je te déteste

Ануфриев только шагнул ближе, неловко, тяжело, и, будто вообще не замечая, что его шатает из стороны в сторону, распахнул руки. Явно хотел обнять Никиту. Никита в ту же секунду дернулся назад. Резко. Инстинктивно. Так, будто отшатнулся не от человека, а от чего-то опасного, непонятного, слишком внезапного для его еще не отошедшей головы. И этого хватило. Артем, уже потерявший равновесие, не успел ни за что зацепиться. Его повело вперед, потом вбок, и он тяжело, глухо, всем телом рухнул прямо на пороге. Удар вышел такой, что у Никиты внутри все оборвалось. На секунду он вообще перестал соображать. Просто стоял и смотрел, как Артем валится на пол, как его плечо с глухим стуком бьется о косяк, как он нелепо распластывается у двери, будто мешок с костями, и как после этого в квартире повисает короткая, оглушающая тишина. А потом Никита сорвался. — Твою мать, Артем! — Голос у него вышел сдавленным, почти сорванным от шока. Он тут же присел рядом, не до конца понимая, что делает, и попытался подхватить Артема под руку, потом под плечи, потом как-то еще — лишь бы поднять, лишь бы убедиться, что тот не сломался, не отключился, не разбился к хуям прямо у него на пороге. Но Артем оказался тяжелым. Не просто тяжелым — как танк, блять. Никита напрягся, уперся ногами в пол, стиснул зубы и попытался приподнять его еще раз, но тело Артема было вязким, непослушным, абсолютно безвольным, как будто из него вынули все кости и оставили только пьяную, неподъемную массу. — Артем, сука, да вставай ты, твою мать. — Он выругался сквозь зубы, снова дернул его за руку, но вышло только хуже: Артем чуть перекатился на бок, что-то невнятно пробормотал и снова обмяк. Никита смотрел на него в полном шоке. Сердце колотилось так, будто сейчас выломает ребра. Он не понимал, что сильнее — злость, страх или этот тупой, липкий шок от того, что Артем вообще здесь, в таком состоянии, в такую рань, весь разбитый, пьяный, и при этом еще умудряется выглядеть так, будто ему абсолютно все равно на происходящее. Артем, лежа на пороге, только моргнул, потом медленно, с явным усилием, приподнял голову и посмотрел на Никиту мутным, почти безразличным взглядом. И в этом взгляде было столько поразительного, наглого, пьяного похуизма, что Никите захотелось одновременно орать, материться и трясти его за плечи до хруста. Но вместо этого только снял с Ануфриева его кроссовки. А сам Артем, будто вообще не понимал, что только что навернулся прямо на пол. Не пугался. Не смущался. Не извинялся. Просто лежал, тяжело дышал и смотрел на Никиту так, словно это не он сейчас рухнул на пороге, а Никита устроил какую-то лишнюю драму. — Да нормально. — Хрипло и лениво выдавил Ануфриев наконец, будто речь шла о пустяке. — Ща… И, как ни в чем не бывало, сам попытался подняться. Сначала на локоть, потом на колено, потом, пошатываясь и чертыхаясь себе под нос, все-таки встал. Медленно, криво, с явным трудом, но встал — живой, целый, хоть и абсолютно убитый. Никита все еще смотрел на него, не веря, что это вообще происходит. Артем же, будто ничего особенного не случилось, только провел ладонью по лицу, поморщился и снова уставился на него своим мутным, пьяным взглядом, в котором не было ни капли раскаяния. Только тупое, упрямое, совершенно бесстыжее спокойствие. И от этого Никите стало еще хуже. Никита замер еще до того, как успел понять, что именно его насторожило. В квартире было слишком тихо. Не просто тихо — так, будто воздух сам застыл и ждал чего-то плохого. Никита стоял в коридоре, не решаясь ни окликнуть Артема, ни сделать шаг назад, и с каждой секундой ощущение неправильности только усиливалось. Что-то было не так еще до того, как он увидел его лицо. Артем, пошатываясь, медленно тащился мимо него в комнату Никиты. Не шел — именно тащился, будто каждое движение давалось ему через боль или через упрямство, которое уже почти закончилось. Плечи у него были опущены, голова тяжело свисала вперед, шаги — неровные, сбитые, как у человека, который вот-вот потеряет равновесие. От него резко тянуло алкоголем, так сильно, что Никита невольно задержал дыхание и почувствовал, как внутри неприятно сжалось. Волосы у Артема были спутаны, ветровка висела криво, будто он натянул ее наспех и не попал в рукава как следует. Лицо — серое, помятое, чужое. Не просто уставшее, а какое-то выжатое до последней капли, словно он не спал не одну ночь, а несколько суток подряд и все это время куда-то бежал, падал и снова поднимался. Никита хотел спросить хоть что-нибудь. Что случилось? Где он был? Почему пришел в таком виде? Почему вообще пришел именно сейчас, именно сюда, именно так? Но слова не шли. Они будто застряли где-то в горле, тяжелые и сухие, и Никита только приоткрыл рот, так и не сумев ничего выдавить. Он смотрел, как Артем, почти не замечая его, медленно проходит дальше по коридору, и от этого становилось еще тревожнее — будто тот не просто был пьян, а находился где-то очень далеко, в каком-то своем темном, недоступном месте. — Артем, блять.. — Наконец вырвалось у него, тихо, сдавленно, почти шепотом. Тот даже не обернулся. Никита почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от сквозняка — от чего-то другого, более неприятного. Он все еще не понимал, что происходит, но уже ясно ощущал: это не обычное «пришел пьяный друг». В этом было что-то неправильное, опасное, и от этой мысли внутри стало тесно, как будто воздух в коридоре вдруг закончился. Он все же пошел следом. Неуверенно, почти на автомате, будто боялся, что если остановится хоть на секунду, Артем просто рухнет прямо на пол. Никита смотрел, как тот цепляется пальцами за стену, как на мгновение замирает у двери его комнаты, словно не может понять, куда именно пришел, как потом с трудом толкает дверь плечом и входит внутрь. Никита задержался на пороге. В комнате было темнее, чем в коридоре, и от этого Артем казался еще более чужим. Он добрался до кровати и тяжело опустился на нее, будто ноги у него больше не держали. Матрас тихо прогнулся под его весом. Несколько секунд он просто сидел, сгорбившись, уставившись в пол, и тяжело дышал — медленно, рвано, будто ему не хватало воздуха. Никита так и остался стоять в дверях с открытым ртом. Он не мог заставить себя подойти ближе. Не мог понять, что именно его пугает сильнее: этот запах, это молчание или то, как Артем выглядел — не просто разбитым, а почти сломанным. В груди неприятно колотилось сердце, и с каждым ударом тревога становилась все острее. Он вообще не понимал, что происходит. И как Артем оказался здесь в таком состоянии. Но Никита все таки закрыл дверь ногой и, тяжело выдохнув, подошел ближе. Несколько секунд он просто стоял рядом с кроватью, глядя на Артема сверху вниз, будто пытался придумать хоть что-то разумное, но в голове было пусто. Потом он неловко сел рядом. Матрас чуть просел, и Артем медленно поднял голову. Никита тут же развел руками — резко, беспомощно, сам не понимая, что именно хочет этим показать. — Ну и?.. — Раздраженно выдохнул он. — Ты мне объяснишь, что это вообще такое? Он снова махнул руками, будто пытался одновременно и спросить, и показать, и, возможно, даже вытряхнуть из воздуха ответ. Получилось только нелепо. — Я сейчас.. — Пробормотал он себе под нос. — Я сейчас что-нибудь сделаю. Но что именно — он сам не знал. Никита потянулся к Артему, потом остановился. Снова потянулся — уже к его ветровке, будто собирался помочь снять ее, — и опять замер, не понимая, с чего вообще начать. То ли надо было уложить его, то ли дать воды, то ли просто не трогать, пока тот не свалится окончательно. Он раздраженно провел ладонью по лицу. — Да блять… — Тихо процедил Никита. — Ты можешь хотя бы нормально сидеть? Артем медленно повернул к нему голову. И посмотрел. Смотрел так, как умел только он — с каким-то совершенно дурацким, почти щенячьим выражением лица, будто сейчас не он ввалился в квартиру в полумертвом состоянии, а Никита был виноват в чем-то очень смешном и очень важном одновременно. У него даже глаза стали какие-то круглые, влажные, виновато-насмешливые. И через секунду Артем вдруг тихо фыркнул. Потом еще раз. А потом просто рассмеялся. Сначала негромко, сдержанно, будто сам не ожидал от себя этого звука. Но уже через пару секунд его смех стал отчетливее, и он, все еще глядя на Никиту тем самым щенячьим взглядом, начал смеяться сильнее, почти задыхаясь от собственного веселья. Никита застыл. — Ты чего ржешь? — Мрачно спросил он, нахмурившись еще сильнее. Артем только покачал головой, продолжая смеяться. — Ты… — Он попытался сказать что-то, но снова сорвался на смешок. — Ты руками машешь так, будто сейчас меня заколдуешь. Никита уставился на него с таким видом, будто всерьез подумывал придушить его прямо сейчас. — Очень смешно. — Да нет, правда. — Артем снова посмотрел на него снизу вверх, все с тем же дурацким, мягким выражением лица. — Ты сейчас выглядишь так, будто сам не понимаешь, что делаешь. — Потому что я и не понимаю. — Огрызнулся Никита. — Я пытаюсь понять, как тебя вообще в чувство привести. — А-а-а. — Протянул Артем, явно наслаждаясь ситуацией. — То есть ты все-таки заботишься обо мне? — Я пытаюсь не дать тебе развалиться на моей кровати. — Это почти одно и то же. Никита шумно выдохнул и снова развел руками, уже совсем бессмысленно. — Господи, да что с тобой делать-то? — Артем посмотрел на него еще несколько секунд, а потом снова тихо засмеялся. — Ничего. Просто посиди рядом и не делай такое лицо. — Какое еще лицо? — Вот это. — Артем кивнул на него и улыбнулся шире. — Будто ты сейчас либо меня убьешь, либо вызовешь экзорциста. Никита закатил глаза. — Я серьезно. — А я нет. — легко ответил Артем и, все ещё улыбаясь, чуть наклонил голову. — И тебе, кстати, не идет быть таким злым с утра. — С утра? — Никита резко повернулся к нему. — Ты вообще в курсе, который час? — Не-а. — Конечно не в курсе. — Ну вот видишь. — Артем пожал плечами и тут же поморщился, будто это движение далось ему слишком тяжело. Но даже это не стерло с его лица эту дурацкую, почти детскую улыбку. — А ты все равно бесишься. Никита сжал челюсть. Он хотел сказать что-то резкое, хотел уже нормально наорать, но вместо этого только снова беспомощно махнул рукой и отвернулся на секунду, пытаясь успокоиться. — Ты долбаеб, Артем. — Процедил он. — Знаю. — Совершенно спокойно ответил Артем. И снова посмотрел на него тем самым щенячьим взглядом, от которого Никите стало еще хуже — не потому что жалко, а потому что хотелось одновременно и встряхнуть его, и накрыть одеялом, и выставить за дверь, и оставить рядом навсегда. Он раздраженно потер переносицу. — Ладно. Все. Сиди тихо, хотя бы. — Есть, командир. — Тут же отозвался Артем, и в голосе у него снова прозвучала улыбка. Никита бросил на него убийственный взгляд, но Артем только еще сильнее развеселился, явно наслаждаясь тем, как Никита злится и не знает, что с ним делать. — Ты вообще соображаешь, что сейчас происходит? — Резко спросил он, уже не сдерживаясь. — Ты вчера где был? Артем моргнул, будто вопрос дошел до него не сразу. — Где надо. — Где надо? — Никита зло усмехнулся. — У тебя вчера сессия должна быть. И работа. Ты это помнишь вообще? На секунду Артем замолчал. Улыбка на его лице чуть дрогнула, но не исчезла. Он медленно опустил взгляд в пол, потом снова поднял его на Никиту — уже не таким веселым, но все еще пьяным, мутным, упрямым. — Помню. — И? Артем пожал плечами. — И все проебал. Никита уставился на него. — Что? — Все. — повторил Артем глухо, уже без смеха. — Сессию. Работу. Все. — Он сказал это так просто, будто речь шла о какой-то мелочи, о разбитом стакане или потерянной зажигалке. Но именно от этой простоты Никиту перекосило еще сильнее. — Ты сейчас серьезно? — Артем медленно кивнул. — Ага. — Ты ебанулся? — Возможно. — Никита резко выдохнул через нос и сжал кулаки так, что костяшки побелели. Ему вдруг до боли захотелось врезать Артему прямо сейчас. Не потому что тот сказал что-то особенно страшное — нет. А потому что сидел вот так, пьяный, разбитый, с этой своей тупой виноватой рожей и говорил о том, что все проебал, будто это можно было произнести и дальше просто сидеть на кровати. Никита поймал себя на совершенно мерзкой, злой мысли: если сейчас встать, можно вырубить его с одного удара. Просто один раз. Чтобы тот наконец заткнулся. Чтобы перестал смотреть так, будто ему все можно. Чтобы перестал валиться сюда в таком виде и делать вид, что это нормально. Он даже чуть подался вперед, и Артем, кажется, это заметил — потому что на секунду замолчал и посмотрел на него уже осторожнее. — Никит… — Не начинай. — Процедил тот сквозь зубы. — Я просто… — Ты просто что? — Никита резко повернулся к нему. — Ты просто все проебал? Ты со вчерашнего дня на связь не выходил, я сидел, мозги себе весь день трахал, а ты, блять, пил хуй пойми где и с кем? Это, по-твоему, нормально? Артем отвел взгляд. — Нет. — Тогда какого хуя ты сидишь тут и лыбишься? — Я не лыблюсь. — Ты издеваешься? — Артем снова посмотрел на него — устало, мутно, почти беззащитно. — Я не издеваюсь. — Очень похоже. — Никит. — Что? Артем помолчал, потом тихо, почти невнятно сказал. — Я правда все проебал. — От этих слов Никиту будто еще сильнее ударило под дых. Он стиснул зубы, отвернулся и несколько секунд просто смотрел в стену, пытаясь не сорваться окончательно. Внутри все кипело — злость, раздражение, бессилие, и где-то под этим всем еще что-то неприятное, тяжелое, почти жалкое. Он снова посмотрел на Артема. Тот сидел сгорбившись, опустив плечи, и уже не улыбался. Только смотрел куда-то в пол, будто сам не хотел видеть ни Никиту, ни эту комнату, ни себя самого. И от этого Никите стало еще хуже. — Блять. — Тихо выдохнул он. — Ты хоть понимаешь, что я сейчас очень сильно хочу тебя ударить? Артем медленно поднял голову. — Понимаю. — И? — И, наверное, заслужил. Никита замер. Потом резко, зло усмехнулся. — Да пошел ты. Артем ничего не ответил. Только сидел и молчал, все еще пьяный, все еще разбитый, и от этого молчания Никите хотелось либо орать, либо действительно врезать ему так, чтобы тот наконец перестал нести эту чушь. Ануфриев вообще вел себя так, будто специально проверял, на сколько у Никиты хватит терпения. То пытался завалиться на него всем весом, то цеплялся за рукав, то бесцеремонно тыкался лбом ему в плечо, будто кот, которому срочно нужно внимание. При этом нес какую-то бессвязную чушь, перескакивая с темы на тему так резко, что Никита едва успевал за ним следить. — Слушай, а ты знал, что у тебя лицо как у очень злого преподавателя? Примерно у такого, который меня вчера, или позавчера, почему то, выгнал с экзамена. — Вдруг сообщил Артем, щурясь и пытаясь заглянуть Никите в глаза. — Только ты красивее. И страшнее. Но красивее. Хотя нет, страшнее тоже красиво. Короче, ты понял. — Артем, заткнись, и не выводи меня. — Не могу. — С совершенно серьезным видом ответил тот. — У меня язык отдельно от меня живет. Сам решает, что говорить. Демократия. — И, не дожидаясь ответа, он снова потянулся к Никите, будто ему жизненно необходимо было потрогать его еще раз. Сначала зацепил пальцами край футболки, потом, не встретив сопротивления, уже смелее провел ладонью по его руке, словно проверяя, настоящий ли он вообще. Никита раздраженно дернул плечом, но Артем только хмыкнул и, вместо того чтобы отстать, придвинулся ближе, почти навалившись на него боком. — Прекрати, Артем, что ты хочешь? Спать, блять, ложись. — Сквозь зубы спросил Никита. — А ты чего такой колючий? — Тут же парировал Артем. — Я, может, душевного тепла ищу. — Ищи где-нибудь в другом месте, там, где бухал всю ночь, и весь вчерашний день. — Не хочу в другом месте. Мне тут нравится. — Он сказал это так просто, так беззастенчиво, что Никита на секунду даже не нашелся, что ответить. Артем этим тут же воспользовался: наклонился ближе, почти ткнулся носом ему в шею и шумно вдохнул, будто принюхивался. — Ты пахнешь… — Он задумчиво нахмурился, явно пытаясь сформулировать мысль. — Ну… как будто ты очень долго злился, и потом еще немного злился. Это вообще запах? Или это характер? — Это сейчас будет твой последний разговор, если ты не заткнешься и не ляжешь спать. — Угрожаешь? — Артем расплылся в кривой, пьяной улыбке. — Мне нравится. Очень мужественно. Очень, как это, доминантно. — Господи. — Никита закрыл глаза на секунду, будто пытаясь удержаться от того, чтобы не придушить его прямо на месте. Но Артем, вместо того чтобы хоть немного притихнуть, наоборот, разошелся еще сильнее. Он начал что-то рассказывать про то, что у него, кажется, «внутри живет маленький философ», потом внезапно заявил, что если долго смотреть на потолок, то можно услышать, как «время скрипит», а потом вообще попытался объяснить, что пиво — это «жидкая форма сожаления, но с пузырьками». Никита смотрел на него с таким выражением, будто всерьез решал, не вызвать ли ему врача. — Ты вообще понимаешь, что несешь? — Спросил он наконец. — Абсолютно. — Уверенно кивнул Артем. — Просто ты слишком приземленный, поэтому не улавливаешь глубину. — Глубину чего? — Моего внутреннего космоса. — У тебя не космос, у тебя бардак. — Это одно и то же. — Философски заметил Артем и снова потянулся к нему, уже обеими руками, будто хотел обнять, но вместо этого просто уцепился за его плечи и слегка встряхнул. — Ты, кстати, очень теплый. Это подозрительно. — Отцепись. — Не-а. — Он сказал это почти лениво, почти с вызовом, и в следующую секунду, будто нарочно, чуть подался к Никите ближе. Слишком близко. Так близко, что Никита почувствовал запах алкоголя, холодного воздуха с улицы и чего-то еще — знакомого до боли, опасного до дрожи. Артем смотрел на него снизу вверх, уже не смеясь, а как-то странно, мягко, будто проверял, сколько еще Никита выдержит. — Прекрати. — Сказал Никита, уже чувствуя, как внутри все сжимается в тугой, злой узел. Артем не ответил. Он только поднял руку и, почти неуверенно, коснулся пальцами Никитиного рукава. Потом медленно скользнул ладонью выше, к плечу, и Никита замер, потому что в этом движении было слишком много пьяной смелости и слишком мало здравого смысла. — Артем, не лезь. — Предупредил он сквозь зубы. Тот будто не услышал. Или услышал, но решил сделать вид, что нет. Он наклонился еще ближе — неловко, упрямо, с той самой дурацкой, почти детской уверенностью, которая всегда бесила Никиту до белого каления. И в следующую секунду Артем попытался его поцеловать. Неуклюже. Пьяно. Слишком прямо. Никита отшатнулся так резко, будто его ударили. На мгновение в комнате стало совсем тихо.