UnderLabs: Ребро от ребра

Ресницы дрожат. Смахивают пелену забвения.

Как ярко.

Чересчур яркий столб дневного света льётся с потолка водопадом. Купаясь в его ласковом потоке, плавно и неторопливо кружатся в воздухе золотые пылинки. Их танец завораживает: хочется смотреть на это вечно, позабыв обо всём на свете. Будто и не существует ничего, кроме поцелуев небесного светила, осыпающих измождённое лицо. Тонкая ладонь тянется коснуться этого света, ощутить проходящее сквозь пальцы тепло.

Она ещё никогда прежде не видела ничего прекраснее.

Просыпаются остальные органы чувств. В лёгкие заползает какой-то горьковато-сладкий резкий запах. Голова раскалывается, а кости ноют, будто их долгие часы тёрли наждачной бумагой. В спину упирается что-то острое. Приходится приподняться на локтях: грубая ткань рубахи царапает кожу при каждом движении. Неудобно. За правым ухом стреляет — болит так сильно, что аж зубы сводит. Блеклые жёлтые глаза моргают, привыкая к окружающей обстановке. Вокруг исполинами высятся бетонные столбы. Потёртости и трещины скрывают обвивающие их сухие виноградные лозы, уходящие далеко под потолок, сгорев когда-то в желании достать себе хоть капельку солнечного света. Вместо пола — разбитая кафельная плитка, припорошённая землёй. Девушка касается лица, прогоняя остатки забытья. Хлопает себя по щекам и медленно поворачивает голову, осматриваясь по сторонам. Она сидит на примятой цветочной подстилке, заляпанной чёрными пятнами: из сухой земли торчат обломанные стебельки лютиков, немного мокрые лепестки щекочут пальцы ног. Выясняется, что всё это время в спину утыкался обломок резного камня — как застывшая глыба грязного снега с въевшейся вековой пылью. На нём угадывается гравировка криво нацарапанных ангелов, будто бы сделанная скульптором, впервые в жизни взявшимся за скарпель. Надпись такая же неумелая: едва-едва в ней прослеживаются буквы, прыгающие и косящие в разные стороны, дрожащие, точно в испуге.

“Я всегда буду любить тебя.”

Теперь уже в висок стреляет. Фигура спешно отползает от старого надгробия.

Где она вообще оказалась? Или, начнём с того, как именно?

В голове всë плывёт, а горьковато-сладкий запах цветов мешает сосредоточиться. С самого начала, нужно начать с самого начала. Чтобы привести себя в чувство, нужно задавать наводящие вопросы. Вдох. Выдох. Так, по порядку.

Кто она?

Секундного замешательства хватает, чтобы по позвоночнику пробежал холодок. Пульс ускоряется, скачет всё быстрее и быстрее, быстрее и…

Так, спокойно. Вспоминай.

Только когда собственное имя с небольшим опозданием всплывает в памяти, Фриск наконец-то выравнивает дыхание. Всё в порядке. Видимо, она просто очень сильно приложилась головой. Как они это называют… «ретроградная амнезия», да? Неважно, следующий вопрос: как она себя чувствует? Сейчас, когда тело очнулось после долгой отключки, — а почему-то в длительности она уверена — минутная слабость растворяется так же незаметно, как и пляшущие над головой пылинки. Девушка засучила длинные ободранные рукава, осматривает руки. Если не учитывать проходящие по линии вен тёмные точки и незначительные ссадины, почти прозрачная кожа чиста. Не больно. Вроде ничего не повредила. Величественные своды заброшенного бетонного храма в подземном лоне пропитаны безмолвием. Только сыплющиеся откуда-то сверху камешки эхом скользят между колонн, путаясь в виноградных лозах. Фриск поднимается на ноги, небрежно отряхивает от пыли и кусочков земли порядком потрёпанную, бывшую когда-то белоснежной рубаху.

Последний вопрос: как она здесь оказалась?

Цитрины глаз щурятся, обращаясь к потолку: к далёкому диску, где кое-как проглядываются очертания чистого как лист бумаги неба. Проявляющиеся в голове картинки постепенно обретают краски.

***

Воздух резанул крик кукушки.

Хребет упирался в шершавую земляную твердь. Крутой склон, спрятавшись среди пятнистых рыжих деревьев, услужливо ронял тень на черты худого юного лица — так со стороны и вправду незаметнее. — Скорее, не дайте ей уйти! Справа хрустнула ветка. Приходится вжаться в своё укрытие настолько тесно, насколько в целом способен человеческий организм. Голая ступня угодила в засыпанную листьями глубокую ямку: скорее всего, это чья-то нора. Оставалось только надеяться, что хозяина сейчас нет дома. — Прошерстите всё здесь, — Скомандовал чей-то звучный, бьющий по ушам неприятный голос. — Хоть лес с землёй сравняйте, но найдите её! Она не дышит. Торчащие камни и сухая земля царапают открытые участки кожи, пальцы крепко держатся за прижатую к груди ламинированную чёрную обложку. Кто-то проходит поодаль, не замечает сливающуюся со скалистым изваянием щуплую фигуру. — Нашёл! Она даже не сглатывает. Жёлтые глаза не моргают, смотрят в одну точку. Ногти впиваются в папку. Треск ломающихся веток под подошвой массивной обуви. Ещё голоса. Громкие. Пронзительные. Такие раздражающие, что голова раскалывается. — Где, где она? — Сюда смотри, — Что-то зашуршало — Тут ремешок от рубашки. Видать, зацепилась, пока бежала. — Вон там ещё один, — Подхватил похожий в общей какофонии раздражающих звуков — Далеко не уйдёт. Она прислушивается, отделяет один шорох от другого. Громкое шипение сухой листвы под чужими ногами становится тише. Фриск считает, через сколько времени гомон резких возгласов умолкнет совсем, пропав из зоны досягаемости, пока наедине с ней не остаётся только далёкое пиликанье кукушки. Отлично. Теперь у героини есть время на побег, прежде чем эти идиоты поймут, что их нагло обвели вокруг пальца. Но она-то будет уже далеко. По крайней мере, по собственным расчётам. Выбравшись из временного укрытия, девушка отряхнула оборванную рубаху и, в заячьей манере оглядевшись по сторонам, направилась в противоположном от поисковой группы направлении. Воздух свеж и чист. Взгляд проследил за полётом листочка, плавно опустившегося на землю, усыпанную ковром из чистого золота. Ориентироваться в лесу тяжело: всë слишком одинаковое. От обилия ярких цветов кружилась голова. Оранжевый, жёлтый, красный... Они сливались в один калейдоскоп и напоминали взрыв фейерверка с праздничных открыток. Кругом обступали деревья, бесконечными столбами испещряя скалистую местность. Вокруг — ни души: ни зайцев, ни лисиц. Только волнующий трепет листвы и далёкий лай ищеек.

"Они спустили собак."

Крепко прижав к груди папку, Фриск ускорила шаг, стараясь лишний раз не хрустеть сухими листьями. Времени мало, нужно спешить. На самом деле, она смутно понимала, куда и зачем бежит. Главная задача состояла именно в том, чтобы скрыться от преследователей, но вот как именно — большой вопрос. Да и что ей делать, если получится? Куда идти и как вообще жить? Настолько далеко в будущее девушка не заглядывала. "Всё хорошо, если не думать." — Этот девиз она сочинила ещё в детские годы, когда проваливалась в многочасовую рефлексию. Да, самообман — зато отрезвляет. Под ступнёй хрустит обломок ветки, вгоняя под кожу парочку новых заноз. Терпимо. Успела привыкнуть, пока бежала: глупо даже опускать глаза, чтобы увидеть окровавленные пальцы ног. Но нужно продолжать идти, пока слышишь где-то наверху птичий щебет. Нужно продолжать бежать, даже если хочется обернуться. Фигура останавливается. У массивных корней дуба синхронно с ней замерла ярко-рыжая белка. Покрутила в лапках нечто круглое, как камешек, погрызла. Девушка склоняет голову набок, животное повторяет за ней. Жёлтые глаза переключают внимание на усыпанный лиственным ковром путь — дорогу, точно зовущую куда-то вглубь леса, туда, наверх, где богато украшенные янтарём деревья растут как бы под наклоном. Ветер доносит специфический, неестественно сильный запах рыбы. Огненная маленькая попрыгунья вдруг уронила орешек и кинулась вверх по стволу, теряясь в переплетении таких же, как и она, ярких пятен вечной осени. Явно почувствовала приближение собачьей своры у подножия. Значит, стоит последовать её примеру. Перехватив папку подмышкой, тонкая рука потянулась за орехом. На ощупь скорлупа твёрдая, немного бугристая и гладкая. Фриск перекатывает его в ладонях, рассматривает со всех сторон так, будто видит впервые. Переводит взгляд на припорошённую листьями тропинку и легонько бросает находку туда, где листьев навалено более всего.

Бряц!

Из оранжевой груды высовываются железные челюсти медвежьего капкана, переломив пополам случайно попавшую туда палку. Если бы она случайно туда наступила… Фигура легко перепрыгивает капкан, замирает, прислушивается лисицей. Оглядывает извилистую тропинку и, кружась, плавно перескакивает с одного безопасного пятачка на другой, избегая возможных опасных зон. Их нетрудно обнаружить: кое-где кучки листьев и веток сильно выступают, так как такие ловушки сами по себе излишне громоздкие. Макушка выглядывает между стволов: короткие волосы почти угольно-чёрные, и лишь на солнечном свете они обретают оттенок горького шоколада. Неподалёку с умиротворяющим журчанием протекает серебряная лента горного ручья. Логично: возле водопоя дикие животные встречаются чаще, однако… "Не лучшее место для охоты,"— Обойдя опасную зону, девушка двинулась дальше — "Значит, их расставили тут по другой причине." Долго думать не пришлось: впереди, сверкая в просачивающихся сквозь ветвистый купол золотых переливах, выросла стена из порядком проржавевшей проволоки. На потёртой временем табличке кое-как высматривались слова:

ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА. ХОДА НЕТ.

Из зарослей резко выскакивает собака, захлёбываясь оглушительным лаем. — Попалась! Времени на раздумья не хватало катастрофически, фигура юркнула в первую попавшуюся дыру в заборе. Торчащая проволока цеплялась, рвала рубаху, оставила болезненный след на щеке. Сзади подгоняли крики и лай других овчарок. Пышущая слюной псина взвизгнула, разодрав бока в попытке залезть следом. Предупредительные выстрелы ударили по ушам. Выскочила Фриск с другой стороны вся расцарапанная. Бросилась бежать. Весь мир пестреет багряным и золотым, мелькают кое-где чёрные древесные стволы. Девушка лавировала, всеми силами намереваясь запутать преследователей. Совсем рядом свистнула пуля — резиновая, скорее всего, но проверять не хотелось. Чем выше они поднимались в гору, тем страннее и неправильнее становился лес. Фриск глохнет от собачьего лая, не до конца осознавая, что крики птиц и завывание ветра попросту исчезли. Она проносится по горному склону, увитому паутиной растений, чьи корни артериями закручивались вокруг неестественно кривящихся в разные стороны деревьев. Нога соскальзывает с камня и проваливается, запутываясь в толстой лозе. Пока девушка спешно пыталась высвободиться, драгоценные секунды утекали сквозь пальцы. На подходе поисковый отряд, в кустах мелькают тёмные уши и хвосты. Фриск вырывает ногу, поскальзывается на рыхлой почве. Кое-как поднимается, шатаясь, трясёт головой, раненой ланью кидается прочь, но… Не замечает, как оступается и падает.

***

Теперь вспомнила.

Фриск прикидывает примерную высоту своего падения. Трудно что-то сказать, когда ты даже края поверхности не видишь, но, если судить на глаз, тут явно больше двенадцати метров. Надо же. Здесь, внизу, мертвенно тихо — не слышно стрекотаний прячущихся в холодной земле цикад, даже пронзительные птичьи крики до сюда не доходят. В том числе и собачий лай. Это не значит, что девушку перестали искать: скорее всего, они прямо сейчас ищут способ спуститься, либо дожидаются приказа сверху для дальнейшей поисковой операции. В любом случае, задерживаться на одном месте лишний раз не стоит.

Не стоит также забывать и ещё об одной вещице.

Взгляд падает вниз. Кроме тёмных пятен на примятых жёлтых лепестках больше ничего нет. Ладони шарят по цветочной подстилке, выпрямившаяся Фриск ещё раз оглядывается по сторонам. Пусто, папки нигде нет. Наверняка отлетела куда-то. Оцарапанные ступни принимаются мерить странное помещение осторожными шагами. Девушка ощупывает всё, осматривает у основания каждой колонны, но папку так и не находит. Странно. Куда она могла деться? Неестественно громкий шелест заставляет обернуться. В темноте, перед входом в не вызывающий доверия ещё более тёмный коридор, что-то поблёскивает. Осторожный шаг, рука поднимает глянцевый листок. Фриск напрягается. Папка ведь на кольцах, он не мог просто взять и выпасть. К тому же, пару мгновений назад тут точно ничего не было. Уже на свету она рассматривает защищённый запаянной фланелью давно пожелтевший от старости лист — похоже на страничку из личных заметок. Почерк заковыристый, да и видно, что автор писал второпях. Дата в углу стёрлась.

"Главное сейчас — не ударить в грязь лицом. Доктор В. Д. намекнул, что меня может ждать повышение. Имею в виду, меня и так повысили просто так, куда уж больше? Боюсь представить, насколько важен этот проект, раз в случае успеха я могу стать ЗАВЕДУЮЩИМ ОТДЕЛОМ!!! Так что соберись, тряпка. Доктор В. Д. на тебя рассчитывает. Ну, на меня. На нас. О чём это я? Да, записи. Нужно купить папку по дороге домой. И что-нибудь перекусить."

Внизу маленькая подпись — "Старший научный сотрудник Б. Э." Проще говоря, ничего полезного. Для чего вообще хранить нечто подобное? Как память о лучших деньках? Губы роняют усталый вздох. Девушка снова переводит внимание на таинственный проём. Идти в любом случае больше некуда. Тëмный коридор еë проглатывает. Со всех сторон обступают полуразрушенные бетонные стены, даже потолок кое-где проваливается, не выдерживая натиска земли — приходится нагибаться, дабы не удариться головой об какую-нибудь толстую плиту, грозящую в любой момент по воле случая придавить к земле и оставить гнить глубоко в катакомбах под завалами строительных материалов, пока тело не умрёт от жажды и голода, погребённое заживо. Но есть и кое-что обнадёживающее: в орнаментах трещин напольной плитки трепещут пойманные в ловушку огоньки дневного света, тоненькими полосочками помечая путь. Правда, откуда тут взяться источнику освещения — непонятно. Мрак пропускает в место, сильно напоминающее предыдущее, но заметно развалившееся: те же старые бетонные колонны в этот раз жадно обвивают ветвистые корни, растущие с потолка и свисающие отовсюду, частично закрывая льющиеся сверху теперь уже тусклые солнечные лучи. Безжалостно раскрошив плитку на полу, в стенах, даже в колоннах — всюду выглядывают сухие головки лютиков. От обилия болезненного мертвенно-жёлтого оттенка двоится в глазах. Множество сердцевинок, как камеры видеонаблюдения, следят за каждым шагом. На секунду кажется, будто одно из растений шевельнулось — воображение, не иначе. Здесь даже дышать тесно, несмотря на простор странного помещения: там, где ещё не распускается сыпь цветов, пестреют тёмно-багровые фразы и предложения, повторяющиеся снова и снова. Некоторые буквально нацарапаны на разрушенном временем камне.

"ОНО ПЕРЕДВИГАЕТСЯ"

"НЕ ВЕРЬ" Одна надпись перекрывает другую, проходя поперёк третьей.

"ОНО НЕ ТО, ЧЕМ КАЖЕТСЯ"

А на пути к цветочной лежанке посреди помещения подозрительно ровной дорожкой разложено ещё несколько листов. Делать нечего — приходится собирать, украдкой озираясь по сторонам. Сомнений нет: здесь точно кто-то был, и этот кто-то заманил её сюда не просто так. На стене особенно чёткие и крупные алые полосы собираются в рваное, бесконечно повторяющееся:

"ЦВЕТЫ СЛЕДЯТ ЦВЕТЫ СЛЕДЯТ ЦВЕТЫ СЛЕДЯТ ЦВЕТЫ СЛЕДЯТ"

Фриск исподлобья разглядывает пожухлую жëлтую полянку. Ничего особенного: лютики как лютики. Разве что… На самом видном месте лежит её потерянный фолиант. Подозрительно. Нагнувшись, девушка отламывает осколок кафельной плитки и проводит по неровному краю подушечкой пальца. Лучше, чем ничего. Вооружившись хоть чем-то, фигура подходит к цветочной подстилке и присаживается на корточки. Шелест. Папка действительно здесь, но каким-то образом корни одного из цветков обвили её почти полностью. Причём, только что. Девушка пытается вытащить своё, но те будто не хотят её отпускать. Тогда она пробует поддеть венозные лозы осколком.

Шелест.

Поднимает голову.

И встречается взглядом с маленькими чёрными глазками.

У цветка есть лицо. В самой сердцевине прячется сморщенный нос, имеются складочки вокруг рта с пухлой нижней губой. Чёрные, безжизненные мышиные глаза не моргают. Ничего жуткого не происходит, но по хребту проходит озноб.

Оно не говорит: просто смотрит на неё.

Время замедляется, становится тяжело и больно глотать. Фриск сжимает осколок в ладони. Всего одно резкое движение — и она за себя не ручается, но пока что лишь выжидающе смотрит, как и он. Пытается осторожно, не разрывая зрительного контакта, вытянуть папку. Заросли становится только туже. Цветок открывает рот. Закрывает. Одними губами что-то шепчет, но слов не слышно.

В темноте что-то хрустит.

Растение мгновенно исчезает под землёй — вместе с ним исчезает и папка. Фриск медленно поворачивает голову. Мало что может разглядеть за колоннами: лишь призрачные очертания, точно светящиеся. Взгляд пытается зацепиться хоть за что-то. Что это? Торчащие из расколотой земли палки, неведомым образом появившиеся секунду назад? Или всё же… В горле застревает игольница. Две пары худых ног, такие же руки — странные, неправильные, неестественно длинные, чётко выделяющиеся суставы напоминают обтянутые полупрозрачной кожей крупные яблоки. Сквозь стук собственного сердца девушка слышит хруст смятых пакетов для капельниц, из которых одним махом выдавили всё содержимое. Тревожный звук. Громкий. Как громко оно дышит. Под потолком мигают два розовато-серых обруча: лишь приглядевшись повнимательнее, Фриск понимает, что это глаза. Пустые зрачки настолько расширены, что сливаются с затянувшей пространство вокруг полянки чёрной парусиной. Вязкая тишина медленно заползает в уши и горло, пока единственным звуком не становится биение собственного сердца. Даже время загустело — липкой субстанцией оно стянуло по рукам и ногам, пока трëхметровый силуэт недвижимо стоял напротив.

Тук-тук. Тук-тук.

А потом бросился прямо на неë.