je te déteste

1 мая, 2011 год.

Май начался как-то совсем незаметно — без громкого перехода, без ощущения, что за окном вдруг стало по-настоящему весенне. Еще вчера казалось, что все держится на апрельской сырости и прохладном ветре, а сегодня уже распахнуты окна, во дворах пахнет мокрой землей и молодой листвой, и сирень, будто не спрашивая разрешения, густо лезет из палисадников. Днем прошел короткий дождь, и асфальт до сих пор хранил в себе остатки прохлады, а в лужах дрожали редкие фонари. Из открытых окон доносились телевизоры, чья-то музыка, приглушенные разговоры — обычные звуки вечера, в которых май прятался так ловко, что его почти не замечали. Только к ночи становилось ясно. Он уже здесь, тихий, теплый, по-своему ленивый. Никита, как обычно, не смог усидеть дома. В такие вечера ему становилось тесно даже в собственной коже, и он вытаскивал Артема наружу с той самой упрямой легкостью, от которой невозможно было отбиться. — Пойдем гулять. — Сказал Лыткин, уже стоя в дверях. — Не делай такое лицо, будто я тащу тебя на каторгу. — А разве нет? — Лениво отозвался Артем, натягивая олимпийку. — У тебя каждый выход из дома выглядит как маленький заговор против моего покоя. — Твой покой — вещь переоцененная, — Фыркнул Никита, но в голосе у него всё равно проскользнула мягкость, которую он тут же спрятал за привычной насмешкой. — Ты и так слишком много сидишь с видом человека, который вот-вот начнет страдать красиво. — А ты, значит, страдаешь некрасиво? — Я вообще не страдаю. Я украшаю реальность. Артем только хмыкнул, но все-таки вышел следом. Спорить с Никитой было бесполезно, и, в общем-то, даже приятно, у него была эта привычная колкость, из-за которой любая ерунда звучала смешнее, а любая прогулка — чуть живее, чем должна была быть. И еще — эта странная, почти незаметная осторожность, с которой Никита всегда цеплял его словами, будто проверял, не слишком ли близко подошел. Через двадцать минут они уже выходили из круглосуточного магазина с двумя бутылками пива и последними деньгами, которые Никита с видом человека, не знающего бедности, называл мелочью, потому что все их карманные деньги уходили в общую копилку для их совместной мечты. — Это не мелочь. — Заметил Артем, глядя на чек. — Это уже почти трагедия. — Не драматизируй. — Отмахнулся Никита. — Мы инвестировали в вечер. — Вечер, конечно, оценит. — Если не оценит, я с ним разберусь. Артем только хмыкнул, на его взгляд, это была не мелочь, а почти финансовая катастрофа, но спорить он не стал. Майская ночь все равно казалась щедрой, и даже эта сомнительная покупка выглядела частью какого-то простого, почти правильного ритуала. В этом было что-то успокаивающее — будто пока они идут рядом, пока Никита ворчит и делает вид, что все под контролем, мир не может окончательно развалиться. Они медленно брели через дворы, не особенно понимая, куда идут, и, кажется, не собираясь это выяснять. Никита по дороге отпускал свои обычные язвительные замечания обо всем подряд — о слишком важном виде у дворовых котов, о людях, которые в мае все еще ходят в темных куртках, о том, что мир вообще устроен подозрительно нелепо. — Посмотри на него. — Кивнул он на кота, развалившегося у подъезда. — Сидит так, будто ему должны за моральный ущерб. — А тебе, значит, не должны? — Усмехнулся Артем — Мне — особенно. Я вообще слишком красив для этого района. — Вот это уже спорно. — Завидуй молча. Артем отвечал ему своей сухой, привычной насмешкой, и от этого их разговоры, даже без особого смысла, становились легкими и почти домашними. Никита говорил резко, но в каждом его слове будто пряталось что-то теплое, неумело прикрытое привычной бравадой. Артем это чувствовал и, наверное, поэтому отвечал мягче, чем позволял себе с кем угодно другим. — Ты сегодня особенно разговорчивый, — Заметил Ануфриев. — Это потому что рядом ты. — Без паузы сказал Никита, и на секунду в его голосе мелькнуло что-то слишком честное, слишком уязвимое, чтобы задерживаться надолго. Он тут же спрятал это за привычной усмешкой. — С тобой даже молчание выглядит как упрек. — А с тобой любое молчание — как передышка. — Наглый. — Зато честный. — Вот именно поэтому с тобой и скучно. — Никита покосился на него, но взгляд у него был не злой, а почти теплый. — Ты слишком быстро все портишь. — Я? Это ты у нас мастер все превращать в цирк. — Цирк — это хотя бы честно. В этой их вечной перепалке было что-то очень живое, немного дурацкое, немного колкое и оттого особенно свое. Как будто они оба знали, что за словами всегда стоит больше, чем можно позволить себе сказать вслух, и потому цеплялись друг за друга шутками, чтобы не выдать лишнего. Навстречу прошла молодая пара. Парень усмехнулся, услышав очередную Никитину реплику, девушка посмотрела на них так, словно перед ней были два городских сумасшедших. Впрочем, это было недалеко от правды. — Видел? — тихо спросил Артём, когда они прошли мимо. — Что именно? — Никита приподнял бровь. — Как на нас посмотрели, будто мы сейчас начнем читать стихи на лавке? — Нет. Как ты опять умудрился выглядеть так, будто тебе все можно. — Потому что мне и правда все можно. — Самоуверенность у тебя, конечно, как у человека с отдельной квартирой в центре Москвы. — А у тебя зависть, как у человека без квартиры и без фантазии. Никита проводил пару взглядом и только усмехнулся, а Артем, заметив это, покачал головой, они и правда выглядели как два идиота, которым почему-то очень хорошо вместе. И, пожалуй, именно в этом и была вся суть. В том, как Никита, даже смеясь, все равно чуть сильнее сжимал пальцы на горлышке бутылки, будто держался не только за стекло. В том, как Артем, отвечая, иногда едва заметно задевал его локтем — не толкал, а скорее проверял, рядом ли он ещё, не ушел ли в свои мысли слишком далеко. Из окна второго этажа высунулась какая-то женщина и недовольно окликнула их за шум. — Молодые люди! Потише можно?! Никита тут же, с почти театральной вежливостью, поднял бутылку в ее сторону. — Простите, больше не будем. — сказал Никита таким тоном, будто извинялся перед королевой. — Ты сейчас еще поклон сделай. — Пробормотал Артем. — Не провоцируй. Я могу. — Вот этого я и боюсь. Женщина что-то недовольно буркнула и скрылась в окне, а Артем не удержался от короткой усмешки, культурным Никита становился только тогда, когда его ловили на месте преступления. В этом тоже была своя привычная, почти уютная колкость — как будто он специально не давал миру забыть, что спокойствие ему не к лицу. И все же Артем видел: Никита не столько дразнил соседку, сколько прятал за этим свою неловкость, свою слишком живую, слишком открытую реакцию на любой чужой взгляд. Потом они свернули в соседний двор, и там мимо прошли две девушки их возраста. Одна что-то рассказывала второй, активно размахивая руками, обе смеялись и были настолько заняты собой и своей легкостью, что даже не заметили никого вокруг. Артем машинально задержал на них взгляд всего на пару секунд, и Никита это, конечно, заметил сразу. Он всегда замечал такие вещи — слишком быстро, слишком точно, будто внутри у него стоял отдельный, очень чувствительный прибор на чужие взгляды. И, может быть, на все, что Артем пытался скрыть даже от самого себя. — Ну? — Протянул Никита. — Что там было такого интересного? Если бы прямо на него сейчас неслась фура, одинаково резко, одинаково без шанса увернуться, будет равна мысли о том, что рядом с Артемом может оказаться кто-то другой, ударяла по нему с той же тупой, оглушающей силой. — Ничего. — спокойно ответил Артем. — Ага. Конечно. Просто воздух внезапно стал особенно привлекательным. — Тебе бы в детективы. — усмехнулся Артем. — С такой подозрительностью ты бы быстро раскрыл преступление века: кто и почему посмотрел не туда. — Я уже все раскрыл. — Никита прищурился. Ты просто слишком палишься. — Да ты сам палишься громче всех. Артем не стал ничего говорить. Просто шагнул ближе и, с той самой своей привычной, почти издевательской нежностью, ткнул Никиту в бок. Тот дернулся, выругался и едва не выронил бутылку, а потом еще долго отбивался, уже смеясь и злясь одновременно. Но даже в этом его возмущении не было настоящей злости — только короткое, почти счастливое напряжение, от которого у него чуть сбивалось дыхание. — Ты совсем охренел? — Возмутился Никита, пытаясь перехватить его руку. — А ты слишком много думаешь, — Парировал Артем. — Это ты сейчас называешь мышление проблемой? — Я называю проблемой твою физиономию, когда ты делаешь вид, что тебя это не задело. — Меня ничего не задело. — Конечно. Поэтому ты сейчас почти шипишь. — Я не шиплю. — Еще как. В этом было столько знакомой, почти домашней возни, что злость у Никиты держалась ровно столько, сколько нужно было для вида. Артем, разумеется, только сильнее смеялся, потому что прекрасно видел: никакой настоящей обиды там и близко не было. И все же, когда Никита, отступая, на секунду задел его плечом, Артем не отстранился — наоборот, чуть задержал этот контакт, будто не хотел терять тепло, спрятанное в случайном касании. Потом Никита все-таки отступил на несколько шагов, тяжело переводя дыхание, и буркнул что-то совсем уж колкое, но уже без прежней злости. — Ты невозможный, — Сказал он, вытирая ладонью уголок губ. — Знаю, — Без тени смущения ответил Артем. — Это моя лучшая черта. — Сам себя не похвалишь — никто не догадается? — А ты бы догадался? — Я бы, может, и не стал. Артём перестал смеяться, подошел ближе и несильно толкнул его плечом в плечо — коротко, просто, по-своему. В этом жесте было больше тепла, чем в любых длинных разговорах. Никита ничего не ответил, только чуть опустил взгляд и вдруг почувствовал, как внутри становится удивительно спокойно. Не резко, не сразу — как будто кто-то медленно убрал из груди тугой узел, который он сам давно перестал замечать. Без привычной тяжести. Без мыслей, которые обычно лезли в голову по ночам и не давали нормально дышать. Без желания куда-то бежать от самого себя. Была только теплая майская ночь, почти пустые бутылки пива, чужие косые взгляды и Артем рядом — со своей вечной сухостью, с этой дурацкой, привычной колкостью и с умением делать мир чуть легче одним своим присутствием. И еще — с тем редким, почти незаметным теплом, которое он никогда не называл вслух, но которое Никита чувствовал в каждом его случайном касании, в каждом ответе, в каждом шаге рядом. Впервые за долгое время Никите не хотелось думать ни о вчера, ни о завтра. Ему было хорошо именно сейчас. Спокойно так, как бывает только рядом с тем, кто умеет молчать с тобой без неловкости и смеяться так, будто это тоже способ беречь. И это спокойствие, тихое и уверенное, казалось теперь сильнее всего остального. Дальше, они оказались на самом любимом месте. Крыша. На крыше было привычно тихо. Город внизу все так же жил своей беспокойной, шумной жизнью, где-то проносились машины, за соседними домами глухо лаяла собака, из распахнутых окон доносились чужие голоса, смех, музыка. Но все это казалось бесконечно далеким, будто происходило в каком-то другом, почти ненастоящем мире. Здесь, наверху, был только ветер, теплый запах нагретого бетона и медленно подступающее опьянение, которое мягко разливалось по телу, делая мысли тише, а ночь — глубже и мягче. Они сидели на самом краю крыши, свесив ноги вниз. В руках — последние бутылки “Hoegaarden” Последние на ближайшее время. Никита лениво покрутил бутылку, наблюдая, как остатки пива медленно перекатываются по стеклу. Алкоголь уже начинал понемногу ударять в голову — не резко, не грубо, а именно так, как надо, теплой тяжестью в висках, лёгкой ватой в груди, странной мягкостью в пальцах. Мир вокруг будто чуть смазался по краям, стал спокойнее, тише, почти ласковее. Рядом сидел Артем. И Никита в который раз поймал себя на мысли, что этот человек каким-то совершенно необъяснимым образом умудрялся выглядеть идеально практически всегда. Даже сейчас. На нем была какая-то футболка с панк-группой, без единого пятна, темная расстегнутая олимпийка, обычные джинсы и старые кроссовки, но все сидело на не так, словно он специально собирался несколько часов. Ветер слегка растрепал его светлые волосы, но даже эта небрежность выглядела правильной, почти нежной. В нем было что-то такое, что не требовало усилий — спокойная, тихая уверенность, от которой становилось немного теплее и немного больнее одновременно. Он никогда не был особенно красивым в привычном понимании этого слова. Просто.. Гармоничным. Спокойным. Удивительно аккуратным. Даже ногти у него всегда были коротко подстрижены, обувь — чистой, одежда — будто только что из шкафа. И, наверное, именно поэтому Ануфриева в любом месте приняли бы за своего куда быстрее, чем Никиту. Артем умел растворяться в людях, не теряя себя, входить в любое пространство так, будто всегда там был. В нем не было ничего лишнего, ничего кричащего — только эта тихая, почти незаметная правильность, из-за которой ему доверяли с первого взгляда. Никита рядом с ним выглядел полной противоположностью. Толстовка с группой “PURGEN”, рукава на ней уже были маленькими, да и вообщем он давно уже вырос с этой толстовки, но она была его единственной, и любимой, местами выцветшая настолько, что уже невозможно было понять, какого цвета она была изначально. Джинсы с потертыми коленями, кеды, пережившие, кажется, половину всех его драк, волосы, которые он даже не пытался уложить, потому что считал это бесполезным занятием. На правой кисти еще оставалась тонкая царапина после недавней стычки, а на локте — едва заметный синяк. Хотя в этот раз они просто гуляли. Никита посмотрел сначала на себя, потом на Артема и усмехнулся. — Блять… Артем вопросительно повернулся. — Что? Никита хмыкнул, чуть покачнувшись от выпитого и оттого, как приятно и медленно плыло все внутри. — Да так, ты у нас вообще как будто из нормальной жизни, а я — как будто меня только что из подворотни вытащили. Артем коротко посмотрел на него, и в уголках его губ дрогнула улыбка. — Не преувеличивай. — Да я серьезно. — Никита усмехнулся, глядя на него сквозь теплую, чуть мутную пелену алкоголя. — Тебя где угодно за своего примут. Ты даже молчишь так, будто тебя тут все знают. А я.. ну, я, блять, сразу как проблема выгляжу. Артем тихо фыркнул. — Ты не проблема. — Ага. Конечно. — Ты просто слишком громкий. Никита рассмеялся — негромко, но искренне, с той самой хрипотцой, которая появлялась у него только после нескольких глотков и долгого молчания рядом с кем-то своим. Некоторое время они просто сидели рядом и молчали. Смотрели вдаль. Туда, где за бесконечными крышами, дорогами и огнями заканчивался их город. Ветер трепал волосы, холодил щеки, а пиво внутри уже не просто согревало — оно медленно, почти ласково, делало все вокруг чуть мягче. Даже тишина казалась живой. Даже ночь — не пустой, а полной чего-то важного, что пока еще не умещалось в слова. Никита тихо покрутил бутылку в руках. — Слушай, мы же в следующем месяце едем в Питер. Артем сразу понял, о чем он. — Да, совсем скоро. Никита долго смотрел куда-то вперед. — Даже не верится. Он тихо улыбнулся, и в этой улыбке было столько усталости, надежды и какого-то почти детского неверия, что у Артема на секунду сжалось что-то внутри. — Питер. Само название города прозвучало почти шепотом. Будто его лишний раз боялись спугнуть. Артем тоже посмотрел вдаль. — Только представь. — Что? — Никто нас там не знает. Никита усмехнулся. — Уже нравится. — Никто не знает, кто такой Лыткин. — И кто такой Ануфриев. — Никому вообще до нас дела не будет. Никита задумчиво кивнул. — Только мы. — И этот город. Артем тихо усмехнулся. — Самый красивый город. — Никита поднял бутылку. — За Питер? — Артем легко стукнулся своей бутылкой о его. Стекло негромко звякнуло. — За Питер. Они сделали последние глотки почти одновременно. Пиво закончилось. Но почему-то впервые за долгое время казалось, что впереди начинается не конец чего-то. А начало. Где-то далеко, за сотнями километров, существовал город, в котором они еще ни разу не были. И оба почему-то уже чувствовали, что однажды обязательно окажутся там. Вдвоем. И, наверное, именно поэтому эта тишина не казалась пустой. Между ними она всегда была какой-то особенной — теплой, привычной, почти домашней. Они слишком многое делили на двоих, чтобы молчание между ними могло быть неловким. Они мечтали об этом уже давно. Выбраться куда-то только вдвоем. Не на час, не на вечер, не «когда-нибудь потом», а по-настоящему — уехать, оставить все позади и хотя бы ненадолго почувствовать, что мир не заканчивается на знакомых улицах, дворах и вечных проблемах. И именно Санкт-Петербург почему-то оставил в груди какой-то странный, почти болезненный след. Будто стоило только однажды увидеть его на фотографиях, услышать о нем, представить холодный воздух, воду, мосты и серое небо — и все внутри уже решило за них. Это было их мечтой. И они верили, что однажды все обязательно получится. Деньги они собирали с прошлого года. Тихо, упрямо и серьезно. Артем подрабатывал в театре — хватался за любую возможность, лишь бы отложить ещё немного. Никита просто складывал в коробку карманные деньги, которые давала ему мама, чтобы тот ни в чем не нуждался. Иногда ему было неловко брать их, но мама только махала рукой и говорила, что это пустяки. И он все равно откладывал почти все до копейки, потому что знал, однажды эти деньги станут билетом туда, где они будут только вдвоем. Никита вдруг задержал взгляд на руках Артема чуть дольше, чем следовало. Бледные, с проступающими под кожей венами — тонкими, извилистыми, похожими на виноградную лозу, — они казались особенно живыми на фоне темной одежды и вечернего света. Артем держал бутылку легко, почти небрежно, но в этой небрежности было что-то до невозможности притягательное. Длинные пальцы, чуть сжатое горлышко, едва заметное движение большого пальца по стеклу — и Никита вдруг поймал себя на том, что смотрит не отрываясь, будто в этих руках было спрятано что-то очень важное, почти откровенное. В какой-то момент они встретились взглядом, замолчали и будто на секунду оба ждали какого-то момента. В этих руках было что-то до странности притягательное и невыносимо уязвимое одновременно, спокойная сила, которую хотелось коснуться, и хрупкость, от которой почему-то сжималось внутри. Никита сам не понял, в какой момент перестал просто смотреть и начал почти жадно цепляться взглядом за каждую линию, за каждый изгиб пальцев, за то, как Артем иногда чуть перекатывал бутылку в ладони, как расслабленно лежала его кисть на колене, как легко и доверчиво он позволял рукам быть просто руками — без напряжения, без защиты, без лишнего. И от этого почему-то становилось тесно в груди. Слишком тесно. Будто Никита вдруг оказался слишком близко к чему-то живому и очень дорогому, к чему нельзя прикасаться грубо, нельзя смотреть слишком долго, нельзя даже дышать рядом слишком резко. Он прикусил губу. Неосознанно, резко, будто хотел удержать что-то внутри себя, не дать этому вырваться наружу. И Артем заметил это сразу. Ему хватило одного взгляда. Одного короткого, внимательного, слишком точного взгляда, чтобы понять, Никита смотрит не просто так. Не рассеянно, не из любопытства — слишком долго, слишком напряженно, с той самой нетерпеливой, почти мучительной сосредоточенностью, которая выдает человека сильнее любых слов. Артем не сказал ничего, только чуть изменился в лице, едва заметно, но Никита все равно почувствовал это кожей, будто между ними натянулась тонкая, дрожащая нить.

***

Ночь окончательно вступила в свои права. Май выдался на редкость теплым, почти неправдоподобно мягким, как будто сам город на несколько дней забыл о своей вечной сырости, о ветрах с Невы, о промозглой серости, которая обычно въедалась в стены, в окна, в людей. Ветер уже не кусал кожу, а лишь спокойно перебирал волосы, касался лица почти ласково, приносил с собой запах сырой листвы, цветущей сирени, теплого камня и еще не остывшего после дня асфальта. Внизу продолжал жить город, редкие машины медленно скользили по дорогам, где-то хлопнула дверь подъезда, кто-то смеялся во дворе, из распахнутых окон доносились обрывки песен, чужих разговоров, чьей-то случайной радости. Все это было далеко, приглушенно, будто не по-настоящему. А здесь, на крыше, было тихо. Так тихо, что казалось — весь остальной мир остался где-то внизу, за краем этой ночи, и до них ему больше не было дела. Только они двое. Только этот воздух. Только это странное, почти болезненное чувство, от которого внутри становилось одновременно тепло и страшно. Последние бутылки пива медленно пустели. Никита лениво крутил свою в руках, время от времени делая небольшие глотки, больше по привычке, чем из желания. Алкоголь уже не бил в голову резко, как в начале вечера, — он растекался по телу мягким, теплым спокойствием, расслабляя плечи, мысли, дыхание. Все вокруг становилось чуть тише, чуть мягче, будто сама ночь приглушала лишние звуки, оставляя только их двоих и это хрупкое, почти невыносимо нежное ощущение внутри. Никита чувствовал, как в груди что-то медленно, упрямо сжимается, как будто сердце не знало, то ли радоваться, то ли бояться того, что происходит. Он почти не слушал, о чем говорил Артем. Не потому что ему было все равно — наоборот. Просто снова смотрел на него. Сам того не замечая. Слишком долго, слишком внимательно, так, как смотрят на то, что боятся потерять даже раньше, чем успели по-настоящему получить. Артем сидел совсем рядом, опираясь локтями на колени. Ветер то и дело бросал ему на лицо светлые, чуть отросшие волосы, и он почти машинально смахивал их назад рукой или коротко сдувал со лба, даже не задумываясь об этом. Такие привычные движения. Такие, его. В них было что-то до боли родное, до странности успокаивающее. Никита ловил себя на том, что знает каждую мелочь в этих жестах, каждую маленькую привычку, и от этого становилось еще тяжелее дышать. Легкий профиль Артем четко вырисовывался в свете далеких фонарей, прямой нос, спокойная линия губ, чуть прищуренные глаза, внимательно смотрящие на ночной город, словно он и правда видел в этой темноте что-то особенное, недоступное другим. Когда Артем говорил, его голос звучал низко и грубовато, с легкой хрипотцой, будто в нем всегда оставалась какая-то небрежная, почти упрямая сила. Этот голос не был мягким, но в нем было что-то цепляющее, настоящее, от чего хотелось слушать еще и еще, даже если он бросал короткие, колкие фразы или ругался вполголоса. Иногда Артем говорил так, будто каждое слово вырезал из воздуха — лениво, с привычной насмешкой, с той самой легкой дерзостью, которая почему-то никогда не отталкивала. Наоборот. Стоило ему замолчать, как в этой грубоватой интонации все равно оставалось что-то теплое, свое, почти домашнее. И Никита каждый раз ловил себя на мысли, что этот голос способен успокоить его сильнее, чем любые слова. На Артеме все всегда выглядело удивительно правильно. Он никогда не старался казаться красивым. Никогда не следил за тем, как лежат волосы или как сидит ворот футболки. Не пытался понравиться, не играл в кого-то другого, не строил из себя того, кем не был. И, наверное, именно поэтому он казался Никите почти невозможным. Слишком естественным. Слишком живым. Слишком настоящим. В нем не было ни капли фальши, ни капли показной правильности, и от этого он выглядел еще светлее, еще чище, чем был на самом деле. Никите он казался безумно чистым, как ангел, будто действительно случайно оказался здесь, среди этого шумного, грязного, уставшего мира. Слишком светлый. Слишком спокойный. Почти как ангел, который по ошибке свернул не туда и оказался среди обычных людей. И от этой мысли у Никиты каждый раз что-то болезненно сжималось внутри — потому что он сам рядом с Артемом чувствовал себя одновременно счастливым и недостойным этого счастья. Никита поймал себя на том, что снова улыбается. Совсем чуть-чуть. Даже губы не дрогнули по-настоящему — только уголки едва заметно приподнялись сами собой, будто это происходило помимо его воли. Он давно перестал замечать, что рядом с Артемом улыбается чаще, чем где-либо еще. Наверное, потому что рядом с ним не нужно было притворяться. Не нужно было держать лицо, изображать равнодушие, прятать то, что на самом деле творится внутри. Лыткин каким-то непостижимым образом видел его настоящего — не грубую оболочку, не привычную колкость, не вечную настороженность, а то, что было глубже. И от этого становилось страшно. И хорошо. И невыносимо. Темные глаза Никиты, обычно холодные и настороженные, сейчас смотрели совсем иначе. В них исчезла привычная жесткость. Они стали удивительно спокойными. Почти детскими. Такими, какими их, наверное, вообще никто никогда не видел. Кроме Артема. Только рядом с ним Никита позволял себе быть таким — без защиты, без привычной злости, без вечного внутреннего напряжения. И это пугало сильнее всего. Потому что чем больше он открывался, тем сильнее становилось чувство, что Артем способен одним взглядом, одним словом, одним случайным движением перевернуть в нем все. Никита задержал взгляд чуть дольше обычного, и в голове сама собой вспыхнула мысль, от которой почему-то стало одновременно тепло и страшно. «Как вообще такой человек мог выбрать меня?» Мысль была простой, но от этого не менее болезненной. Никита невольно опустил взгляд на свои руки. На сбитые костяшки. На старые шрамы. На следы от всего, что было в его жизни до этого вечера, до этой крыши, до этого теплого майского воздуха и до Артема, сидящего рядом так близко, что можно было почувствовать его тепло. Потом снова посмотрел на него. Тот все так же спокойно сидел рядом, что-то рассказывал своим низким, чуть хриплым голосом, иногда усмехался собственным мыслям, не подозревая, что в эту самую секунду Никита изучает каждую черту его лица так внимательно, будто боится однажды забыть. Будто если не запомнит сейчас все до мельчайших деталей, то потом мир обязательно отнимет у него это право — просто смотреть, просто быть рядом, просто дышать одним воздухом. Никите иногда казалось, что если смотреть достаточно долго, можно запомнить человека целиком. Каждую привычку. Каждый поворот головы. То, как он поправляет волосы. Как щурится от ветра. Как улыбается одним уголком губ. Как чуть наклоняет голову, когда слушает. Как на секунду замирает, прежде чем ответить. Будто память могла удержать все это навсегда. Будто можно было собрать человека по кусочкам и сохранить внутри себя так, чтобы время не смогло ничего стереть. И Никита отчаянно хотел именно этого — удержать Артема в себе, в своей памяти, в каждом вдохе, в каждом ударе сердца. — Чего ты на меня так смотришь? — голос Артема прозвучал рядом грубо, с той самой привычной хрипотцой, и выдернул его из мыслей. Никита моргнул. Пойманный с поличным, он тихо усмехнулся и отвел взгляд куда-то в сторону города, будто там внезапно нашлось что-то невероятно интересное. Но сердце все равно билось слишком быстро, слишком громко, будто его застали не просто за взглядом, а за чем-то куда более личным, куда более опасным. — Да так. — Артем чуть повернул голову, и в его взгляде мелькнула знакомая насмешка — спокойная, теплая, но все равно цепкая, будто он видел Никиту насквозь. Не осуждал. Не давил. Просто знал. И от этого становилось еще хуже, потому что Никита не умел прятаться от него по-настоящему. — Опять думаешь всякую хуйню? — Никита фыркнул, но в этом смешке было больше смущения, чем веселья. — Есть немного. Артем легко толкнул его плечом, и в этом простом движении было столько привычной близости, столько небрежной нежности, что Никита на секунду даже перестал дышать. Это касание было почти ничего не значащим для любого другого человека. Но не для него. Для Никиты оно было как удар током — короткий, резкий, сладкий. Как напоминание о том, что Артем рядом. Что он настоящий. Что он не исчезает, не растворяется, не уходит, даже если Никита слишком долго молчит и слишком долго смотрит. — Ну и думай. — сказал Артем, и в его голосе прозвучало что-то почти ласковое, спрятанное глубоко под привычной грубостью. Никита ничего не ответил. Он лишь снова посмотрел на ночной Петербург своей мечты, который пока существовал только в разговорах, в случайных планах, в мечтах, которые они произносили вполголоса, будто боялись спугнуть. Город там, внизу, жил своей жизнью, светился окнами, дышал, шумел, не знал о них ничего. А здесь, на крыше, все казалось слишком личным, слишком важным, слишком хрупким. И вдруг Никита понял одну простую, почти болезненную вещь. Если однажды они действительно уедут отсюда… Если однажды все это станет реальностью, а не только мечтой, не только разговором под теплый майским небом… То для него самым красивым видом всё равно останется не город. Не набережные. Не мосты. Не огни. Не чужие улицы, по которым они, возможно, когда-нибудь будут идти вместе. А человек, который сейчас сидел рядом, допивая последнее пиво и даже не подозревая, что давно стал для Никиты целым миром. Целой вселенной. Тем самым единственным светом, ради которого хотелось жить, дышать, ждать, терпеть и верить, что однажды все это — эта ночь, этот ветер, этот город, это чувство — не закончится слишком быстро.