Премьера

      Звуки музыки стихают. И сразу аплодисменты. Громкие. Оглушительные. Крики, визги, море умиления и счастья за двух влюблённых на сцене. Лазарев целует Гагарину перед сотней тысяч глаз и тысячей фотоаппаратов. Вспышки. Ещё вспышки. Зал ревёт.       И только один мужчина не разделяет всеобщего восторга. Впрочем, в данный момент его лицо не выражает вообще никаких эмоций. Застывшая маска. Да он и сам не знает, какие чувства сейчас испытывает. Не понимает. Где-то под рёбрами — то ли пустота, то ли глухое раздражение. Он не разбирает.       Друг, что как обычно сидит рядом, хлопает его по плечу:       — Во Серёга даёт. Зрители в восторге. Скажи, Коль? — Киркоров смотрит на него с широченной улыбкой. Ведь он, можно сказать, Лазарева на эту верхушку и тянул. Именно он был с ним тогда, десять лет назад, на «Евровидении», и теперь, видя огромный зал аплодирующих зрителей, конечно, чувствует гордость. Настоящую, почти отцовскую.       Басков не реагирует. Даже не поворачивается. Просто смотрит на сцену. Филипп чуть напрягается от такой сухой реакции на шикарный дебют общего друга, бросает на Николая короткий внимательный взгляд, однако ничего не говорит. Лишь поворачивается к другим коллегам, делая вид, что ничего не произошло. И Коля за это был ему безмерно благодарен. Сейчас — особенно.       Гагарина на весь зал кричит: «Он мой!», ей в ответ что-то бурчит Кудрявцева, Лазарев же просит девочек не ругаться, ведь его «хватит на всех». Шоу. Дешёвый водевиль. На эти бредовые диалоги а-ля Тарантино мужчина только измученно закатывает глаза, делая глоток дорогого игристого. Шампанское — ледяное, колючее. Но легче от него почему-то не становится.                                ***       Премия тянулась ещё два часа. Два грёбаных часа, которые Николай не запомнил вообще. Мимо — лица, вспышки, чьи-то речи, тосты, смех. Он, кажется, даже хлопал. Кажется, даже улыбался. Но перед глазами — только одна сцена, заевшая пластинка: Серёжа целует Полину. И самое мерзкое — Серёжа до сих пор сидит с ней. Бок о бок. Плечо к плечу. И ищет его глазами.       Басков чувствует этот взгляд кожей. Тяжёлый и жгучий. Как будто ему между лопаток упёрлись и не отпускают. Один раз он всё-таки ведётся. Дёргается, оборачивается — и тут же жалеет. Ладонь Гагариной лежит на плече Сергея. По-хозяйски. Пальцы поглаживают ткань пиджака — вверх-вниз, вверх-вниз. Она что-то шепчет ему в самое ухо, почти касаясь губами. А он улыбается. Но смотрит на него. На Колю. Улыбается, сука, и смотрит. Прямо в душу.       Басков резко отворачивается. Сердце колотится где-то в горле.       — Филипп.       — А? — Киркоров отрывается от телефона. — Чего?       — Можно я не поеду на афтер-пати?       Киркоров медленно откладывает телефон. Разворачивается к нему всем корпусом. В глазах сначала непонимание, потом подозрение.       — Чего-о? — тянет он. — Ты охренел? Нельзя. Там все будут, пресса, Серёга звал лично. Коль, ты чего вытворяешь вообще? Что с тобой? Ты белый весь. Тебе плохо?       — Мне нормально.       — Коля-я, — голос Филиппа становится тише, опаснее. Он мельком оглядывается на соседей — не слушает ли кто, — потом подаётся вперёд, практически утыкаясь носом Коле в висок. — Это из-за Серёжи, да?       Басков замирает. Даже дыхание перехватывает.       — Что, прости?       — Коля, блядь, ты думаешь, я слепой? — шипит Киркоров. — Я вас видел. Последний год. Эти ваши дуэты, репетиции до ночи, переглядки за кулисами. Я не дурак.        Пауза. Киркоров выдыхает — шумно, почти зло. Но когда Басков заставляет себя поднять на него глаза, во взгляде друга — ни капли брезгливости. Только усталое, горькое понимание.       — Коль. Я тебя знаю двадцать лет. Ты на него смотришь так, как ни на кого не смотрел. Ни на одну бабу. Ни на кого, блядь.       — Я... не знаю, о чём ты.       — Ага, конечно. — Филипп качает головой. Потом вдруг кладёт ладонь Коле на плечо. Крепко. По-мужски. — Мы едем на афтер-пати. И ты с ним поговоришь. Хватит в молчанку играть. Он на тебя пялится весь вечер, ты белый как смерть, я уже заебался на это смотреть. Поговори.       Басков не отвечает. Берёт бокал, делает глоток. Шампанское тёплое, противное. Он смотрит куда-то мимо, в пустоту. В голове ни одной связной мысли. Только глухое: «А что я ему скажу? Что я, блядь, ему скажу?»                               ***       Машина — бизнес-такси, чёрный «Мерседес» — мягко тормозит у входа в ночной клуб. Кому принадлежит заведение, Николай не помнит. Кто-то из своих, из сегодняшних лауреатов. Дормэны в одинаковых пальто распахивают двери. Басков выходит первым. Следом — Киркоров. Оба молча поправляют пиджаки и направляются ко входу. Внутри у Николая — ни намёка на веселье. Только глухое, тянущее чувство под ложечкой. Как перед прыжком в ледяную воду.       Клуб встречает их приглушённой музыкой — что-то ненавязчивое, с жирным басом, но не бьющее по ушам. Приятный полумрак, тёплый свет, запах дорогого парфюма и коньяка. Эстрадная тусовка уже рассредоточилась по помещению: кто-то ржёт в голос, кто-то виснет на барной стойке, кто-то пытается танцевать. И, конечно, трезвые как стёклышко, представители прессы. Едва Басков с Киркоровым переступают порог — в лицо ударяют вспышки. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Киркоров привычно улыбается, чуть скалится, позирует. Басков даже не пытается. Просто идёт вперёд, щурясь от яркого света.       И тут же — он. Лазарев. Подходит своей слегка пьяной, чуть расхлябанной, но всё равно до тошноты уверенной походкой. Руки в карманах. Улыбка — открытая, широкая, почти мальчишеская. Останавливается прямо перед ними, проходит вместе с ними чуть глубже в зал, подальше от камер, и обводит обоих невинными, просто ангельскими глазами.       — Ну-у-у? — тянет он. — Как вам премьера «Хэппи-Энда»? А? Чего молчим?       Басков смотрит на него. Прямо и не мигая. Молчит.       Киркоров косится на Колю. Взгляд — быстрый, оценивающий. Потом снова на Лазарева и улыбается широко, по-отцовски:       — Серёг, ты молодец. Честно. Горжусь тобой, ей-богу, как батя прям. Зал был в полном восторге. Завтра весь интернет будет гудеть про вас и вашу песню, я тебе гарантирую.       — Класс! Чётко. — Лазарев кивает, сияет, хлопает Филиппа по плечу. — Спасибо, Филл. — Потом переводит взгляд на Николая и улыбка чуть гаснет. Самую малость. — Коль? А ты что думаешь?       — На высшем уровне, Серёжа. Всё как всегда.       Получается слишком сухо. Слишком ровно. Слишком чуждо. Басков сам слышит это и ненавидит свой голос в эту секунду. Он никогда с ним так не говорил. Никогда. Серёженьке — этому безбашенному парню, который младше почти на тринадцать лет, который вечно сиял и дурачился, — он всегда отвечал с теплотой. С любовью. С вниманием. Всегда находил для него другие слова, другие интонации. А сейчас — как отрезал.       Лазарев, конечно, удивляется. Брови чуть взлетают вверх. В глазах — непонимание. Лёгкая, едва заметная обида. Он смотрит на Баскова с подозрением, даже голову чуть набок наклоняет, как щенок.       — М-м... спасибо? — голос Лазарева звучит неуверенно. Он явно пытается понять, что не так. — То есть... я рад, что тебе понравилось. Ну, в общем... отдыхайте!       Выпаливает — и ретируется. Быстро, почти сбегает.       И, конечно, к ней. К Гагариной. Сразу попадает под вспышки камер, приобнимает её за талию, входит в кадр — профессионально, плавно, как по нотам. Позирует. Улыбается. Наслаждается моментом. И у него получается. Всегда получается. Их фотографируют, снимают, выкрикивают вопросы — на которые они с отработанной ловкостью не отвечают. Через несколько минут расходятся: Гагарину утягивают девушки — смеяться, сплетничать, фоткаться, — а Лазарев отходит к барной стойке. Один. Опирается локтями на стойку. Заказывает что-то прозрачное. И зависает.       Киркоров трогает Баскова за локоть. Настойчиво.       — Коль.       Басков оборачивается. Лицо Филиппа — абсолютно серьёзное. Ни тени улыбки, ни намёка на шутку.       — Сейчас. Иди. Он один.       Николай тяжело вздыхает. Внутри всё сжимается. Он смотрит на Лазарева — на его спину, на чуть опущенные плечи, на то, как он задумчиво крутит стакан в пальцах. И понимает: надо. Отступать некуда.       Он отворачивается от Киркорова без единого слова и направляется к барной стойке. Шаг. Ещё шаг. Сердце — где-то в висках.       Вот только он сам не знает, о чём будет этот разговор.