я знаю, что мне вас не переубедить, поэтому и пытаться не стану. Но, упаси Господь, если вы не будете осторожны — попадёте в серьёзные неприятности. Вам необходимо снова научиться быть паном и оруженосцем — хотя бы для виду! Мир за вами наблюдает, Ян, хочешь ты этого или нет. И прежде чем Ян успевает ответить… Раздаётся рык. Барбос, всё это время нежившийся у отломанной руки святого Себастьяна, вскакивает, ощетинившись. Индро хмурится, хватается за меч. Ян тоже встаёт. Богута поворачивается, не отпуская лопаты, и в этот же миг на тропе из-за поворота показываются трое всадников. Ян застывает. Он узнаёт эту узкую, волчью физиономию. — Значит, это был ты, — Якуб, тот самый странный дворянин из Билан, осаживает коня у входа на поляну. — Дорого же ты обошёлся моему господину. Хоть капитан мне и был не по душе, но он служил своей цели. Найти ему замену будет… хлопотно. Недоумение мелькает на лице Богуты, но Индро уже обнажает меч, заранее чуя опасность. Ян собирается последовать его примеру, как вдруг замечает маленькое розовое пятнышко на ноздре Якубова скакуна. Господи Иисусе. Да быть того не может! — Индро, ты это видишь?! — рычит Ян, кипя от злости. — Этот мерзавец сидит на моём коне!