je te déteste

Артем вдруг замолчал, будто что-то вспомнив, и, чуть откинувшись назад, полез в карман джинс. Никита сразу заметил это движение — спокойное, привычное, почти ленивое, но почему-то от него внутри что-то дрогнуло еще сильнее. Артем достал пачку сигарет, постучал по ней пальцами и, не глядя, вытащил одну. Потом повернулся к Никите и, чуть наклонившись ближе, протянул ему сигарету с такой естественной заботой, будто это было самым обычным делом на свете. — Держи. — Никита взял ее осторожно, почти бережно, как будто это было что-то важнее простой сигареты. Артем уже щелкнул спичкой, прикрывая пламя ладонью от ветра, и на секунду его лицо осветилось теплым, дрожащим огоньком. Он поднес сигарету к губам, затянулся медленно, глубоко, и Никита снова поймал себя на том, что смотрит слишком внимательно, слишком жадно, будто не может отвести взгляд. Артем курил удивительно красиво. Не нарочито, не показно — просто так, как будто даже в этом простом движении было что-то от него самого: спокойное, уверенное, чуть небрежное и оттого еще более притягательное. Он держал сигарету длинными пальцами легко, почти лениво, и дым, вырываясь из его губ, тонкой светлой лентой растворялся в ночном воздухе. Никита смотрел, как Артем чуть прищуривается, как на секунду задерживает дым в легких, как потом медленно выдыхает его в сторону, и от этого движения у него внутри все сжималось еще сильнее. В этом было что-то до невозможности эстетичное — в изгибе его пальцев, в спокойствии лица, в том, как огонек сигареты на миг вспыхивал ярче, когда он делал затяжку. Даже дым вокруг него будто становился красивее, мягче, тоньше. Никита тоже поднем сигарету к губам, неуверенно затянулся и тут же закашлялся тихо, почти смущенно. Артем коротко усмехнулся, но без насмешки — скорее тепло, по-доброму, и чуть наклонился к нему, будто проверяя, все ли в порядке. — Осторожнее, — Сказал Ануфриев своим низким голосом. Никита только кивнул, чувствуя, как по телу медленно разливается знакомое, чуть горькое тепло. Он снова посмотрел на Артема. На то, как тот держит сигарету между пальцами. На то, как дым лениво поднимается к его лицу. На то, как губы на мгновение смыкаются, прежде чем он выпускает новую тонкую струю дыма. И в этот момент Никите вдруг стало почти невозможно смотреть куда-то еще. Все в Артеме казалось слишком красивым, слишком живым, слишком настоящим — даже эта простая привычка курить, в которой было столько спокойной уверенности, что хотелось смотреть бесконечно. Он не заметил, как сам чуть ближе придвинулся к нему. Сначала просто плечом, потом всем телом, пока наконец не положил голову Артему на плечо, осторожно, почти несмело. Артем не отстранился. Наоборот — только чуть повернул голову, будто почувствовал это движение, и свободной рукой мягко коснулся его волос. Пальцы прошлись по прядям медленно, бережно, почти невесомо, и Никита от этого прикосновения окончательно растаял. Он прижался сильнее, будто хотел спрятаться в этом тепле, в этом спокойствии, в этом простом, но таком важном жесте. Артем продолжал курить, а Никита все так же смотрел на него снизу вверх, не в силах отвести взгляд. На его губы. На линию челюсти. На то, как сигарета чуть дрожит между пальцами. На то, как дым мягко скользит в ночной воздух. И чем дольше он смотрел, тем сильнее внутри росло это тихое, почти мучительное ожидание чего-то большего. Чего-то, что пока еще не было сказано. Чего-то, что уже витало между ними в этой теплой майской ночи, в этом дыме, в этом прикосновении к волосам, в этой близости, от которой становилось трудно дышать. Никита чуть сильнее прижался к его плечу и, не отрывая взгляда от его губ, замер в этом ожидании, будто весь мир сузился до одного-единственного мгновения, которое вот-вот должно было случиться. Лыткин не сразу понял, что именно изменилось, пока не почувствовал на себе его взгляд — прямой, внимательный, чуть более теплый, чем обычно. И в этом взгляде было что-то почти собственническое, упрямое, до смешного знакомое. Ануфриев всегда был верхом эгоизма — не злого, не холодного, а того самого, от которого невозможно было отмахнуться: если он хотел смотреть, он смотрел; если хотел касаться, касался; если хотел оставить Никиту рядом, то делал это так, будто весь мир обязан был подвинуться. И Никита точно знал: от него он не отстанет. Не отпустит. Не даст уйти, даже если сам Никита вдруг решит спрятаться за привычной тишиной. Он поднял глаза и тут же смутился еще сильнее, потому что Артем смотрел на него так, будто видел все: и этот пристальный взгляд, и растерянность, и то, как Никита снова не смог отвести глаза. Артем коротко усмехнулся, поднял руку и привычным движением поправил волосы, убирая их со лба. Потом чуть наклонился к Никите и тихо, почти шепотом, сказал. — Ну что ты так смотришь, Никит? — Никита хотел что-то ответить, но слова застряли где-то в груди, потому что Артем уже коснулся его щеки ладонью. Большой палец мягко провел по скуле, задержался у уголка губ, и Никита невольно подался навстречу этому прикосновению, как будто оно было единственным, что удерживало его на месте. Артем смотрел на него так близко, так открыто, что у Никиты внутри все перевернулось. В этом взгляде было столько нежности, столько почти болезненной любви, что стало ясно. Артем тоже давно пропал. Тоже давно не может спокойно смотреть на него. Тоже каждый раз ловит себя на том, что Никита — это что-то до боли родное, словно ребенок, которого хочется беречь, укрывать от всего мира, гладить по волосам и говорить, что все будет хорошо, даже если самому в это трудно поверить. И все равно Никита, как и всегда, смутился еще до того, как Артем успел его поцеловать. Еще до того, как их губы встретились. Еще до того, как ладонь легла на затылок. Еще до того, как он сам потянулся навстречу. После всего, что между ними было, после всех ночей вдвоем, после всех признаний, после всех прикосновений, он все равно каждый раз переживал так, будто это первый раз. Будто сердце не привыкало, а только сильнее боялось потерять то, что уже стало самым важным. — Иди сюда. — Тихо сказал Артем, и в его голосе не осталось ни капли насмешки. Никита едва заметно кивнул, и Артем сам сократил между ними последние сантиметры. Его ладонь скользнула Никите на затылок, пальцы мягко запутались в волосах, не сжимая, а удерживая бережно, почти трепетно. Никита почувствовал, как его собственные руки сами собой легли Артему на грудь, потом на плечи, цепляясь за ткань футболки, будто он боялся, что все это сейчас исчезнет. Артем выдохнул ему в губы что-то совсем неразборчивое, почти ласковое, и в следующую секунду поцеловал. Сначала это было едва ощутимое касание — теплое, осторожное, как проверка, как вопрос без слов. Но Никита тут же ответил, и Артем, будто только этого и ждал, поцеловал его глубже, увереннее, с той самой жадной нежностью, от которой у Никиты закружилась голова. И, как всегда, от Артема пахло свежестью, резкими духами и чем-то сладким, словно ванилью — так, что этот запах сразу же цеплялся за мысли и не отпускал. Его губы были теплыми, чуть сухими, но такими родными, что хотелось только сильнее прижаться, раствориться в этом прикосновении, забыть обо всем, что было до. Артем медленно провел ладонью по его шее, потом по спине, притягивая ближе, и Никита почувствовал, как между ними исчезает всякая дистанция. Их колени, плечи, грудь — все соприкоснулось, и от этого стало почти невозможно дышать. Никита тихо выдохнул в поцелуй, пальцы сильнее сжали ткань на плечах. Он чувствовал, как тот улыбается ему в губы — едва заметно, почти неуловимо, но так тепло, что сердце болезненно сжалось. Артем целовал его не торопясь, будто хотел запомнить каждый отклик, каждое движение, будто боялся упустить хоть что-то. Иногда он отстранялся на долю секунды, чтобы посмотреть Никите в глаза, и в этих коротких паузах было столько чувства, что у Никиты перехватывало дыхание сильнее, чем от самого поцелуя. И каждый раз перед этим коротким сближением он все равно успевал смутиться, успевал занервничать, успевал подумать, что сейчас сердце точно не выдержит. — Чего ты дрожишь? — Тихо сказал Артем, не отрываясь от его губ. — Это не от холода. — так же тихо ответил Никита, и сам удивился, как хрипло прозвучал его голос. Артем коротко усмехнулся, но в этой усмешке было столько нежности, что она почти ранила. — Знаю. И снова поцеловал его — уже смелее, глубже, с тем отчаянным чувством, которое он больше не пытался скрывать. Его рука скользнула Никите под затылок, пальцы мягко сжали волосы, и Никита невольно подался ближе, почти вжимаясь в него всем телом. Он чувствовал тепло Артема, его дыхание, его сердце, которое билось так же быстро, как и его собственное. И от этого становилось совсем невыносимо хорошо. Когда Артем наконец отстранился, они оба дышали тяжело и неровно. Никита не сразу открыл глаза, будто боялся, что если посмотрит, то все окажется сном. Но Артем все еще был рядом. Совсем близко. Его лоб почти касался лба Никиты, ладонь все еще лежала на его шее, а в глазах было столько света, что Никита вдруг понял, он не один в этом чувстве. Артем тоже тонет в нем. Тоже не может надышаться. Тоже смотрит на него так, будто Никита — самое дорогое, что у него есть. — Ты даже не представляешь, как я тебя люблю. — Очень тихо сказал Артем, и в его голосе не было ни капли привычной грубости, только голая, почти беззащитная правда. Никита замер. Сердце ударило так сильно, что на секунду стало больно. — Артем. — Молчи. — Так же тихо перебил тот и снова коснулся его губ, на этот раз совсем коротко, почти невесомо. — Просто будь рядом. Никита не смог ничего ответить. Он только прижался к нему сильнее, уткнулся лбом в его плечо и почувствовал, как Артем тут же обнял его обеими руками — крепко, надежно, так, будто действительно не собирался отпускать. И в этом объятии было все: и нежность, и тоска, и счастье, и страх потерять, и то самое чувство, от которого хотелось жить. Никита закрыл глаза и позволил себе наконец просто быть в этих руках — до боли любимым, до боли родным, словно ребенком, которого нашли после долгой разлуки и больше никогда не отпустят.

***

Артем вдруг замолчал, и эта пауза только сильнее распалила Никиту. Ему и правда стало мало — мало этих взглядов, мало коротких касаний, мало того, как Артем будто нарочно держал его на грани, не давая ни отступить, ни успокоиться. Никита резко поднял голову, сам двинулся ближе и поцеловал его первым — настойчиво, жадно, почти сердито, будто хотел вырвать из него все. Артем на миг застыл, удивленно выдохнул ему прямо в губы, а потом тут же ответил — жестко, жадно, с тем же упрямством, с каким Никита только что вцепился в него. Его ладонь снова легла на затылок Никите, пальцы сжались в волосах, не больно, но крепко, и от этого у Никиты внутри все дрогнуло. Он сам подался ближе, почти врезаясь в Артема всем телом, чувствуя, как у того сбивается дыхание, как оно становится горячим и рваным, почти таким же беспомощным, как у него самого. Между их губами то и дело срывались короткие, влажные выдохи, и каждый новый поцелуй только сильнее распалял обоих. Ветер трепал волосы, холод крыши пробирал сквозь одежду, но рядом с Артемом это почти не чувствовалось — от него шло такое тепло, что хотелось только ближе, еще ближе, до конца, до дрожи. Артем отстранился на секунду, только чтобы посмотреть на него сверху вниз, и хрипло, с явной усмешкой в голосе спросил. — Ого. Прямо здесь? Никита тяжело дышал, стоя так близко, что между ними почти не осталось воздуха. Сердце колотилось где-то в горле, ладони дрожали, и он сам удивлялся тому, как сильно его трясет — не от холода, нет, от Артема, от этого взгляда, от того, как тот смотрел на него сейчас, будто видел насквозь. — Да. — выдохнул Никита, и это короткое слово вышло у него почти стоном. Артем коротко усмехнулся, но в этой усмешке было столько жара, что Никита почти задохнулся. — Сам напросился. — Тихо сказал он, и в этом тихом голосе было куда больше напряжения, чем в любом крике. Никита сглотнул, чувствуя, как сердце бьется все сильнее, как внутри все сжимается от собственной откровенности. Но отступать уже не хотелось. Не сейчас. Не с ним. — Мне просто, мало. — Выдохнул Никита наконец, и голос у него дрогнул. — Артем на миг прикрыл глаза, будто это признание ударило сильнее любого прикосновения. Потом снова посмотрел на Никиту — долго, внимательно, почти жадно. — Мало чего? Никита сглотнул, чувствуя, как щеки начинают гореть, но уже не мог остановиться. Слова сами рвались наружу, слишком долго он держал их в себе. — Тебя. На последней фразе Артем тихо выдохнул, и в этом выдохе было столько напряжения, что Никита почти испугался собственной откровенности. Артем не отстранился. Наоборот — наклонился ближе, коснулся лбом его лба и тихо, почти шепотом, сказал. — Тогда не молчи. Никита посмотрел на него снизу вверх, и сердце у него болезненно сжалось. — Я не умею так, как ты. — А я, по-твоему, умею? — Артем коротко усмехнулся, но глаза у него были темные, серьезные. — Я вообще сейчас с трудом соображаю. Никита не выдержал и тихо рассмеялся, но смех тут же оборвался, потому что Артем снова поцеловал его — медленно, глубоко, с нажимом, от которого у Никиты по коже побежали мурашки. Его ладонь скользнула по боку Никиты, по талии, задержалась на бедре, и Никита невольно подался ближе, почти вжимаясь в него всем телом. Артем почувствовал это и тихо, срывающимся голосом выдохнул ему в губы, будто сам едва держался. Никита, не выдержав, скользнул ладонями под край его футболки, чувствуя под пальцами горячую кожу. Артем резко втянул воздух и тут же перехватил его запястья, но не отстранил — только прижал ближе, будто сам с трудом держался на месте. — Никит, еще раз тронешь меня вот так, я тебя раздену и разложу прямо на этой крыше. Ты же знаешь меня. Никита поднял на него взгляд, и в уголках губ дрогнула почти виноватая улыбка. — Знаю. — Тихо ответил он. — Поэтому и трогаю. Артем коротко, почти беззвучно усмехнулся, но в этой усмешке было столько жара, что Никита почти задохнулся. — Тогда не провоцируй меня так. — Хрипло сказал Ануфриев снова касаясь губами его щеки, потом подбородка, потом снова губ. — Слишком поздно. — Выдохнул Никита. — Для чего? — Для того, чтобы я остановился. Артем тихо выругался сквозь зубы и снова поцеловал его — медленно, глубоко, с нажимом, от которого у Никиты по коже побежали мурашки. Его ладонь скользнула по спине Никиты, по лопаткам, будто успокаивал и одновременно не давал забыть, что он здесь, рядом, настоящий. — Скажи еще раз. — Тихо попросил Артем. — Что тебе мало. Никита посмотрел на него, и в этом взгляде было все — и смущение, и доверие, и то самое чувство, от которого становилось страшно и хорошо одновременно. — Мне мало тебя, Артем. На этот раз Артем не стал ничего отвечать. Он только выдохнул, почти болезненно, и снова поцеловал Никиту — уже не сдерживаясь, уже совсем открыто, так, будто больше не собирался прятать ни нежность, ни жадность, ни то, как сильно его самого трясет от этого близкого, почти невозможного счастья. Никита чувствовал под ладонями холод крыши, а над ним был Артем — горячий, живой, слишком близкий. И от этого контраста внутри все дрожало. Артем все еще держал его так, будто действительно не собирался отпускать, и в этом было столько силы, столько заботы и столько любви, что Никита наконец перестал бояться. — Уверен? — Тихо повторил Артем уже почти с улыбкой, касаясь губами его виска. Никита посмотрел на него и, впервые за долгое время, ответил без тени сомнения. — Да. Артем коротко, почти неверяще усмехнулся, потом наклонился и поцеловал его в лоб, в щеку, в уголок губ — медленно, бережно, так, будто запоминал каждую секунду. — Тогда лежи спокойно. — Шепнул он. — Я, кажется, теперь тоже никуда не тороплюсь. И Никита, наконец, позволил себе просто быть в этих руках — до боли любимым, до боли родным, на холодной крыше под теплым, почти невыносимо нежным взглядом Артема.

***

Никита приподнимается на локтях и выжидающе смотрит на Ануфриева, пока тот устраивается между его ног, слишком близко, чтобы это можно было назвать случайностью. Руки Никиты сгибаются под холодной крышей, словно он пытается ухватиться за что-то, но пальцы предательски дрожат. Артем не спешит: сначала проводит ладонью по его бедру, будто проверяя, как тот реагирует, потом пальцами цепляет ремень и медленно расстегивает пряжку. Металл тихо звякает, и от этого звука у Никиты внутри все будто срывается с привычного места. Артем скользит рукой ниже, расстегивает ширинку, задерживается на мгновение, словно нарочно растягивая ожидание, а потом уверенным движением тянет джинсы вниз. Ткань тяжело шуршит по худым бедрам Никиты, соскальзывает по коленям, и он невольно вздрагивает, ощущая, как от этой простой, почти будничной возни с одеждой у него перехватывает дыхание. По коже тут же бегут мурашки, в животе сладко и тревожно сжимается, а в голове на миг становится пусто — только это прикосновение, только ощущение чужих рук, от которого он вдруг слишком ясно понимает, насколько сильно уже напряжен. Артем замечает это и коротко усмехается, наклоняясь ближе, почти касаясь губами его губ, так близко, что Никита чувствует каждое его дыхание. От этой близости у него дрогнули колени, и он с трудом удержался, чтобы не потянуться навстречу сразу, без остатка, как будто в нем не осталось ничего, кроме этого отчаянного желания быть еще ближе. — Ты уже дрожишь. — Тихо сказал Артем. — И это только от моей руки. Никита сглотнул, не отводя взгляда. Ему хотелось ответить что-то колкое, привычное, спрятаться за шуткой, но вместо этого он только сильнее почувствовал собственную уязвимость: как быстро сбивается дыхание, как предательски горят щеки, как тело само выдает его раньше, чем он успевает взять себя в руки. И от этого становилось еще хуже — и еще острее. — Потому что ты специально тянешь. — Выдохнул Никита. — Издеваешься. — Может быть. — Ануфриев провел большим пальцем по его нижней губе, потом по скуле, и Никита невольно подался навстречу этому прикосновению. От этого простого, почти невесомого движения у него внутри все болезненно потянулось Артему, будто он уже не мог выдерживать даже малейшую дистанцию. — Но тебе ведь нравится. Никита только кивнул, не в силах спорить. Признание застряло где-то между горлом и грудью, слишком честное, слишком обнаженное, и от этого ему стало почти страшно. Ему казалось, что еще немного — и он окончательно потеряет остатки самообладания: сердце билось слишком быстро, дыхание сбивалось, а по телу одна за другой прокатывались горячие волны, оставляя после себя дрожь и слабость, от которых хотелось одновременно спрятаться и податься ближе. Артем медленно провел ладонью по его бедру, сжал его чуть сильнее, задержался на талии, будто нарочно проверяя, насколько сильно тот уже сдался. Никита сам потянулся к нему, обхватил за шею, и в этом движении было больше отчаянной потребности, чем он обычно позволял себе показывать. Ануфриев ответил сразу — поцеловал глубоко, жадно, но все же бережно, не давая ему отстраниться. Никита застонал в поцелуй, чувствуя, как от каждого прикосновения внутри все сжимается сильнее, а желание становится почти невыносимым. Его собственная слабость вдруг перестала пугать и стала чем-то, что невозможно было скрыть: он уже не контролировал ни дыхание, ни дрожь в пальцах, ни то, как отчаянно тянется к Ануфриеву, будто только в нем сейчас есть что-то, что может удержать его на месте. Ануфриев оторвался лишь на миг, скользнул губами к его щеке, потом к уху и хрипло спросил: — Скажи, чего ты хочешь. Никита шумно выдохнул, пальцы сильнее впились в его плечи. Вопрос ударил слишком точно, потому что ответ был простым и слишком откровенным, а произнести его вслух оказалось почти страшно — как будто вместе со словами он окончательно признавал, насколько сильно уже завис от этих прикосновений, от этого голоса, от того, как Ануфриев умеет доводить его до края одним только вниманием. — Тебя. — Честно сказал Никита. — Ближе. Еще ближе. Ануфриев усмехнулся, и его ладонь снова прошлась по боку Никиты, медленно, почти дразняще. От этого Никита едва не застонал снова: тело отзывалось на каждое движение слишком остро, будто все нервы были оголены и натянуты до предела. — Вот так? Никита тихо выругался сквозь сбившееся дыхание и сам потянул его руки еще ниже. Внутри у него все дрожало от нетерпения, от стыда за собственную откровенность и от того, как мало в нем осталось сопротивления. Лыткин уже не пытался выглядеть спокойным — не мог. Все, что он чувствовал, было слишком явным: жар под кожей, тяжесть внизу живота, слабость в руках и почти болезненное желание, от которого темнело в глазах. — Не останавливайся. — Выдохнул он, и в этих словах было больше откровенности, чем он обычно позволял себе. — Пожалуйста. Артем оторвался лишь на миг, посмотрел на него сверху вниз и хрипло сказал. — Тогда не отворачивайся. И не молчи, если тебе слишком хорошо. Никита слабо улыбнулся, чувствуя, как от этих слов у него окончательно подкашивается все внутри — не только от возбуждения, но и от того, как точно Ануфриев видит его сейчас, как будто не дает спрятаться ни за привычной иронией, ни за самоконтролем. И от этой почти пугающей близости ему стало одновременно страшно и невероятно хорошо. Никита успевает только коротко выдохнуть, когда Артем, не отрывая от него взгляда, проводит ладонью по его животу и останавливается у пояса трусов. Пальцы на секунду замирают на резинке, будто Артем нарочно дает ему время передумать, но Никита только сильнее напрягается, чувствуя, как от этого простого прикосновения у него внутри все сжимается. Артем чуть оттягивает ткань, и холодок от воздуха тут же касается разгоряченной кожи. Потом его рука медленно скользит под резинку нижнего белья, и Никита резко втягивает воздух, потому что это оказывается неожиданно остро — не грубо, не торопливо, а именно так, что от одного движения по спине бегут мурашки. Ладонь Артема ложится на бедро, потом чуть ниже, под тканью, и Никита невольно подается навстречу, сам не замечая, как пальцы цепляются за его плечо. Ему кажется, что от этого прикосновения все тело становится слишком чувствительным: каждый вдох звучит громче, чем должен, сердце бьется где-то в горле, а в животе тянет так, будто он вот-вот потеряет остатки самообладания. Артем замечает это сразу и тихо усмехается, наклоняясь ближе. Его пальцы двигаются медленно, уверенно, будто он прекрасно знает, что делает, и от этой уверенности у Никиты темнеет в глазах. Он шумно выдыхает, откидывая голову назад, Ануфриев заставляет Никиту вздрогнуть еще сильнее, чуть сильнее прижимая ладонь под тканью, и Никита, кажется окончательно забыл, что он вообще собирался сказать. Лыткин уже почти вцепляется зубами в плечо Артема, и тот только успевает коротко втянуть воздух, когда острые зубы скользят по коже, а ногти Никиты сильнее впиваются ему в плечо. Артем невольно вздрагивает, потому что это оказывается слишком остро — не больно, а именно так, что по спине тут же бегут мурашки. Он сам тянет Никиту ближе, ладонью проходясь по его спине, и чувствует, как тот только сильнее прижимается, будто совсем теряет терпение. Никита не отрывается от его плеча, упрямо оставляя на коже следы, и Артем, сам не замечая, как голос становится ниже, выдыхает. — Осторожней будь. — Слова вырываются почти сами собой, но в них нет настоящего недовольства — только сбившееся дыхание и то самое напряжение, от которого у Артема темнеет в глазах. Ему нравится это не меньше, чем Никите: как тот жадно цепляется за него, как кусает почти до дрожи, как пальцы с силой сжимают плечо, будто Никита боится отпустить хоть на секунду. Никита, кажется, слышит это по его голосу и только сильнее усмехается у самой кожи, снова проводя зубами по плечу, уже чуть мягче, но не менее настойчиво. Артем шумно выдыхает, прикрывая глаза, и ладонь на его спине сжимается крепче. — Ты сам виноват. — хрипло бормочет Никита, не отрываясь от его плеча. Артем тихо усмехается, потому что спорить с этим сейчас совершенно не хочется. Он только чуть наклоняет голову, подставляясь еще ближе, и Никита тут же пользуется этим, снова впиваясь в плечо так, что у Артема окончательно сбивается дыхание. Никита дрожит все сильнее, и Артем чувствует это даже через прикосновения — как напряжение проходит по его телу волной, как он цепляется за него уже не из упрямства, а почти отчаянно, будто пытается удержаться на самом краю. Еще секунда, и Никита срывается на тихий, сбивчивый выдох, замирая у него на плече, А Артем, позволяет ему кончить. Его пальцы судорожно сжимаются, потом медленно ослабевают, а сам он на мгновение будто совсем теряет силы, тяжело дыша и не поднимая головы. Артем сразу же обнимает его крепче, ладонью мягко проходясь по спине, успокаивая, не торопя. Он чувствует, как Никита все еще дрожит, как у него сбивается дыхание, только утыкается ему в плечо еще сильнее, пряча лицо, и Артем терпеливо ждет, пока его дыхание хоть немного выровняется. Потом тянется за салфеткой, и, не торопясь, вытирает руки, пока Никита все еще тяжело дышит, прижимаясь к нему всем телом. Он помогает ему обратно натянуть джинсы, почти машинально, с той спокойной внимательностью, которая приходит только после. Никита не сопротивляется, только лениво подается навстречу, и потом сам же тянет его ближе, когда тот ложится рядом. Они лежат молча, плечом к плечу, слушая, как постепенно выравнивается дыхание. Все кажется слишком тихой, слишком далекой от всего остального мира, и в этой тишине остаются только они двое — словно больше никого и ничего вокруг не существует. Никита на это только прикрывает глаза и, уже совсем расслабившись, снова прижимается к нему ближе, будто окончательно решая, что уходить отсюда сейчас, пока что, он не собирается.