je te déteste

А потом Артем, будто ничего не произошло, моргнул и с совершенно серьезным видом сказал. — Ну и ладно. Я вообще-то просто проверял. — Что проверял? — Работает ли у тебя… — Он задумчиво нахмурился, явно пытаясь подобрать слово. — Ну… лицо. — Что? — Ну, вдруг оно у тебя только для злости. А для остального нет. Никита уставился на него с таким выражением, что Артем тут же прыснул со смеху, но смех быстро перешел в кашель, а потом в какое-то невнятное бормотание. Он снова попытался завалиться на Никиту, но тот уже отодвинулся, и Артем, не удержав равновесия, чуть не съехал с кровати. — Осторожнее, блять. — Резко сказал Никита. — Я осторожный. — Обиженно пробормотал Артем. — Это ты слишком резко двигаешься. У меня, может, душа нежная. — У тебя сейчас только дурь нежная. — Это тоже часть души. Никита тяжело выдохнул и поднялся. Резко, почти рывком, так что кровать жалобно скрипнула под ним. Вся злость, все напряжение, все бессилие последних минут вспыхнуло в нем одним ослепительным, горячим ударом. Он схватил Артема за плечи, практически за шкирку, поднял с кровати так легко, будто тот ничего не весил, и Артем только успел удивленно выдохнуть. — Эй. — Рот закрой. Голос Никиты прозвучал низко, жестко, почти страшно. Артем попытался что-то сказать, даже улыбнуться, но Никита уже тащил его к ванной. Не грубо — нет. Слишком сильно, слишком решительно, с той яростью, в которой было больше страха, чем злости. Он буквально вел его вперед, не давая ни остановиться, ни снова начать этот пьяный цирк. — Никит, да подожди ты. — Артем споткнулся на пороге, ухватился за его руку, но Никита только сильнее сжал пальцы. — Я же не разваливаюсь.. — Ты сейчас вообще не соображаешь. — Отрезал Никита. — Соображаю. — Упрямо возразил Артем, пытаясь вывернуться. — Я, между прочим, очень даже… очень… — Он запнулся, нахмурился и вдруг выдал. — Очень концептуально существую. — Что? — Ну, существую. Концептуально. Не мешай. — Ты бредишь. — Нет, я философствую. — Ты несешь чушь. — Это потому что ты меня не ценишь. — Он даже попытался остановиться, упереться пятками в пол, но Никита только сильнее дернул его вперед. Артем тут же возмущенно зашипел, начал вырываться, цепляясь то за дверной косяк, то за собственную футболку, будто всерьез собирался остаться в комнате любой ценой. — Да стой ты! — Возмутился он. — Я сам дойду! — Ты уже дошел. И хватит сопротивляться. — Я не сопротивляюсь, я выражаю несогласие. — Это и есть сопротивление. — Нет, это свобода воли. — Артем. — Ну что еще? — Если ты сейчас не пойдешь нормально, я тебя просто донесу. Артем на секунду замолчал, будто обдумывал угрозу, а потом с совершенно серьезным видом заявил. — Это звучит как предложение. Никита остановился и медленно повернул к нему голову. — Ты сейчас специально? — Может быть. — Боже, блять. — Выдохнул Никита, и, не давая ему снова начать этот цирк, буквально втолкнул его в ванную. Артем тут же попытался развернуться обратно, но Никита уже захлопнул дверь и, не давая ему опомниться, дернул к раковине. Холодный свет лампы ударил по глазам. Белая плитка, мокрый кран, зеркало, в котором Артем выглядел еще более бледным и потерянным, чем был на самом деле. — Умойся. — Сказал Никита. — Да я… — Умойся. Артем упрямо сжал губы. — Ты со мной как с ребенком разговариваешь. — Потому что ты ведешь себя как ребенок. — Неправда. — Правда. — Я взрослый человек. — Взрослый человек не пытается целоваться с тем, кто его тащит в ванную. Артем на это только фыркнул, но тут же снова потянулся к Никите, будто хотел что-то доказать, и Никита перехватил его за запястье. — Не лезь. — Я не лезу. — Ты буквально висишь на мне. — Это не считается. — Еще как считается. Артем попытался выдернуть руку, но Никита держал крепко. Тогда он, вместо того чтобы успокоиться, начал вырываться уже обеими руками, недовольно морщась и бормоча что-то про «тиранический режим» и «нарушение личных границ». Никита смотрел на него несколько секунд, тяжело дыша, и в этом взгляде было все сразу: злость, усталость, отчаяние, почти болезненная нежность, которую он сам бы никогда не признал. Потом он резко повернул кран до упора. Ледяная вода ударила в раковину с таким звуком, будто в комнате что-то треснуло. — Руки. — Коротко приказал Никита. Артем моргнул. — Ты серьезно? — Более чем. — Ты издеваешься? Она ледяная. — Именно. — Ты садист. — Возможно. И прежде чем Артем успел снова начать выеживаться, Никита сам схватил его за запястья и сунул руки под струю. Артем дернулся, выругался сквозь зубы, попытался вырваться, но Никита держал крепко — так, будто хотел не просто намочить ему пальцы, а вытащить из него всю эту пьяную дурь, всю глупость, всю самоуверенность, которой он сейчас прикрывался, как дешевой маской. — Блять, Никит, холодно! — Терпи. — Я не хочу терпеть! — Придется. — Ты вообще нормальный? — Сейчас — нет. Артем снова дернулся, но Никита только сильнее прижал его руки к воде. Тот зашипел, зажмурился и начал возмущенно бормотать что-то про жестокость, бесчеловечность и то, что его, возможно, «пытают в домашних условиях». Никита не отвечал. Он наклонил его лицо к воде и плеснул ему в щеки, потом еще раз, уже сильнее. Артем зажмурился, резко вдохнул, закашлялся, и на секунду вся его бравада слетела с него, как мокрая бумага. Он стоял, дрожа, с мокрыми волосами, с каплями воды на ресницах, и смотрел на Никиту уже не с вызовом, а почти растерянно. А Никита все не отпускал. Он будто действительно пытался смыть с него это утро — с его кожи, с его дыхания, с его глупой улыбки, с этого пьяного, опасного упрямства. Смыть холодом, злостью, водой, руками, собственным бешеным сердцем. — Очнись, блять. — Процедил он, не отводя взгляда. Артем молчал. Только тяжело дышал, моргая мокрыми ресницами. И в этом молчании вдруг стало что-то очень тихое, очень настоящее. Будто вода наконец пробила всю эту пьяную броню, и под ней на секунду показался не наглый, не дерзкий, не выебывающийся Артем, а просто уставший, разбитый, слишком живой человек. Никита выдохнул сквозь зубы, отпустил его запястья и отступил на шаг. — Все. — сказал он уже тише, но все еще жестко. — Умылся. Теперь спать. Артем медленно поднял на него взгляд. — Ты злой. — Знаю. — Очень. — Иди уже. Артем еще секунду стоял неподвижно, мокрый, притихший, с каплями воды на подбородке. Потом, наконец, коротко кивнул — почти незаметно, почти по-детски — и, пошатываясь, потянулся к полотенцу. Никита смотрел на него, все еще тяжело дыша, и только теперь понял, как сильно у него дрожат руки. — И без фокусов. — Добавил он глухо. Артем, уже вытирая лицо, слабо усмехнулся. — Ладно. — Вот и отлично.

***

За окном уже давно перевалило за семь часов утра, но Никита этого даже не заметил — после всего, что произошло за последние часы, он окончательно потерял счет времени. Они уже успели перебраться на кровать, когда Артем снова начал лезть. Не резко, не нагло — совсем иначе, чем раньше. Теперь он двигался медленнее, чуть неуклюже, будто сам не до конца понимал, куда деть руки и как вообще удержаться на месте. От него ощутимо тянуло алкоголем — кислым запахом пива, чем-то крепким и тяжелым, смешанным с теплым жаром разгоряченного тела и едва уловимым табачным дымом, въевшимся в одежду. Артем по прежнему был заметно пьян: глаза блестели слишком ярко, движения стали мягче и расплывчатее, а речь — чуть тягучей, с ленивыми паузами, в которых он будто сам себя уговаривал не отступать. Сначала он просто придвинулся ближе, потом положил ладонь Никите на бедро, потом, не дождавшись реакции, тихо уткнулся лбом ему в плечо. Никита устало выдохнул и прикрыл глаза. — Артем… — Ну что? — Тот поднял голову и посмотрел на него почти виновато, но в глазах все равно плясало упрямое, пьяно-теплое желание. Щеки у него были чуть красные, волосы растрепанны, а от дыхания пахло алкоголем так близко, что Никита невольно поморщился. — Ну поцелуй. — Ты уже достал. — Я знаю. — Без тени смущения признался Артем, и тут же, словно в подтверждение своих слов, снова потянулся ближе. — Но все равно поцелуй. Никита хмыкнул, отворачиваясь. — Нет. — Почему? — Потому что ты не отстанешь. — Отстану. — Тут же соврал Артем, и, не выдержав, снова ткнулся носом ему в шею. От него пахло спиртным еще сильнее, когда он выдохнул прямо в кожу, горячо и чуть неровно. — Если поцелуешь. Никита открыл глаза и посмотрел на него с таким выражением, будто уже заранее проиграл этот спор. — Ты невозможный. — Зато твой. — Тихо сказал Артем, и в этой фразе, несмотря на пьяную размазанность, было что-то до смешного честное. После этих слов он замолчал, но ненадолго. Ему, кажется, было физически тяжело просто лежать спокойно рядом. Он снова начал двигаться — чуть ближе, чуть теснее, будто пытался буквально вжаться в Никиту всем телом. Пальцы осторожно скользнули по его руке, потом по запястью, потом снова вернулись к бедру. Движения у него были мягкие, немного рассеянные, как у человека, который уже выпил слишком много и теперь цепляется за единственную понятную ему вещь. — Артем. — Уже более строго произнес Никита, хотя в голосе не было настоящего раздражения. Артем промычал. — Ты сейчас специально? Артем поднял на него взгляд и улыбнулся — мягко, чуть глуповато, почти жалобно. — Да. — Пиздец. — Ну пожалуйста. — Протянул он, и в этом «пожалуйста» было столько откровенной, почти детской просьбы, что Никита на секунду даже растерялся. Артем говорил медленнее обычного, слова у него чуть тянулись, а сам он выглядел так, будто ему и правда очень нужно было это простое, упрямое «да». — Один раз. — Ты же не остановишься. — Остановлюсь. — Врешь. — Немного. Никита коротко усмехнулся, но все еще не двигался. Артем, видимо, понял, что просто так его не дожмет, и сменил тактику. Он чуть приподнялся на локте, заглянул Никите в лицо и уже совсем тихо, почти шепотом, сказал. — Я просто хочу тебя поцеловать. — Эта фраза прозвучала слишком честно. Слишком просто. И от этого Никите стало только сложнее держаться. Он отвел взгляд в сторону, будто это могло помочь. — Ты и так, все это ебаное утро, ко мне лезешь. — Потому что хочу. — так же спокойно ответил Артем. — И потому что ты делаешь вид, что тебе все равно. — Я не делаю вид. — Делаешь. — Нет. — Да. — Никита повернул голову и посмотрел на него уже с явным вызовом. — Ты сейчас специально нарываешься? — Артем улыбнулся шире, и улыбка вышла чуть кривой, пьяной, но до невозможности теплой. — А ты все еще не поцеловал. — Никита тяжело вздохнул и откинулся на подушку. — Господи, какой же ты… — Красивый? — Тут же подсказал Артем, и в голосе у него мелькнула та самая пьяная самоуверенность, которая обычно появлялась у него только после нескольких бутылок. — Бесишь. — Это тоже. Он снова придвинулся ближе, теперь уже совсем близко. Настолько, что Никита чувствовал его дыхание на коже — горячее, чуть неровное, с отчетливым привкусом алкоголя. Артем не торопился, не пытался перехватить инициативу силой — просто смотрел на него с таким открытым, почти беззащитным ожиданием, что это начинало действовать сильнее любых прикосновений. И все же Никите было не по себе. Не от Артема — от всего сразу. От этой ночи, от запаха спиртного, от того, как Артем сейчас выглядел слишком живым, слишком теплым, слишком настоящим после всех этих часов, когда Никита успел накрутить себя до тупой, вязкой тревоги. Он все еще не мог до конца расслабиться. Даже сейчас, когда Артем был рядом, когда он дышал, говорил, цеплялся за него руками, внутри у Никиты что-то неприятно не отпускало. — Никит… — Что? — Поцелуй меня. — На этот раз в голосе не было ни шутки, ни привычной наглости. Только тихая, упрямая просьба, чуть смазанная пьяной мягкостью. Никита молчал. Артем не отводил взгляда. Прошла секунда. Потом еще одна. И еще. Никита, будто сдаваясь самому себе, медленно поднял руку и коснулся пальцами его щеки. Кожа у Артема была теплая, чуть влажная от духоты и алкоголя, а сам он тут же замер, даже дышать стал тише, словно боялся спугнуть этот момент. — Заебешь. — Повторил Никита уже совсем другим тоном. — Знаю. — Едва слышно ответил Артем. И тогда Никита все-таки подался вперед. Сначала осторожно, почти неуверенно, будто еще мог передумать. Но стоило их губам встретиться, как все остальное на секунду стало тише. Артем выдохнул в поцелуй, словно ждал этого слишком долго, и его ладонь мягко легла Никите на шею. От него пахло алкоголем и чем-то теплым, домашним, почти сонным, и этот запах почему-то только сильнее сбивал с толку. Поцелуй вышел коротким, неровным, чуть смазанным — не таким, чтобы что-то внутри Никиты вдруг отпустило. Не таким, чтобы тревога исчезла. Скорее наоборот: он только сильнее почувствовал, как все это странно, как все еще не на месте, как внутри по-прежнему сидит тяжесть, от которой не избавиться одним прикосновением. Но вместе с этим пришло и другое — простое, почти тупое облегчение. Артем был здесь. Живой. Теплый. Слишком пьяный, слишком упрямый, но все-таки рядом, и с ним, кажется, правда было все в порядке. Никита отстранился первым и на секунду задержал взгляд на его лице, будто проверяя еще раз. Артем смотрел на него чуть мутными от выпитого глазами, но в них все равно светилось что-то мягкое и довольное, почти детское. — Вот видишь. — Тихо сказал он, улыбаясь. — Не так уж и сложно. — Никита фыркнул и закатил глаза, но уголки губ все равно дрогнули. — Ты сейчас получишь. — За что? — За то, что выпрашивал. — Артем только довольно усмехнулся и снова потянулся к нему, уже без прежней настойчивости — просто чтобы прижаться ближе, уткнуться лбом в плечо и тихо, почти счастливо выдохнуть. — Еще потом? — Никита посмотрел на него сверху вниз, помолчал пару секунд и все-таки ответил. — Посмотрим. Но Артем, кажется, не собирался ждать так долго. Он поднял голову почти сразу, будто этого короткого ответа ему уже хватило, и снова потянулся к Никите — медленно, осторожно, с той самой пьяной уверенностью, которая делала его одновременно смешным и до невозможности трогательным. На этот раз Никита не стал отстраняться. Только сам наклонился навстречу, и Артем тут же поймал его губы своими — уже смелее, уже увереннее, будто первый поцелуй окончательно снял с него последние сомнения. Теперь все было иначе. Не неловко и не коротко — мягко, тягуче, с ленивой, почти сонной настойчивостью. Артем целовал его медленно, с короткими паузами, в которые Никита успевал почувствовать его дыхание, теплое и чуть сбивчивое. Потом Артем снова касался губами его губ, будто проверяя, не исчезнет ли это всё, если он отпустит хоть на секунду. Никита невольно сильнее сжал пальцы на его щеке, потом скользнул ладонью в растрепанные волосы, и Артем тихо, почти неслышно выдохнул в поцелуй, сразу же прижимаясь ближе. От этого движения у Никиты внутри что-то дрогнуло — не резко, не болезненно, а так, как дрожит натянутая струна, когда наконец перестает сопротивляться. Артем целовал его снова и снова, будто не мог насытиться, хотя сам уже едва держался на этой грани между пьяной расслабленностью и почти детской жадностью. Иногда он отстранялся на сантиметр, смотрел Никите в глаза мутным, теплым взглядом, и тут же возвращался обратно, ловя его губы еще раз. Каждый новый поцелуй становился чуть увереннее, чуть глубже, чуть дольше предыдущего. Но теперь Никита не просто отвечал — он сам задавал ритм. Стоило Артему снова попытаться полезть слишком резко, как Никита тут же перехватывал его за плечо, за шею, за запястье, мягко, но уверенно останавливая и возвращая туда, где ему было нужно. Артем пару раз пытался снова забраться ближе, но Никита каждый раз ловил его движение раньше, чем тот успевал окончательно распоясаться, и вместо этого сам притягивал его к себе, не давая пьяной настойчивости выйти из-под контроля. Артем сначала только отвечал, потом сам начал тянуться ближе, пока не оказался у Никиты на коленях, все еще неуклюжий, все еще слишком теплый и пахнущий алкоголем, но уже совсем не мешающий. Наоборот — его тяжесть, его дыхание, его тихие, сбивчивые выдохи вдруг стали чем-то успокаивающим, почти необходимым. Артем коротко улыбнулся прямо в поцелуй, и Никита, почувствовав это, тихо хмыкнул ему в губы. — Что? — Ничего. — пробормотал Артем, не отстраняясь. — Просто ты наконец-то перестал вредничать. — Я все еще могу передумать. — Не передумаешь. — Уверен? — Артем вместо ответа снова поцеловал его — уже совсем без слов, с той упрямой нежностью, которая у него всегда получалась лучше любых признаний. Никита на секунду прикрыл глаза, потом ответил ему так же медленно, так же внимательно, и в этот раз поцелуй вышел длиннее, теплее, спокойнее. Они целовались еще долго. То почти лениво, то чуть жаднее, когда Артем, не выдержав, снова тянулся ближе и Никита отвечал ему уже без прежнего сопротивления. Иногда Артем отрывался только для того, чтобы уткнуться лбом ему в плечо, перевести дыхание и тут же снова поймать его губы своими. Иногда Никита сам притягивал его обратно за шею, и тогда Артем тихо, довольно выдыхал, будто именно этого и ждал. Постепенно в комнате стало совсем тихо. Только их дыхание, шорох простыней и редкие, короткие смешки, когда Артем в очередной раз пытался поцеловать его слишком быстро и почти промахивался мимо губ. — Все, хватит, ты пьян. — Тихо сказал Никита, когда Артем на секунду отстранился. — Очень. — Честно признался тот. — И все равно лезешь. — Ага. — Невозможный. — Артем улыбнулся, не открывая глаз, и снова коснулся его губ — уже совсем мягко, почти сонно. — Твой же. Никита ничего не ответил. Только притянул его ближе и поцеловал сам — медленно, спокойно, уже без спора, без упрямства, без попытки что-то доказать. И Артем тут же расслабился в его руках, будто именно этого и ждал все это время. А потом он вдруг замер.