je te déteste

Лето закончилось почти незаметно. Тридцать первое августа встретило их холодным ветром — уже не тем, что приносит облегчение после жары, а тем, который сразу обещает сырость, серое небо и ту пустоту, что всегда приходит слишком рано. Листья на деревьях еще держались за зелень, но воздух уже изменился: стал суше, жестче, тяжелее. Казалось, сама осень поднималась снизу, из бетона и крыш, и медленно заполняла все вокруг. Они снова сидели на той самой крыше, где когда-то мечтали о Петербурге, пили последние бутылки их любимого пива, целовались до рассвета и были уверены, что это чувство не закончится никогда. Теперь между ними лежало всего несколько сантиметров и целая пропасть. Никита сидел, подтянув колени к груди, и медленно крутил в пальцах давно потухшую сигарету. Курить не хотелось. Хотелось только, чтобы этот вечер закончился быстрее, или вообще не начинался, или чтобы все вдруг откатилось назад — в тот момент, когда между ними еще можно было говорить, смеяться, касаться друг друга без этого вязкого, давящего ощущения, будто под кожей уже что-то сломалось и теперь только мешает дышать. Рядом молча сидел Артем. Когда-то он не мог усидеть спокойно ни минуты: постоянно что-то рассказывал, смеялся, спорил, перебивал Никиту на полуслове, скидывал ему идиотские мемы даже среди ночи, присылал по десять сообщений подряд просто потому, что увидел что-то смешное и не мог не поделиться. Его присутствие всегда было шумным, живым, почти невыносимым — и именно поэтому таким родным. Теперь «ВКонтакте» молчал. Иногда Никита видел, что Артем сидит онлайн глубокой ночью, час, два, три, но сообщения больше не приходили. Ни мемов, ни глупых видео, ни привычного «живой?». Словно человек по ту сторону экрана медленно, упрямо исчезал, и Никита ничего не мог с этим сделать. Это пугало сильнее любой ссоры, сильнее крика, сильнее даже прямого признания, потому что молчание всегда страшнее — в нем слишком много места для самых плохих мыслей. Иногда Никите хотелось взять телефон Артема, открыть переписки, посмотреть звонки, пролистать галерею — хоть что-нибудь, любую мелочь, которая объяснила бы эту тишину, эту отстраненность, это странное, почти болезненное напряжение между ними. Он даже пару раз ловил себя на том, что смотрит на чужой телефон слишком долго, слишком внимательно, слишком жадно. Но так и не решался, потому что это было бы уже не просто любопытство. Это было бы признание того, что он больше не доверяет человеку, который сидит рядом. А Никита все еще цеплялся за мысль, что дело не в этом, что всему есть другое объяснение, что Артем просто устал, просто сломался, просто не справляется. Работы больше не было: Артема уволили еще в начале лета. Сессию он так и не закрыл, отчисление стало последней точкой, после которой он будто окончательно перестал сопротивляться. Не сразу, не резко, а как-то тихо, почти незаметно — словно внутри него что-то медленно выключили, и он сам не понял, в какой момент перестал быть прежним. Питер они почти перестали обсуждать. Деньги закончились еще тогда, потом закончилась работа, потом исчезли планы, потом исчезла уверенность, что вообще есть смысл куда-то ехать. Теперь само слово «Питер» звучало чужим, пустым, как чужая мечта, которую кто-то по ошибке оставил между ними и теперь никто не знал, что с ней делать. Дафна тоже исчезла из этого мира так же тихо, как и все остальное. С ней Артем больше не пересекался. Никаких случайных встреч, никаких разговоров, никаких попыток что-то объяснить или вернуть. Он просто молча заблокировал ее во всех соцсетях — без сцен, без сообщений, без лишних слов. Будто вычеркнул одним движением. И от этого почему-то становилось только тяжелее: не потому, что он злился, а потому, что в нем уже не осталось даже сил на злость. Никита исподтишка посмотрел на Артема. Тот сидел, уставившись куда-то далеко за крыши домов, туда, где вечер уже начинал темнеть. Даже ветер не заставлял его поднять голову. Светлые волосы снова лезли в глаза, но он больше не смахивал их каждые несколько секунд, как раньше, не раздражался, не морщился, не делал ничего. Будто ему стало все равно. И именно это пугало Никиту сильнее всего. Он давно замечал эти мелочи. Слишком давно. Артем стал забывать писать, мог пропасть на два дня, потом появлялся с каким-нибудь нелепым «прости, уснул», хотя оба понимали, что это неправда. Он стал реже смеяться, почти перестал приходить к Никите просто так, без причины. Раньше мог заявиться вечером, постучать в окно и сказать «Пошли». И этого было достаточно. Теперь же он все чаще говорил «сегодня не получится». И Никита никогда не спрашивал почему, хотя хотел. Очень хотел. Иногда Артем будто забывал поцеловать его на прощание. Останавливался, смотрел, потом словно вспоминал, что должен что-то сделать, и быстро касался губами его щеки или лба, сразу отходя, будто боялся задержаться рядом еще хоть на секунду, будто любое лишнее движение могло выдать его с головой. Никита чувствовал все это — каждую мелочь, каждый взгляд, каждую неловкую паузу, которая становилась все длиннее и тяжелее, — но никак не мог понять одного, мол, что происходит? Он перебирал в голове десятки причин — работа, отчисление, деньги, усталость, депрессия, да что угодно, только не то, что было на самом деле. Потому что мысль о том, что Артем способен сделать ему настолько больно, даже не приходила ему в голову. Не потому, что он был слепым. А потому, что не хотел видеть. Потому что если бы он признал это хотя бы на секунду, все, что между ними еще оставалось, рухнуло бы окончательно. Артем же помнил все. Каждую секунду того дня, до последнего взгляда, до последнего слова, до последнего прикосновения. Эта память не отпускала его ни утром, ни ночью. Она сидела внутри, как заноза, которую невозможно вытащить, потому что любое движение только глубже загоняет ее под кожу. Иногда ему казалось, что стоит только закрыть глаза — и все повторяется снова. И каждый раз он просыпался с одной и той же мыслью: рассказать, признаться, поставить точку, сказать хоть что-нибудь, пока не стало совсем поздно. Но стоило посмотреть на Никиту — на человека, который все еще доверял ему так же безоговорочно, как раньше, — все слова снова застревали где-то внутри. И от этого становилось только хуже, потому что молчание уже не спасало, оно только тянуло их обоих вниз. На крыше было тихо. Ветер лениво шевелил пустые бутылки у стены, где-то далеко шумел вечерний город. А между двумя людьми, которые еще совсем недавно были всем друг для друга, медленно росло молчание — тяжелое, глухое, почти осязаемое, такое большое, что однажды оно должно было проглотить их обоих. Ночи стали для Артема не просто тяжелыми — они превратились в то единственное время суток, когда от себя уже было не спрятаться. Днем еще можно было держаться на остатках привычки: отвечать Никите коротко, натягивать на лицо что-то похожее на улыбку, смотреть в сторону, лишь бы не встречаться с ним взглядом, прятаться за усталостью, за отчислением, за отсутствием работы, за бесконечным ощущением, что жизнь окончательно пошла под откос. Днем все это еще можно было объяснить. Можно было сделать вид, что он просто вымотан, просто сломан обстоятельствами, просто не в себе. Но ночью все оправдания рассыпались в пыль. Иногда он просыпался резко, будто его выдергивали из сна за горло. Лежал в темноте, не двигаясь, с тяжелым, рваным дыханием, и несколько секунд просто пытался понять, где он и почему ему так больно. Потом закрывал лицо ладонями и начинал плакать — тихо, почти беззвучно, так, чтобы ни один всхлип не прорвался наружу. Слезы приходили сами, без предупреждения, без причины, и он ненавидел себя за это еще сильнее. Плакал недолго, минуту, две, потом заставлял себя вдохнуть глубже, вытирал лицо рукавом и снова ложился, будто ничего не было. Главное было одно: чтобы Никита не услышал. Чтобы не проснулся, когда тот засыпал рядом. Чтобы не увидел его таким — жалким, раздавленным, сломанным до самого дна. Артем не имел права показывать ему эту сторону себя. Каждое утро он просыпался с одной и той же мыслью: сегодня он все расскажет. Сегодня. Не завтра, не потом, не когда станет легче — сегодня. Он повторял это себе, как молитву, как последнюю попытку удержаться на краю. Но стоило Никите открыть глаза, стоило услышать его сонное, привычное: «доброе утро», — и все внутри Артема снова обрушивалось. Он продолжал любить его. Даже сильнее, чем раньше. И от этого становилось только хуже, потому что любовь больше не спасала — она медленно, мучительно добивала его изнутри. Он скучал по Никите постоянно: по его голосу, по ворчанию, по тому, как тот молча подходил ближе и опирался плечом о его плечо, по его поцелуям, по всему, что раньше было таким естественным, что Артем даже не задумывался, насколько это важно. Теперь же именно рядом с Никитой становилось невыносимо. Стоило ему подсесть ближе — Артем напрягался почти незаметно, но так, что внутри все сжималось в тугой, болезненный узел. Стоило Никите взять его за руку — и по телу проходила тяжелая, ледяная дрожь. Стоило услышать тихое: «обними меня.» — и Артем чувствовал, будто его собственное тело больше ему не принадлежит. Он хотел этого до боли. Хотел обнять Никиту, прижать к себе, зарыться лицом в его волосы, поцеловать так, как целовал раньше, без страха и без пауз. Но каждый раз между желанием и действием вставала одна и та же мысль, жесткая, как удар. «не смей.» Будто любое прикосновение теперь было украденным. Будто он больше не имел права касаться человека, которого сам же так страшно предал. И от этого становилось еще хуже, потому что Никита все замечал. Конечно, замечал. Он видел, как Артем все чаще смотрит мимо него, как отвечает односложно, как забывает написать, как вдруг замирает посреди разговора, будто его выдернули из реальности. Раньше такого не было. Совсем. И Никита не понимал, что происходит. Он перебирал в голове десятки причин— что угодно, только не правда. Потому что мысль о том, что Артем способен причинить ему такую боль, даже не приходила ему в голову. Иногда ночью Никита, уже почти уснув, сам придвигался ближе — по привычке, без всякой мысли, как делал это сотни раз до этого. Во сне находил его плечо, утыкался лбом куда-то между шеей и ключицей, тихо выдыхал и успокаивался. И каждый такой жест становился для Артема настоящей пыткой. Он лежал неподвижно, не смел даже пошевелиться, потому что любое движение казалось предательством. Хотел обнять в ответ, положить ладонь ему на спину, прижать к себе крепче, как делал раньше, сказать, что любит, что все еще любит, что, наверное, именно это и убивает его сильнее всего. Но вместо этого он просто смотрел в темноту широко открытыми глазами до самого рассвета, чувствуя, как внутри все медленно, неотвратимо рвется на части. Потому что ему казалось: если он сейчас коснется Никиты так же, как раньше, это будет еще одна ложь. А лгать ему больше не хотелось. Никогда. Вина не отпускала его ни на минуту. Артем просыпался с ней и засыпал с ней, будто она давно уже стала частью тела — тяжелой, липкой, неотделимой. Иногда ему казалось, что он сам закопал их обоих мокрой землей: себя, Никиту, все, что между ними было, — и теперь каждую ночь, проваливаясь в темноту, сам себе шептал: «засыпай со мной», словно этим можно было хоть на миг заглушить то, что он натворил. Не было ни одного утра, когда первая мысль не возвращала его в тот день, после которого все пошло под откос. Иногда ему еще удавалось на несколько секунд обмануть себя: будто это был просто кошмар, будто стоит окончательно открыть глаза — и жизнь окажется на месте. Работа. Колледж. Деньги в конверте, которые они с Никитой так долго и так бережно откладывали на их мечту, которая вот-вот сбылась бы. И главное — Никита. Будто он все еще сможет смотреть ему в глаза. Но утро всегда было сильнее самообмана. Последние деньги он действительно пропил — не просто свои, а их общие, те самые, что уже давно перестали принадлежать только ему. Петербург, который они строили из разговоров на крыше, из шуток, из планов, из тихой уверенности, что однажды у них все получится, так и остался только словами. Учеба тоже закончилась. Точнее, закончился он сам: пьяный, опоздавший, потерянный, беспомощный. Колледж просто поставил последнюю точку. Отчислен. Одним словом. И все. Будто кто-то за несколько часов разобрал его жизнь по винтикам и оставил перед ним пустую, холодную оболочку. Но даже это — ни увольнение, ни отчисление, ни потерянные деньги — не причиняло ему столько боли, сколько одна-единственная минута. Всего одна. Жалкая, отвратительная минута слабости, после которой уже ничего нельзя было вернуть. Иногда Артем пытался оправдаться. Совсем чуть-чуть. Шептал себе, что был пьян, что ничего не понимал, что сорвался. Но эти слова не держались в голове дольше секунды. Он сам же их и ломал. Нет. Это ничего не меняло. Он все равно сделал это. Не алкоголь. Не Дафна. Не обстоятельства. Он сам. И именно это давило сильнее всего. Он не хотел ее. Никогда не хотел. Он вообще не думал о ней. В тот момент ему нужно было только одно — хоть на секунду перестать чувствовать себя полным ничтожеством, хоть на секунду забыть, что он уже все разрушил, хоть на миг убедить себя, что он еще хоть кому-то нужен. Хоть кому-то. Какая же это была жалкая попытка. Почти сразу после случившегося он понял, что не почувствовал ничего. Ни облегчения. Ни желания. Ни даже тупой, пьяной радости, за которой можно было бы спрятаться. Только пустоту. А потом — Никиту. Его лицо. Его голос. Его руки. Его смех. Все это обрушилось на Артема разом, тяжело и беспощадно, и тогда он понял окончательно: собственными руками уничтожил единственное хорошее, что у него еще оставалось. И еще он понял другое. Если он когда-нибудь расскажет Никите правду, после этого он, скорее всего, не выдержит. Не сможет жить с тем, что сделал. Не сможет пережить ни его взгляд, ни его молчание, ни то, что останется между ними после признания. От одной только мысли об этом внутри все холодело. После этого жизнь разделилась на две части. До. И после. До — был Никита. После — была только вина. Она ходила за ним по пятам. Сидела рядом, когда он просыпался. Ложилась рядом, когда он пытался уснуть. Стояла между ним и любой едой, любым глотком, любой сигаретой. Она была в каждом молчании, в каждом взгляде, в каждом вечере, когда он сидел рядом с Никитой и делал вид, что смотрит фильм, хотя на самом деле просто пытался не развалиться окончательно. Вина жила под кожей, не давая ни минуты передышки. И чем сильнее Никита продолжал его любить, тем невыносимее становилось Артему жить с самим собой.

***

Прошло полгода. Осень пришла почти незаметно. Сначала просто стало раньше темнеть. Потом по утрам воздух сделался таким холодным, что хотелось глубже прятать руки в карманы и идти быстрее, не задерживаясь нигде лишний раз. Потом пожелтели деревья. А потом Никита вдруг понял, что уже давно не помнит, когда в последний раз видел Артема по-настоящему живым. После того дня все продолжало существовать по инерции. Они все еще встречались, все еще гуляли, все еще сидели на крышах, на лавках, в пустых дворах, где когда-то проводили почти каждый вечер. Но теперь между ними поселилось что-то третье — невидимое, тяжелое, такое, что не называлось вслух, но уже стояло рядом с ними в каждом разговоре, в каждом молчании, в каждом коротком взгляде. Никита больше не пытался это разбирать, не искал причин, не складывал ничего в голове. Он просто устал. Устал думать. Устал возвращаться к одному и тому же. Устал ждать, что однажды все само станет как раньше. Артем стал исчезать не сразу, а очень медленно, так медленно, что сначала это почти нельзя было заметить. Раньше он мог прийти к Никите среди недели просто потому, что ему стало скучно дома, мог постучать в окно поздно вечером, написать: «выходи», и этого было достаточно. Теперь такие сообщения почти исчезли. Все чаще вместо них приходило: «сегодня не получится.», «устал.», «давай завтра.» Завтра тоже обычно не получалось. Иногда Артем сидел в вк до четырех утра. Никита видел зеленую точку рядом с его именем, видел, как тот появляется онлайн, исчезает, снова появляется. Раньше в такие ночи Артем обязательно присылал какую-нибудь абсолютную ерунду — дурацкий мем, видео, глупую фотографию, просто чтобы услышать привычное: «еблан.» Теперь экран молчал. Иногда Никита сам открывал их переписку, долго смотрел на пустое окно, закрывал и так ничего и не написав. В октябре Артему исполнилось девятнадцать. Никита долго выбирал подарок, наверное, даже слишком долго. Хотелось хоть на один вечер вернуть то ощущение, которое было раньше: когда они смеялись до рассвета, когда сидели на крыше и говорили почти ниочем. Но этот день рождения оказался другим. Совсем. Они все еще сидели рядом, все еще пили чай, все еще разговаривали, но Артем будто всё время находился где-то не здесь. Он улыбался, благодарил, даже обнял Никиту, но объятие получилось странным — коротким, осторожным, будто он боялся задержаться рядом хотя бы на секунду дольше. Когда он ушел домой, Никита еще долго сидел один в комнате. Перед ним все еще стояла пустая кружка Артема. Почему-то именно тогда, впервые за все это время, ему стало по-настоящему страшно. Новый год они встретили вместе. Все было почти как раньше: салюты, холодный воздух, громкая музыка из соседних квартир, чужие крики: «с новым годом!» Никита сам потянулся к Артему, обнял его, поцеловал. Артем ответил, но через несколько секунд едва заметно отстранился — настолько осторожно, что никто другой этого бы даже не заметил. Кроме Никиты. Он почувствовал это сразу и всю ночь потом ловил себя на том, что смотрит на Артема чаще, чем на праздничные огни, будто пытался понять, когда именно все стало другим. Зима тянулась бесконечно. Иногда они могли неделю почти не видеться, потом все-таки встречались, шли рядом по заснеженным улицам, курили, молчали, разговаривали о какой-нибудь ерунде. Но прежней легкости больше не было. Никита все чаще замечал мелочи, от которых становилось только тяжелее: Артем перестал смотреть ему в глаза слишком долго, почти перестал целовать первым, иногда будто забывал, потом спохватывался, неловко касался губами его щеки и сразу отходил. Никита делал вид, что ничего не заметил, хотя замечал все — до последней мелочи, до того, как Артем задерживает дыхание, до того, как отворачивается чуть раньше, чем нужно, до того, как между ними все чаще повисает тишина, в которой уже нечем дышать. И, еще, Артем пару раз замечал на руках Никиты свежие порезы — случайно, слишком быстро, чтобы успеть что-то сказать. Один раз, когда Никита потянулся за сигаретами, и рукав чуть съехал вниз. Другой — когда он держал кружку обеими руками, а на запястье на секунду проступили тонкие красные полосы. Артем тогда только тяжело вздыхал, очень тихо, почти незаметно, и после этого становился еще более напряженным, еще более потерянным, будто видел не просто следы на коже, а что-то, с чем не умел справиться и что теперь давило на него еще сильнее. Он ничего не спрашивал не потому, что не хотел, а потому, что боялся. Боялся услышать ответ. Боялся, что если начнет говорить об этом вслух, то все окончательно развалится прямо у него в руках. Сам Артем жил будто в двух разных мирах. В одном был Никита — единственный человек, которого он любил так сильно, что от этого становилось страшно. В другом — тот самый день. Он помнил его уже до мелочи. Др запаха алкоголя, до собственного голоса, до каждой секунды. И память не отпускала ни утром, ни вечером, ни ночью. Чаще всего он просыпался далеко за полночь, тихо садился на кровати, закрывал лицо руками, плакал совсем недолго, чтобы никто не услышал, потом снова ложился и утром приходил к Никите с таким лицом, будто просто плохо спал. Никита верил, потому что любил. К концу февраля они все еще были вместе — формально. Они все еще держались за руки, иногда целовались, иногда сидели рядом часами, казалось, даже все начало налаживаться. Но оба уже чувствовали одно и то же: что-то медленно и безжалостно разрушалось прямо между ними. Никита не спрашивал, Артем не говорил, и именно это молчание день за днем убивало сильнее всего. Потому что все остальное еще можно было пережить, можно было переждать, можно было вынести. Но не это. Не когда рядом с тобой человек, которого ты любишь сильнее собственной жизни, и между вами уже стоит то, что нельзя ни назвать, ни убрать, ни забыть. А сегодня, Никита проснулся с мыслью «я так больше не могу.»