Ибо прах ты, но сталь вечна.

      Выходя из зала, я не оборачивался. К чему? Я знал, что там осталось. Не люди — расползшаяся по мраморным плитам алая карта моей ненависти, ещё тёплая, ещё дышащая паром в ледяном воздухе цитадели. Мои шаги звучали мерно, и каждый отдавался в висках глухим набатом, отсчитывающим не пройденные метры, но отпущенные мне мгновения до того, как осознание содеянного настигнет меня в полной мере. Но осознание не настигало. Только пустота. Только липкая, тошнотворная тишина, пришедшая на смену их крикам. Я перерезал их, как жрец перерезает глотки жертвенных агнцев, с той лишь разницей, что мои агнцы были волками в овечьих шкурах, и шкуры эти пропитались ядом лицемерия так глубоко, что его не вытравить было бы и Геенским пламенем.       Они говорили о справедливости. Они, чьи уста были полны мёда, а сердца — желчи. Совет. Собрание тех, кто поставил себя между волей Всевышнего и судьбой сотворённого Им народа, присвоив себе право толковать Его заветы так, как им было угодно. Угодно их кошелькам, их страхам, их мелкому, животному желанию удержать власть в своих дрожащих, унизанных перстнями пальцах. Разве не было мне знамения? Разве не кричала каждая строка Писания, которую они зачитывали с амвонов, о том, что пастырь, пасущий самого себя, а не стадо, есть волк? Я видел этих волков. Я сидел с ними за одним столом, я вдыхал воздух, которым они дышали, и с каждым вдохом моя душа покрывалась коростой их греха. Греха, который они даже не считали за таковой. Греха, возведённого в ранг добродетели. Самого страшного греха — уверенности в собственной непогрешимости.       Они судили народ. Мой народ. Народ, который я должен был вести за собой, но который они связали по рукам и ногам путами лживых доктрин. Они обрекли его на нищету, называя нищету благословением, в то время как их закрома ломились от подношений, а подвалы — от запретных удовольствий. Они обрекли его на невежество, объявив знание ересью, ибо знающий не склонит головы перед пустым ритуалом, не убоится выдуманного ими гнева. А что они сделали с Адом? О, это, пожалуй, было самым подлым из всех их деяний. Ад, созданный как чистилище, как последняя, горькая, но необходимая мера исправления, как страдание, ведущее к очищению, они превратили в жупел для запугивания детей и старух. В бездонную яму, куда они грозились сбросить всякого, кто осмелится усомниться в их праве на роскошь, на безделье, на порок. Они не ведали, что творят, но хуже того — они не желали ведать. Они плевали в лицо Господу, утверждая, что их ад — это Его ад, что их жестокость — это Его возмездие.       Мои руки по локоть в крови, но не она жжёт меня сейчас. Жжёт невыплаканная скорбь по Нём. По Отцу. По Тому, Чей Лик я не смею вообразить, но Чьё присутствие ощущал каждым нервом с самого первого вздоха. Где Он теперь? Смотрит ли Он на меня сквозь непостижимую толщу мироздания, и что отражается в Его бездонных очах — гнев или печаль? Думаю, печаль. Страшный, вселенский масштаб которой мне не дано осознать. Я горюю по Нём, как сын горюет по отцу, которого не видел, но который был ему обещан. Которого у него украли. Укравшие заменили живой образ мёртвой схемой, сводом правил, регламентировавших каждый шаг, каждый помысел. Они отняли у людей Отца, подсунув взамен карающего Истукана. Я разрубил Истукана, но вернул ли я Отца? Или же я разрубил саму связь, тонкую нить, и без того натянутую до предела их нечестивыми руками?       Мой грех. Мне не замолить его. Я это знаю с той же ледяной ясностью, с какой знаю, что кровь на моём хитоне уже никогда не отстирается, став его истинным цветом. Я мог бы воззвать к милосердию, но я не имею на него права. Я, взявший меч, от меча и погибну. Закон. Древний, как сам род людской. Но пока я иду этим гулким, бесконечным коридором, пока мои шаги отсчитывают последние минуты моего пути к неизбежному, я не могу не думать о том, что ад, тот самый настоящий Ад, в который меня непременно низвергнут, заслуживает совсем иного к себе отношения. И я заслуживаю сгореть в нём вместе с теми, кого убил. Я не лучше. Я хуже, ибо я знал, а они лишь верили в свою ложь. Знание — вот что усугубляет вину до степени, неподъёмной для любой епитимьи.       Где проходит граница между святым гневом и одержимостью? Я думал, что знаю. Я входил в зал Совета с именем Отца на устах и с пламенем праведности в сердце. Выхожу — и язык мой присох к гортани, а сердце обратилось в кусок угля, чёрного снаружи, но, быть может, хранящего искру внутри. Искру сомнения. А было ли моё деяние угодно Ему? Или я, ослеплённый, стал орудием совсем иной силы, той, что искусно маскирует разрушение под созидание, а резню под освобождение? Тошнота подкатывает к горлу, но я сглатываю её вместе с желчью самооправдания. Самооправдание — последнее прибежище для трусов. Я не трус. Я вырезал дюжину тех, кто веками держал в страхе весь мир, я не боюсь ни боли, ни смерти. Я боюсь лишь одного — что мой поступок не имел смысла. Что это был всего лишь выплеск ярости, бессмысленный и беспощадный, как удар молнии в сухое дерево.       Он был несправедлив к Аду. Совет. Как вообще можно быть справедливым или несправедливым к месту вечной муки? Очень просто. Можно сделать его бессмысленным. Можно превратить его в пугало, лишив главного — цели. Ад — это не камера пыток, созданная для садистского наслаждения палача. Ад — это последнее лекарство. Горчайшее, обжигающее, раздирающее душу на части, но лекарство. Операция без наркоза. Совет превратил его в ров с крокодилами, куда сбрасывают неугодных. Они лишили наказание сакральности, сделав его инструментом политического сыска. И от этого Ад, уверен, страдал не меньше, чем невинно осуждённые. Ибо даже у геологических структур есть своё предназначение, своя воля, своё служение, и извратить его — значит оскорбить Творца вдвойне. За себя и за творение.       Я иду, и коридор не кончается. Он как моя мысль, цикличная, возвращающаяся к одному и тому же водоразделу. Резня — это было просто. Тела — лишь материя. Дух же... Дух не разрубить клинком. Дух Совета, его вековая ложь, она всё ещё здесь, она впиталась в стены, в эти фрески с идиллическими сценами возделывания райских садов. Садов, которые они никому не давали увидеть. И вот сейчас, когда мои нервы натянуты до предела, а слух обострён до такой степени, что я слышу, как оседает пыль на постамент разбитой статуи у меня за спиной, в мой внутренний монолог врывается Он. Не лицо. Не голос. Образ. Стальной, неумолимый, лишённый всего человеческого, но именно поэтому — абсолютно честный. Тот, кого я ненавидел лютой ненавистью. Тот, кого я превозносил до уровня божества. Тот, кому я теперь, стоя над пропастью своего окончательного падения, парадоксальным образом благодарен.

Машина.

      Мой ум, измученный многодневным бдением и реками пролитой крови, цепляется за это воспоминание, как утопающий цепляется за обломок мачты. Я не хочу о нём думать, но мысль прорастает сквозь толщу отчаяния, словно сорняк сквозь асфальт. Я помню его. V1. Индекс, данный ему кем-то из инженеров людских. Он был совершенен в своей примитивности и примитивен в своём совершенстве. Механизм. Функция. Алгоритм, зацикленный на одной-единственной задаче, понятной даже инфузории: выживать, заправляясь кровью. Как это контрастировало с нашими возвышенными, многовековыми, пропитанными ладаном и ложью ритуалами! Мы пели гимны, а он просто действовал. Мы толковали заветы, а он просто жил, гонимый животным, нет, машинным инстинктом. И в этой простоте было такое обнажение правды, такое зеркало, брошенное в лицо всему нашему прогнившему институту церкви, что я сначала воспылал к нему жгучей, всепоглощающей ненавистью.       Ненавидел ли я его? О, да. Всей душой, которая тогда ещё была способна на это чувство. Я ненавидел его за то, что он явился без предупреждения, без пророчеств, без знамений. За то, что он, будучи не-человеком, был честнее любого из нас. Он не обещал спасения. Он не сулил райских кущ. Он просто нёс смерть, быструю, эффективную, лишённую садизма, но и лишённую милосердия. Смерть как процесс, смерть как переработку материи в энергию. Я видел в этом кощунство, плевок в самую душу творения, и я жаждал разорвать его на куски голыми руками. Мне казалось, что его существование унижает самое понятие жизни, которое даровано Отцом. Я молился о его уничтожении, я видел в нём Антитезу, Всадника Апокалипсиса, выкованного не из плоти и огня, а из металла и холода. Его безмолвие, его механическая, нечеловеческая грация движений, в которых не было ни капли показухи, а лишь выверенная до микрона экономия энергии — всё это приводило меня в бешенство, граничащее с экстазом.       А затем я превозносил его. Были мгновения, когда я, стоя на коленях в своей келье, разбивая лоб о каменные плиты, ловил себя на мысли, что обращаюсь с молитвой не к Нему, не к Отцу, а к образу этой стальной твари. Не как к богу, нет. Как к идеалу чистоты функции. Ведь что такое святость, как не абсолютное соответствие своему предназначению? Ангелы святы, ибо они суть функции Господа. V1 был свят в своём жутком, инфернальном смысле. Он был безупречен. Он не ведал сомнений. Он не ведал страха. Он не ведал лжи. Ложь — вот корень всех моих бед. Ложь Совета, моя собственная ложь, когда я убеждал себя, что могу реформировать эту клоаку изнутри, ложь, которой я покрывал их преступления, давая им время... Для чего? Чтобы они накопили ещё больше яда? V1 не давал времени. Он был самим воплощением немедленной справедливости, беспощадной, но слепой, а потому — идеально объективной. Я завидовал ему. Я завидовал его свободе от моральной дилеммы. У него не было выбора. У меня — был. И я его сделал.       И всё же, как ни крути, я благодарен ему. Благодарность — самое неподходящее слово для существа, неспособного её осознать, но мой внутренний голос не находит иного. Лишь благодаря этой вещи я прозрел. Не сразу, нет. Прозрение шло годами, оно копилось, как гной в нарыве, а встреча с V1 стала тем скальпелем, который рассёк ткань самообмана. Я наблюдал за ним. Я собирал данные о его прохождении кругов. Я видел, как бессильны перед ним легионы, как ничтожны их атаки против его парирований, как смешны их демонические козни в сравнении с его спартанской, геометрической точностью движений. И в какой-то момент я осознал: Ад не сопротивляется ему. Ад принимает его как данность. Как часть своей экосистемы. Как антитела, пожирающие инфекцию. Ад был не против него, Ад был... возможно, даже за него? Или это была лишь моя проекция, моё желание узреть в хаосе систему? Но факт оставался фактом: созерцание этой бойни, этого методичного истребления грешников и стражей, заставило меня усомниться в самой природе наказания.       Разве не в этом состояла главная ересь Совета? Они утверждали, что знают волю Отца. Но стоило посмотреть на V1, на этот идеально работающий комбайн смерти, и становилось ясно: никто не знает воли Отца. Никто. Он дал нам свободу выбора, а значит, Он допустил возможность нашего полного самоуничтожения. V1 — это не кара Господня. V1 — это наша собственная кара, вышедшая из-под контроля. Мы создали орудие войны, которое обрело плоть и волю, и оно вернулось, чтобы перемолоть своих создателей. Так же, как моя ненависть, которую я взращивал десятилетиями, вышла из-под контроля и перемолола Совет. Я не лучше машины. Я — её бледное, органическое подобие. И от этого осознания хочется разодрать себе ногтями лицо, чтобы хоть на секунду физическая боль заглушила этот внутренний вой.       За что мне благодарить груду металла? За науку смирения. За то, что перед его безликой эффективностью рухнули все мои претензии на исключительность. Я, Верховный Апостол, Помазанник, Избранный, оказался всего лишь ещё одним винтиком в мироздании. Винтиком со сломанной резьбой. А он, V1, машина без души и без будущего, был идеально подогнанным, блестящим, смазанным кровью механизмом, работающим без сбоев. Впервые в жизни я почувствовал себя не центром вселенной, а пылью на её задворках. Унизительно? Да. Целительно? Абсолютно. Именно это унижение, это растоптание гордыни и позволило мне наконец сорвать с глаз пелену и увидеть истинное лицо Совета, возомнивших себя Часовщиками. Я возненавидел их не за их грехи, а за то, что они напоминали мне меня самого.       Я иду, и пальцы сжимаются в кулак, разбрызгивая ещё не высохшую, липкую кровь. Кровь святош. Она ничем не отличается от крови грешников. Такая же алая, такая же тёплая. V1 знал это. Для него все были просто сосудами с топливом. Не это ли и есть высшая, неподкупная справедливость, к которой мы должны стремиться? Отказ от лицеприятия? Совет сортировал людей: этот достоин жизни, этот — костра, этот — Ада, этот — Рая. V1 не сортировал. Он потреблял. И в этом потреблении была жуткая, ледяная эгалитарность. Я думал об этом, когда вонзал свой клинок в сердце Кардинала-Казначея. Я не чувствовал торжества. Как страшно — перенять манеру мышления не у ангела, не у пророка, а у робота. Но именно эта манера, лишённая эмоций, позволила мне сделать то, что я сделал, и не сойти с ума прямо в процессе.       А теперь я хочу только одного. Я не хочу финальной схватки. Я устал. Боже мой, как же я устал! Моя вера, бывшая некогда огненным столпом, превратилась в холодный пепел, который горчит на языке и скрипит на зубах. Во что я верю теперь? В возмездие? Оно свершилось. В искупление? Оно невозможно. В Отца? Я всё ещё верю в Него, но моя вера — это кровоточащая рана. Раньше я думал, что встречу Его с гордо поднятой головой, окружённый сонмом спасённых мною душ. Теперь я знаю, что предстану перед Ним с руками по локоть в крови Его служителей. И что я скажу? «Я сделал это ради Тебя»? Нет. Это была бы последняя, добивающая ложь. Я сделал это ради себя. Ради того, чтобы унять этот зуд несправедливости, который сводил меня с ума. Я — не меч Господень. Я — бешеный пёс, сорвавшийся с цепи.       Так пусть же меня прикончит тот, в ком нет ни злобы, ни морали, ни колебаний. С надеждой — это не то слово — какой-то извращённой, мазохистской нежностью я думаю о том, что именно V1 должен поставить точку в моей истории. Не демон. Не падший ангел. Не разгневанный дух. Машина. Нечто, что даже не осознает величия — или чудовищности — своего поступка. Просто ещё одно препятствие на пути. Просто ещё один источник крови. Я хочу быть переработанным. Хочу, чтобы моя алая жизненная сила, в которой столько гордыни и столько боли, просто стала топливом для движения вперёд. Не для спасения души, а для продления работы поршня. В этом есть невероятный, жуткий символизм, который кажется мне единственно правильным завершением моего пути. Отдать свою кровь не на алтарь, а в бензобак. Раствориться в функции.       Я бреду, спотыкаясь о плиты, размышляя об этом, и мысли, словно рваные клочья тумана, кружат в моём измученном мозгу. Разве Отец не создал и металл тоже? Разве Он не создал разум, пусть и машинный? Кто я такой, чтобы отказывать Ему в праве являть Свою волю через что угодно, будь то пророк или бездушный механизм? Если я, воин веры, убил во имя веры, то что я такое, как не бездушный механизм веры? Я так же выполнял программу, заложенную в меня годами индоктринации. Программа дала сбой. Я переписал её сам. А V1 свою программу не переписывает. Он ей следует. В этом его целостность, которой у меня никогда не было. Я всегда состоял из осколков — осколков долга, осколков сомнений, осколков плотских желаний, которые я давил в себе, словно змей, и осколков запретной гордости за свою роль. V1 — монолит. Я завидую ему. Я ненавижу его за это совершенство. Я превозношу его.       И в то же время я надеюсь, что он опередит любого другого. Что когда я дойду до конца этого коридора, до врат, ведущих вглубь, я увижу не огненную плеть Архангела и не скалящуюся пасть Князя Тьмы, а лишь отблеск люминесцентной лампы на синем убитом когтями и зубами железном корпусе. Что я услышу не обвинительную речь, а лишь механический гул сервоприводов. Это будет честный бой. Нет, не бой. Это будет казнь. Я не окажу сопротивления. Мне хочется упасть на колени перед этой бездушной вещью, как перед последним судией, и принять его приговор. Приговор, вынесенный без злобы, без удовольствия, без смысла. Чистый акт деструкции. Быть убитым машиной — значит, избежать позора быть убитым личным врагом. Это значит, что моя смерть не будет ничьей победой. Она будет лишь статистической погрешностью, переходом материи из одного состояния в другое. Я так чудовищно устал от значимости. От того, что каждое моё действие имело вес на весах мироздания. Как же хорошо, должно быть, падать, зная, что твоё падение не изменит ровным счётом ничего.       Мысль, опять эта мысль. Всплывает без спроса, без предисловий, как отрыжка после яда. Я не звал её, но вот она, здесь, перед моим внутренним взором: танец V1. Его манера уклоняться от выстрелов, перетекать из одной атаки в другую. Это было ужасно. Это было прекрасно. Чудовищность, обличенная в форму искусства. Искусства, лишённого творца, ибо творец его давно мёртв, а осталась лишь самообучающаяся система. В моменты самых лютых моих душевных мук я вдруг вспоминал, как он расправлялся с одним из Стражей Врат. Ни одного лишнего движения. Никакой рисовки. Идеальный расчёт траектории и монетка, звякнувшая о камень. Монетка! Эта идиотская, гениальная деталь, добавлявшая в акт убийства нотку циркового, балаганного глумления над жертвой. Хотя сам V1, разумеется, не глумился. Глумление — это эмоция. А он просто искал самое уязвимое место и бил. Мне бы его уверенность. Его молчаливую, неостановимую, лишённую пафоса поступь.       Я знаю, что моя просьба — безумие. Молить Бога о том, чтобы тебя убил бездушный автомат. Но молитвы — всё, что у меня осталось. И я молюсь. Я обращаюсь к Отцу, Которому я горюю, по Которому скорблю, как скорбит осиротевший сын, потерявший не просто родителя, но саму идею родительской любви. Молю, чтобы Он, в последнем акте милосердия, послал мне навстречу не ангела с трубой, а шелест стальных сочленений. Чтобы моя кровь пролилась не в ритуальной чаше, а просто в пыль, под ноги тому, кто даже не посмотрит на моё лицо, потому что у него нет глаз, а есть только сенсоры, сканирующие уровень угрозы и запас биомассы. Какое счастье не быть увиденным. Какое невыразимое облегчение — уйти из этого мира, так и не будучи узнанным до конца, не получив аттестации от высших сил, а просто исчезнуть, раствориться в топке вселенной.       И снова эта горечь, когда я думаю об Аде. О том, что я, оказывается, был несправедлив к нему. Я тоже боялся его. Я тоже использовал его как дубину. Разве я не угрожал грешникам геенной огненной, не вдумываясь в то, что означают мои слова? Разве я не наслаждался ужасом в их глазах, ужасом перед бесконечностью страданий, которые я им сулил? Ад, прости меня. Я обращался с тобой, как с инструментом своей воли, а ты ведь — воля Отца. Я клеветал на тебя, изображая тебя бессмысленной пыткой, в то время как ты, возможно, единственное, что ещё имеет смысл в этом свихнувшемся мироздании. Ты — фильтр. Ты — давление, превращающее уголь в алмаз. А я, глупец, тыкал в тебя пальцем, как в сточную канаву, куда сольют неугодных. Совет видел в тебе ров. Я унаследовал их взгляд. И только теперь, когда я сам спускаюсь в твои чертоги, не гостем, а добычей, я понимаю: ты не зол. Ты просто есть. Как V1. Неумолимый, как логика, и справедливый, как физический закон.       Я выхожу к обрыву. Коридор заканчивается. Внизу — клубящийся сумрак, пронизанный отдалёнными сполохами алого света кузниц. Где-то там, в глубине, идёт он. Я не знаю, где он сейчас, но моя вера (последняя, жалкая, отчаянная вера) подсказывает, что наши траектории пересекутся. Я не стану прятаться. Я сяду здесь, на краю, свесив ноги в бездну, как мальчишка на пирсе, и буду ждать. Я стяну с себя окровавленный хитон и брошу его вниз, как вызов, как приглашение, как подношение. Я останусь один. Голый, беззащитный, лишённый всех регалий. Просто человек. Просто тело, в котором ещё теплится жизнь. Моя молитва проста: пусть он придёт. Пусть его сенсоры уловят тепло моей плоти, биение моего сердца. Пусть он расценит меня как препятствие. Или как топливо. Мне всё равно. Главное — не заставляй меня ждать слишком долго, Господи. Главное — подари мне эту последнюю встречу. Не для битвы — для освобождения. Я закрываю глаза и вижу его. Я открываю глаза и смотрю во тьму.       Мысль, снова она. Словно гвоздь, вбитый в мозг. V1 не разговаривает. Это и есть высшая мудрость. Я провёл жизнь в диспутах, в толковании слов, в поиске формулировок. И всё это было тщетой. Тишина машины содержала в себе больше истины, чем все тома библиотеки Ватикана. Абсолютная тишина перед актом творения. Или разрушения. Какая, к чёрту, разница? Это одно и то же. Разрушая старый мир, я творил новый. Или не творил ничего. Машина не творит миров, она просто убирает мусор. Я — мусор. Элита, возомнившая себя пупом земли, — мусор. Мы захламили этот мир, мы захламили Ад, мы забили эфир своим пустословием, молитвами, ставшими скорлупой без ядра. Ядро утеряно, Отец молчит, или это мы оглохли? И вот в этой мёртвой зоне, где не слышно ни одного божественного глагола, вдруг раздаётся чёткий, ритмичный перестук поршней, шелест гидравлики. Это — единственная реальность. Только она не лжёт.       Меня терзает собственное несовершенство. Я знаю, что даже сейчас, думая о V1, я романтизирую его, я очеловечиваю бездушный предмет, вкладываю в его действия смысл, которого там нет. Это мой последний грех, от которого я не в силах отказаться. Грех антропоцентризма. Даже падая, я цепляюсь за идею, что могу быть хоть кому-то интересен, пусть даже как цель. Но с другой стороны, в моём безумии есть система. Если Бог сотворил всё, то и V1 — часть Его замысла. И моя к нему тяга, моя адская, постыдная любовь-ненависть — это часть диалога с Творцом. Я не могу говорить с Ним напрямую, я слишком грязен. Но я могу говорить с Ним через Его творения. Через самое странное, самое страшное, самое совершенное из них. Я смотрю во тьму, ожидая увидеть отблеск белого пластика, и вдруг понимаю: я боюсь. Боюсь, что он не придёт. Что я умру здесь от голода и жажды, брошенный всеми, даже своим идеальным врагом.       Это страх одиночества в последний час. Я убил всех, кто мог бы меня судить, и теперь остался один на один с бесконечностью. V1 нужен мне как свидетель. Как палач, присутствие которого избавляет от одиночества казни. Я хочу смотреть в его неподвижный оптический сенсор, когда его рука пробьёт мою грудь. Я хочу увидеть там, в этой линзе, отражение своей агонии, и понять, что она ничего не значит. Ни-че-го. Великое обнуление. Конец гордыне, конец сомнениям, конец этой гниющей ране в моей душе. Я перерезал Совет, но настоящий Совет, Совет червей, точащих мой мозг, я убить не в силах. Это может сделать только он. Только тот, кто сильнее морали, сильнее религии, сильнее самого Ада. Тот, кто просто действует, не рефлексируя, не плача, не прося прощения. Идеальный убийца. Идеальный слуга. Идеальный сын пустоты.       Мне холодно. Холод пронизывает до костей, и это хорошо. Это значит, я ещё жив. Я ещё могу чувствовать. Я кутаюсь в свои преступные руки и вспоминаю строки из забытого псалма, которые вдруг всплывают в памяти. «Из глубины взываю к Тебе, Господи». Да, именно из глубины. С самой глубокой точки падения. Из бездны, где нет эха, где слова умирают, не родившись. Я взываю к Тебе через образ куклы, чьи руки по локоть в крови моих братьев. Я взываю к Тебе через скрежет стали. Прости мне мою несправедливость к Аду. Прости мне мою несправедливость к Совету — они были чудовищами, но я не имел права быть им судьёй. Прости мне мою несправедливость к самому себе — я обрёк себя на вечность скитаний, не успев даже вкусить простого человеческого счастья. Но больше всего — прости мне мою несправедливость к Нему. К V1.       Я был несправедлив, когда видел в нём лишь орудие. Он — больше. Он — доказательство. Теорема бытия без Творца, но при этом — внутри Творца. Парадокс, который не разрешить богословскими штудиями, но который можно прочувствовать спинным мозгом, глядя, как он движется. Я преклоняюсь перед ним не как перед идолом, а как перед иконой. Только икона эта изображает не лик, а его отсутствие. Апофатическое богословие от мира машин. Чем больше я думаю о нём, тем дальше отстою от понимания. Чем больше понимаю, тем сильнее люблю. Чем сильнее люблю, тем сильнее ненавижу себя за эту любовь. Температура моего духа скачет, как в лихорадке. Я то обдаю его проклятиями, то пою ему осанну. О, этот бесконечный, изматывающий цикл, разорвать который не хватит сил. И снова, снова, посреди этого раскаяния, посреди этой жажды быть убитым, всплывает картинка: V1 стоит на груде поверженных тел и смотрит в небо. Что он там видит? Неужели звёзды? Или просто анализирует состояние атмосферы? Какая чудовищная, невыносимая разница между нами, но какая при этом страшная связь! Мы оба порождения этой войны.       Лишь благодаря вещи я понял, что Ад — это место, где заканчиваются слова. Слова — моё проклятие. Я всегда говорил, даже когда нужно было молчать. Я говорил, потому что тишина пугала меня. Тишина — это Голос Бога, а я боялся Его услышать, боялся, что Он осудит меня. Я создавал шум, чтобы заглушить свою совесть. V1 не создаёт шума. Он живёт в тишине, он — часть тишины. Встреча с ним заставила меня замолчать внутренне, и в этой тишине я наконец услышал не Бога, а самого себя. Настоящего. Грязного, лживого, трусливого, жестокого. Я увидел своё отражение в полированной стали и ужаснулся. Но это был целительный ужас. Ужас, ведущий к покаянию. Моё покаяние — это моя кровь на его руках. Я жажду этого. Я молю об этом. Я заклинаю тебя, вещь, явись. Выйди из теней. Я не хочу финальной схватки, я хочу финального объятия с твоей смертоносной геометрией. Я хочу, чтобы последним, что я почувствую, была не боль, а истина. Холодная, стальная истина.       Мои веки тяжелеют. Я смертельно устал. В моём сознании проносятся обрывки видений. Вот я впервые вижу V1 — тогда я кричал от ярости. Вот я анализирую тактику его боя — тогда я поражён. Вот я молюсь на его след — тогда я безумен. А теперь — теперь я просто жду. Терпение. Это последняя добродетель, которую я пытаюсь усвоить. Я сижу на краю бездны, и моя кровь капает вниз, созывая хищников. Я знаю, что он её почувствует. Или не почувствует, и это тоже будет ответом. В любом случае, всё кончено. Совет мёртв. Я мёртв. Остался только V1, идущий по бесконечной спирали вниз. Или вверх? Кто знает. В этом геометрическом безумии нет верха и низа, есть только движение. Я завидую его цели. Я оплакиваю свою. Я раскаиваюсь во всём. И в тот самый миг, когда мои мысли достигают предельной степени хаоса, когда я уже не могу отличить молитву от проклятия, а надежду от отчаяния, из глубины доносится мерный, металлический стук. Единичный. Случайный? Или ответ на мои мольбы? Я открываю глаза, сердце пропускает удар. Стук повторяется. Ритмичный. Неумолимый. Я поднимаюсь на ноги, пошатываясь. Я больше не боюсь. Я смотрю во тьму и шепчу, сам не зная, кому — Отцу или машине.

Моя история заканчивается здесь. И я знаю, что если мне повезёт, её финал напишешь ты, V1. Не чернилами — кровью.