Премьера

      Басков подходит к барной стойке. Лазарев сидит к нему спиной, крутит в пальцах всё тот же стакан, плечи все так же опущены. Ждёт? Или просто устал? Пьяный? Коля на секунду зависает за его спиной и осторожно трогает за плечо. Пальцы едва касаются ткани пиджака.       — Эй, Серёж...       Голос звучит неуверенно. Даже виновато. Басков ненавидит себя за эту интонацию, но ничего не может с собой поделать.       Лазарев оборачивается, но сразу не смотрит — короткая пауза. Потом поднимает глаза. И Басков видит в них осторожную надежду. Как будто Серёга ждал, что он подойдёт и боялся, что не подойдёт.       — Ты меня прости, — выдыхает Коля. — Премьера классная. Правда. Песня — огонь. Образы шикарные. Вокал — ну ты сам знаешь. Ты молодец. И Полина... тоже молодец.       Последнее даётся с трудом. Как кость в горле.       Сергей моргает. Раз. Другой. А потом лицо озаряет его дурацкая, невыносимо тёплая улыбка. Та самая, от которой у Коли внутри всё переворачивается.       — Ну слава богу, Коль! — смеётся он. — А то я уж подумал, что ты вкус потерял.       О, поверь, Серёженька, у Баскова с ним полный порядок. Вот прям сейчас этот вкус сидит перед ним на барном стуле, улыбается и ещё что-то затирает про этот самый вкус. Поганец мелкий. Нихера не понимает.       Коля всё ещё потерян. Улыбка Лазарева на секунду становится обезболивающим. Но тут же — опять. Перед глазами: их поцелуй. Настоящий? Фальшивый? Да какая разница. Серёжины руки на её талии. Её губы у его уха. Как она что-то шептала ему — нежно, интимно, по-хозяйски. Басков трясёт головой, пытаясь вытрясти эту картинку. Не выходит. Она впечаталась. Выжжена.       Злость поднимается откуда-то снизу. Медленная, горячая. На себя — за то, что ведётся. На него — за то, что делает это с ним. На Полину — просто потому что. На всю эту ёбаную премию.       Он разворачивается к бармену:       — Коньяк. Двойной.       Бармен кивает. Через секунду перед ним стакан. Басков берёт его и залпом опрокидывает в себя. Обжигает. Хорошо. Хоть что-то чувствуется.       — Алё, — Лазарев отставляет свой стакан и внимательно смотрит на него. Улыбка сползла. — Коленька, с тобой что? Я на тебя как ни гляну сегодня — ты убитый просто. Что случилось?       — Так ты не на меня смотри.       — Чего?       — На даму свою смотри. На Гагарину.       Лазарев замирает. Глаза — круглые, непонимающие.       — Как же красиво вы вместе смотритесь, Серёж, — продолжает Басков, и голос становится тише, опаснее. — Как сладко ты её целовал. Как нежно обнимал. Просто сказка. О ней думай. О ней. Обо мне, блядь, не надо.       Он машет бармену. Ещё. Тот наливает. Руки у Коли чуть дрожат.       Лазарев смотрит на него во все глаза. Не верит. Не понимает. Или делает вид.       — Коль... что такое? — голос Серёги — растерянный, почти детский. — Ты чего злишься? Я не понимаю. Объясни мне.       — Злюсь? — Басков усмехается. Зло. Криво. — Ну что вы, Сергей Вячеславович. На что мне злиться? Вы с Полиной — прекрасная пара. Совет вам да любовь. Живите счастливо.       — Коля, блядь, что происходит?! — Лазарев почти кричит. Уже не непонимающе — испуганно. Он хватает Баскова за запястье. Не даёт отвернуться.       — Ничего.       Басков выдёргивает руку, залпом выпивает вторую стопку, морщится, отодвигает стакан. Бармен понимающе кивает и забирает пустую посуду. Коля лезет в карман, достаёт пачку сигарет, смотрит Серёже прямо в глаза. Впервые за вечер прямо и без масок. И в этом взгляде вся боль, вся злость, вся любовь, которую он так хреново прячет.       — Ты же не виноват, Серёж. Правда. Не виноват. — Голос падает до шёпота, чуть дрожит. — В том, что я смотрю на тебя так же, как ты на неё.       Лазарев открывает рот. Закрывает. Не находит слов.       Басков вытаскивает сигарету из пачки. Крутит в пальцах. Усмехается — горько и устало.       — Я курить. Отдыхай, Серёжа.       И уходит не оборачиваясь.                               ***       Николай стоит у входа в клуб. Холодный ночной воздух, наконец. Изо рта вырываются клубы дыма.  Он прислоняется спиной к стене и смотрит в небо. В голове — рой. Мысли жужжат, сталкиваются, разлетаются. Анализировать? Нет, на это  нет сил. Он просто хочет, чтобы это всё закончилось. Или началось. Он сам не знает.       Можно ли считать это признанием? Или Серёжа не понял? Да нет, конечно понял. Не дурак же. Стыдно. До одури. До скрежета в зубах. Он, блядь, Басков. Он не признаётся. Никому и никогда. А тут — взял и вывалил всё прямо в глаза. Как пацан.       Он делает очередную затяжку. Дым обжигает горло. И тут — резкий звук. Дверь клуба распахивается с такой силой, что ударяется о стену.       — Коля!       Голос. Его голос. Взволнованный. Громкий. Вообще не сценический — настоящий, с хрипотцой. Басков не реагирует. Лишь отталкивается от стены и уходит. Избегает.        Лазарев. В индустрии двадцать лет, профессионал до мозга костей, умеет держать лицо где угодно и перед кем угодно. Но сейчас он вылетает на улицу как ошпаренный и бежит к Николаю с криками: «Коля, подожди, Коля, блядь, да стой ты!»       Вспышки. Тут же. Папарацци не дремлют.       — Серёжа, блядь... — шипит Басков, оборачиваясь и косясь на камеры. — Завтра все заголовки: «Лазарев как сумасшедший несётся к Баскову». Ты головой думаешь? Что люди скажут?       — Да плевать мне, что они скажут! — выдыхает Серёга, подлетая вплотную. Глаза горят. Губы дрожат. — Коль. Коленька, блядь, я... я...       Он задыхается. То ли от бега, то ли от эмоций. Слова путаются.       Николай склоняет голову набок. Смотрит — пристально, тяжело. Но в глазах ни иронии, ни привычного веселья. Только ожидание. Осторожное.       — В пизду, — выдыхает Серёга. Как отрезал.       И хватает Баскова за руку. Крепко. До боли. Тащит куда-то — в переулок, в темноту, подальше от вспышек, от камер, от чужих ушей. Они заворачивают за угол. Лазарев пару раз оглядывается — быстро, нервно, — и наконец останавливается. Они одни. Только кирпичная кладка, тусклый фонарь и пар изо рта.       — Коля... — голос у Серёги срывается. Он всё ещё держит его за руку. Не отпускает. — Почему ты раньше не сказал? Почему, блядь?       — Сказал что?       Лазарев смотрит на него секунду. Полторы. А потом подаётся вперёд и впивается в его губы. Горячо и жадно. До искр из глаз.                               ***       У Баскова перехватывает дыхание. От неожиданности. От напора. От того, что Серёжа — вот так, без предупреждения, без подготовки — впивается в него, и мир сужается до одной точки. До этих губ. Он отвечает. Он не может не ответить. Рука сама ложится Лазареву на затылок, пальцы зарываются в волосы. Ему кажется, что это сон. Грёбаный сон, который снился ему столько раз, что уже не сосчитать. Эти губы. Этот вкус. Он так долго хотел этого. Так долго. И так больно было каждый раз смотреть, как Серёжа подкатывает к девушкам. К разным. Ко всем. А Коля стоял рядом, улыбался, шутил, хлопал по плечу и сдыхал внутри. Каждый раз — по кусочку.       Но вдруг — стоп. Реальность бьёт под дых. Басков приходит в себя. Резко. Он отстраняется — буквально отдирает себя от Серёги, упирается ладонью ему в грудь. Дышит тяжело. Глаза в глаза.       — Серёж. Ты сейчас с ней. С ней, блядь. А через пять минут лезешь целоваться ко мне. Я тебе кто? Запасной аэродром?       Лазарев опешил. Реально. Стоит, моргает, не верит, что Коля это всерьёз.       — Коль... ты чего несёшь вообще? Ты до сих пор не понял? Это пиар-ход. Пиар-ход, блядь!       — Я... надеялся на это, — голос у Баскова падает почти до шёпота. — Но откуда мне знать, Серёж? Откуда?       — Ты старый дурак, Коля. — Лазарев качает головой, и в его глазах — ни злости, ни насмешки. Только нежность пополам с отчаянием. — Да нахрен она мне не нужна.       Басков смотрит на него. И в этом взгляде вся надежда. Вся боль. Все полгода молчания. Лазарев чуть подаётся вперёд — медленно, осторожно — и прижимается лбом к его лбу. Горячий. Родной.       — Коль... я не знал. Я думал — у тебя просто... ну, дружеское. Я не знал, что ты так. Я думал, это у меня одного крышу сносит. Думал, я один это всё...       — Дурак, — выдыхает Басков.       — Полина — моя подруга. И всё. Понимаешь? Просто подруга. Пиар-ход. Прогрев к песне. Для премьеры. Не более. Мне нужен ты. Ты, Коль. Не она.       Николая накрывает. Эти слова. Этим голосом. Любимым. Единственным. Он слышит их — и внутри что-то ломается окончательно. В хорошем смысле. Он рычит — низко, утробно — и резко, одним движением, разворачивается, меняя их местами. Впечатывает Серёжу спиной в стену. Тот ударяется — не больно, но ощутимо. И ухмыляется. Гаденько. Фирменно. Его ухмылочка.       — Ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь, Лазарев? — голос Баскова — хриплый, низкий, на грани.       — Понимаю, — Серёга облизывает губы. — Хочу ещё.       Всё. Предохранители летят к чёртовой матери.       Их прорывает. Поцелуй — уже не первый, не пробный, а жёсткий, голодный, злой. Руки лезут под пиджаки, пуговицы трещат, дыхание — рваное, как после драки. Нежности — ноль. Только ревность, только полгода молчания, только злость, которая наконец-то находит выход. Оба возбуждены до предела. До дрожи. До звона в ушах. Лазарев нагло, без спроса, касается паха Николая — и тот рычит, перехватывает его руку, сжимает до хруста и тащит в сторону парковки.       Такси ловят почти мгновенно. Прыгают в салон. Басков диктует адрес. Голос — сухой, деловой, как будто не он секунду назад вжимал Лазарева в стену. Водитель косится в зеркало, но молчит. Опытный.       У Николая вибрирует телефон. Он достаёт, смотрит на экран. Филипп:  Ну че?       Большой палец зависает над клавиатурой. Басков усмехается — коротко, одними уголками губ — и набирает:                                                  Коля:                           Филл, мы не вернёмся.       Ответ прилетает мгновенно. Филипп:  ;)))))       Машина заезжает в охраняемый жилой комплекс. Шлагбаум, свет фонарей, идеальные газоны. Такси тормозит. Мужчины не ждут. Не ждут, пока водитель выключит счётчик. Не ждут, пока откроют двери. Они вылетают из машины сами — практически вываливаются, — и идут к подъезду. Быстро. Молча. В лифте — ни слова. Только воздух между ними звенит от напряжения.