je te déteste

В тот вечер все было почти таким же, как и в десятки других вечеров за последние полгода. В квартире было тихо. Дома никого не было — только они двое, мокрый снег за окном и чужие голоса. За стеклом медленно кружил февральский снег. Весной даже не пахло — только сыростью, холодом и грязным светом фонаря, который расплывался в стекле мутным пятном. В комнате было душно от батареи, и тихо от усталости. На подоконнике стояли две пустые кружки из-под чая, на столе валялась пепельница, переполненная окурками, а на экране шел какой-то дурацкий сериал, который они давно перестали смотреть по-настоящему. Он просто шевелил воздух чужими голосами, пока они сидели рядом под одним пледом. Совсем рядом. И все равно бесконечно далеко. Артем держал кружку обеими руками и время от времени делал маленькие глотки остывшего чая. Иногда тихо усмехался какой-нибудь нелепой сцене на экране, будто видел ее впервые, хотя, Никита знал — он не видел ничего. Лицо у него было спокойным. Слишком спокойным. И именно это спокойствие Никита уже почти полгода ненавидел сильнее всего. За эти полгода Артем сам на себя стал не похож. Лицо у него заострилось, скулы проступили резче, он вытянулся и стал заметно худым, будто из него медленно вытягивали все лишнее — не только вес, но и что-то живое, теплое, узнаваемое. Иногда Никита правда ловил себя на мысли, что перед ним уже какой-то чужой человек. Ну или по-прежнему родной, но просто какой-то совсем другой. Он почти не смотрел в экран. Он смотрел только на Артема. Уже полгода. Полгода он жил с одной и той же мыслью, которая не давала ему ни спать, ни дышать спокойно. Что изменилось? Что, блядь, произошло? Он перебирал это снова и снова, до тупой, выматывающей боли. Искал хоть что-то, за что можно было бы зацепиться. Может, сказал что-то не так. Может, стал скучным. Может, слишком навязчивым. Может, наоборот, слишком отдалился. Может, просто не заметил, как все сломалось. Он ломал себе голову каждый день. Каждый. И с каждым новым утром ответов становилось только меньше. Никита устал. Не от Артема. От этого бесконечного, унизительного поиска причины, которой, возможно, уже давно не существовало. Он поймал себя на том, что почти автоматически следит за каждым движением Артема. Как тот держит кружку. Как морщит лоб. Как машинально убирает волосы со лба. Как почти не улыбается. Как перестал смотреть ему в глаза дольше пары секунд. Как будто все время куда-то торопится. Куда угодно. Только не к нему. Никита тихо выдохнул. В груди неприятно ныло, тяжело и глухо, будто там медленно сжимали что-то живое. Он уже не понимал, что именно пытается найти в лице Артема. Наверное, хотя бы намек. Хотя бы крошечный знак, что все еще можно вернуть. Что он не придумал себе эту трещину. Что не сходит с ума в одиночку. Сериал продолжал бессмысленно болтать о чем-то своем. Герои смеялись, кто-то ругался, на экране происходила какая-то жизнь. Но здесь, в комнате, было так тихо, что эта тишина казалась почти осязаемой. Никита медленно поставил кружку на стол. Сам не до конца понимая зачем. Потом чуть ближе подвинулся. Совсем немного. Как раньше. По привычке. Так, как делал сотни раз, не задумываясь. Просто потянулся к Артему, хотел обнять его — не страстно, не отчаянно, а почти машинально, как проверяют пульс у того, кто еще должен быть жив. Проверить. Проверить, остался ли еще тот человек, который всегда отвечал ему тем же. Но прежде чем его рука успела коснуться плеча, Артем едва заметно отклонился. Совсем чуть-чуть. Настолько мало, что любой другой человек этого бы даже не заметил. Но Никита заметил. Потому что жил этим движением уже почти полгода. Рука так и осталась висеть в воздухе. На секунду. Потом медленно опустилась обратно. Артем, кажется, даже не понял, что сделал. Или понял слишком хорошо. Никита молчал. Несколько секунд он просто смотрел перед собой, не моргая. Потом перевел взгляд на экран. Потом снова на свои руки. И вдруг заметил то, что замечал уже не в первый раз, но каждый раз заставлял себя не смотреть слишком долго. Под закатанным рукавом у Артема, на тыльной стороне ладоней и ближе к костяшкам, белели старые круглые шрамы. Не порезы — следы от бычков, которые он, похоже, тушил о себя снова и снова, будто нарочно оставлял на коже маленькие ожоги, чтобы хоть что-то чувствовать. Одни шрамы были совсем бледными, почти стертыми временем, другие — свежими, розоватыми, еще не успевшими побелеть. И чем дольше Никита смотрел, тем яснее понимал: их слишком много. Не один, не два — слишком много для случайности, слишком много для того, чтобы делать вид, будто ничего не происходит. И внутри что-то очень тихо оборвалось. Без боли. Без крика. Без истерики. Просто оборвалось. Никита медленно вдохнул, но воздух будто застрял где-то в горле. Он уже не искал оправдания. Не работа. Не деньги. Не усталость. Не депрессия. Дело было не в этом. Дело было в том, что Артем больше не подпускал его к себе. И, кажется, не только к себе. Никита посмотрел на его руки еще раз, и в этом взгляде было столько усталости, что он сам испугался себя. — Что я сделал не так? — Спросил он наконец. Голос вышел тихим. Слишком тихим для того, что он носил в себе почти полгода. Артем замер. Не сразу повернул голову. Сначала только сильнее сжал кружку, так, что побелели пальцы. Потом медленно поднял взгляд. И в этот момент Никита увидел, как у него дрогнуло лицо. Не от раздражения. Не от злости. От страха. От того самого страха, который слишком долго жил между ними и который Артем все это время пытался спрятать за молчанием. — Никита.. — Начал он и осекся. Никита не отвел глаз. — Что я сделал не так? — Повторил он уже жестче, но в этом жестком голосе было столько боли, что она почти ломала слова пополам. — Скажи мне. Я же, я уже полгода ищу это в себе. Каждый день. Я все время думаю, что это я. Что я что-то сломал. Что я стал не тем. Что я тебе больше не нужен. Что я… Он запнулся, сглотнул. Под рукавом у него на запястье, когда он сжал пальцы, на мгновение показались тонкие свежие порезы — неровные, еще красные, будто он сам не так давно провел по коже чем-то острым и потом спрятал это под тканью. Артем заметил их сразу. И это ударило по нему сильнее, чем все остальное. — Что я, блядь, сделал не так? Артем смотрел на него долго. Слишком долго. И чем дольше он молчал, тем отчетливее Никита видел, как у него дрожат пальцы, как он прячет руки ближе к себе, как будто даже сейчас пытается скрыть то, что уже невозможно скрыть. Потом Артем медленно поставил кружку на стол. Очень аккуратно. Словно боялся, что любое лишнее движение окончательно все разрушит. Он опустил взгляд, провел ладонью по лицу, задержал ее на переносице, будто пытался собрать себя по кускам. Несколько раз глубоко вдохнул, но каждый вдох выходил рваным, неровным. Казалось, он действительно подбирает слова, и каждое из них режет его изнутри еще до того, как успевает сорваться с языка. Никита молчал. Не торопил. Хотя внутри у него все уже дрожало от ожидания. Артем долго смотрел в пол, потом на свои руки, потом снова в сторону, будто не мог заставить себя встретиться с ним взглядом. Губы у него шевельнулись, но звука не было. Он сглотнул еще раз, сжал челюсть так, что на скулах проступили желваки, и только потом, почти через силу, выдавил. — Ничего. Никита усмехнулся, но в этой усмешке не было ничего живого. — Не ври мне. Артем закрыл глаза на секунду. Когда открыл, в них уже было что-то сломанное, усталое, почти обреченное. — Я не вру. — Тихо сказал Ануфриев — Ты правда ничего не сделал. Никита молчал. Он ждал. Ждал хоть чего-то, что объяснит эти полгода. Ждал, что Артем сейчас скажет что-нибудь простое, человеческое, что можно будет удержать руками и не развалиться окончательно. Но Артем только смотрел на него и, кажется, впервые за долгое время не мог больше прятаться. Потому что Никита уже видел. Видел эти руки. Видел шрамы от бычков. Видел, как Артем всё это время отстранялся не потому, что разлюбил, а потому, что не мог вынести самого себя. И Артем понял это тоже. Понял, что молчать дальше нельзя. Потому что Никита давно ищет причину в себе. Потому что он уже почти полгода живет с мыслью, что виноват именно он. Потому что еще немного — и это молчание окончательно добьет его. Артем медленно провел ладонью по лицу, будто стирая с себя последние остатки сил. — Я не хотел, чтобы ты видел. — Сказал он наконец. Никита не ответил. Только смотрел. — Я не хотел, чтобы ты вообще это заметил. — Что именно? — Спросил Никита очень тихо. Артем опустил взгляд на свои руки. На шрамы. На следы, которые уже невозможно было спрятать. — Это. — Выдохнул он. — Все это. И в комнате снова стало так тихо, что даже сериал на экране казался чем-то из другой жизни. Никита медленно сел ровнее. Его лицо стало пустым. Не потому что ему было все равно. Потому что внутри все слишком резко стало тяжелым. — Ты думаешь, я не видел? — Спросил он почти шепотом. — Ты думаешь, я не замечал, как ты прячешь руки? Как уходишь от меня? Как будто я… как будто я тебе мешаю? Артем резко покачал головой. — Нет. — Тогда почему? Артем долго молчал. Потом сказал так тихо, что Никите пришлось почти наклониться к нему, чтобы услышать. — Потому что я не умею быть рядом, когда мне самому от себя тошно. Никита застыл. Артем сглотнул. — Потому что я каждый раз смотрю на тебя и думаю, что ты заслуживаешь кого-то нормального. Не меня. Не это. Не человека, который не может даже руки спрятать так, чтобы ты не увидел. Не человека, который тушит бычки об себя, как идиот, только чтобы на секунду стало тише внутри. Я делаю это не потому, что хочу, чтобы ты жалел меня. Я делаю это, потому что иногда боль на коже проще, чем все что у меня в голове. Потому что когда жжет, хоть на минуту отпускает. А потом снова накрывает. Ты сам, я знаю, понимаешь это. И я снова… Он оборвал себя, сжал губы. — Я не хотел, чтобы ты видел, как я разваливаюсь. Никита смотрел на него так, будто впервые видел по-настоящему. И, может быть, впервые за все это время действительно понял, что дело было не в нем. Не в том, что он стал хуже. Не в том, что он что-то сломал. А в том, что Артем ломался молча. И все это время Никита стоял рядом и думал, что виноват именно он. — Я уже почти год ищу ошибку в себе. — Сказал Никита глухо. — Полгода, Артем. Я каждый день просыпаюсь и думаю, что сделал не так. Что я сказал. Что не сказал. Где не удержал. Где не заметил. Я уже, я уже не знаю, как еще можно было себя изнутри сожрать. Артем закрыл глаза. По его лицу прошла короткая, почти незаметная судорога. — Прости. — Сказал Ануфриев. И это слово прозвучало так тяжело, будто он вытащил его из самого дна. Никита медленно покачал головой. — Не надо сейчас просто извиняться. — Я знаю. — Тогда скажи мне правду. Артем открыл глаза. Посмотрел на него долго, почти мучительно. Никита тоже смотрел на него, и в этом взгляде было столько боли, что Артем, кажется, не выдержал первым. Артем медленно опустил голову. Плечи у него дрогнули. Он не плакал. Пока нет. Но в груди все уже было настолько тяжело, что казалось — еще одно слово, еще один вдох, и он просто окончательно не выдержит. И это было, наверное, самым страшным во всем вечере. Не шрамы. Не молчание. Не расстояние между ними. А то, как долго Никита жил с мыслью, что его любовь стала причиной чужой боли. Артем смотрел на него и больше не мог молчать. Потому что теперь он видел все. Видел, как Никита устал. Видел, как он давно уже не просто ждет — он выживает на этой надежде. Видел, как он ищет в себе вину за то, что не смог бы исправить даже если бы знал раньше. И Артем понял, что если сейчас снова замолчит, то потеряет его окончательно. Он хотел что-то сказать. Хотел дотянуться. Хотел хотя бы удержать этот момент, пока он еще не рассыпался. Но дальше уже не смог умалчивать. — Никит, я тебе изменил. Не «ошибся.» Не «сорвался.» Не «запутался.» Именно так — коротко, мерзко, без права на красивое объяснение. Слова упали в комнату так тяжело, будто Артем бросил на пол что-то живое и еще теплое. И от этой простоты все внутри Никиты не просто дрогнуло — оно треснуло сразу, до самого дна.