je te déteste

Дверь комнаты медленно, почти мучительно медленно, приоткрылась. Никита появился на пороге не сразу — сначала в проеме показалась тень, потом бледное лицо, потом плечо, будто он сам не был уверен, стоит ли вообще входить в эту комнату, в этот разговор, в эту гребаную ночь, которая уже и так разодрала все внутри до мяса. Он несколько секунд просто стоял в полутемном коридоре, не двигаясь, как человек, у которого из тела выкачали не только силы, но и желание жить дальше в этом моменте. Казалось, он держится на одном упрямстве, на каком-то тупом, почти животном нежелании окончательно развалиться прямо здесь, на пороге. Глаза у него были красные. Не мокрые — именно красные, воспаленные, выжженные бессонницей, напряжением, злостью, которую он уже не мог держать в себе, и той мерзкой, липкой пустотой, которая приходит после слишком долгого молчания. Лицо осунулось, под глазами легли темные тени, губы были сухими и сжатыми так сильно, будто он боялся, что если разожмет их хоть на секунду, то из него вырвется что-то совсем уж жалкое, совсем уж невыносимое. Он смотрел прямо на Артема. Долго. Так долго, что Артему стало физически тяжело выдерживать этот взгляд. Не потому что в нем была ненависть — нет, ненависти там уже почти не осталось. И не потому что там была обида — обида, кажется, тоже выгорела дотла. В этом взгляде было куда хуже: страшная, вымотанная до последней жилы усталость, такая, от которой хочется лечь на пол и больше не вставать. Будто за последние минуты Никита прожил не разговор, не ссору, не признание, а целую, мать ее, жизнь — с ее падениями, ударами, унижением, надеждой и окончательным, бесповоротным обрушением всего, что еще держалось на честном слове. Артем медленно поднялся с места. Слишком медленно. Слишком осторожно. Как будто любое резкое движение могло окончательно все сломать, хотя, если честно, ломать там уже было нечего — все и так трещало, сыпалось, рассыпалось в пыль прямо у него под ногами. Он хотел подойти. Хотел сказать хоть что-нибудь, хоть какую-нибудь херню, лишь бы не оставлять между ними эту оглушающую тишину, которая давила сильнее любых криков. Хотел объяснить. Хотел оправдаться. Хотел, наверное, даже соврать, если бы это хоть на секунду могло облегчить то, что сейчас происходило. Но слова застряли где-то в горле, вязкие, тяжелые, бесполезные. Он только смотрел на Никиту и понимал, что все, что он сейчас скажет, будет звучать жалко. Поздно. Глупо. Непоправимо. Но он не успел сделать и шага. Никита едва заметно покачал головой. Один раз. Очень медленно. Без резкости, без злости, без истерики — и именно от этого жеста стало еще больнее. В нем было не «не подходи» в привычном, раздраженном смысле. В нем было что-то куда страшнее: «не надо», «не трогай», «не лезь», «я больше не могу». И этого оказалось достаточно. Артем остановился так резко, будто наткнулся на невидимую стену. Внутри все сжалось, будто кто-то с силой врезал ему под дых. Он так и остался стоять посреди комнаты, не зная, куда деть руки, куда смотреть, как вообще дышать, когда воздух вдруг стал таким тяжелым, что его приходилось буквально проталкивать в легкие. Никита молча прошел мимо. Даже случайно не коснувшись его плечом. Даже не задев краем рукава. Это было почти невыносимо — эта аккуратность, эта осторожность, с которой он обходил Артема, как обходят что-то уже мертвое, что-то, к чему больше нельзя прикасаться. Он сел на край кровати очень медленно, очень бережно, будто любое лишнее движение могло окончательно его развалить. Локти легли на колени, пальцы переплелись между собой так крепко, что костяшки побелели. Он сидел неподвижно, уставившись в пол, и в этой неподвижности было что-то страшное, почти жуткое — не спокойствие, а полное внутреннее опустошение, когда человек уже не спорит, не защищается, не надеется, а просто сидит и переживает внутри себя собственный крах. Потом он поднял глаза. Снова на Артема. И этот взгляд оказался еще тяжелее первого. Не обвиняющий. Не злой. Не истеричный. Не тот, в котором можно было бы хоть за что-то зацепиться, хоть как-то оправдаться, хоть как-то ответить. Нет. Это был взгляд совершенно чужого человека. Будто между ними за эти несколько минут выросла не просто стена — целая пропасть, в которую уже провалилось все, что было между ними раньше. Артем смотрел в эти глаза и не находил там ничего знакомого. Ни тепла. Ни привычной боли. Ни даже остатка той связи, которая еще недавно казалась неразрушимой. Только пустота. Тяжелая, мертвая, ледяная пустота. И именно тогда Артем понял. Больше ему здесь не место. Не потому что его выгнали. Не потому что его ударили словами. А потому что он сам все уничтожил, и теперь стоял посреди этой комнаты как идиот, как последний мудак, который слишком поздно понял, что натворил. Он судорожно вдохнул, но воздух не помог. Губы дрогнули. В груди все сдавило так, что стало больно даже просто стоять. — Никит… Голос сорвался почти сразу. Тихо, жалко, надломленно. Он сам услышал в нем эту беспомощность и почти возненавидел себя за нее. Попытался еще раз, потому что молчать было невыносимо. — Я хотел… И снова не смог договорить. Никита медленно покачал головой. Даже не посмотрев на него в этот момент. Без раздражения. Без грубости. Без крика. Просто — нет. И в этом «нет» было столько окончательности, что все остальные слова умерли еще до того, как успели родиться. Артем почувствовал, как внутри все проваливается куда-то вниз, как будто под ним внезапно исчез пол. Он опустил взгляд. Несколько секунд просто стоял, тупо, бессмысленно, как человек, который все еще надеется, что сейчас его окликнут, остановят, скажут хоть что-нибудь, что угодно, лишь бы не отпускать вот так, в эту ледяную пустоту. Но в комнате было тихо. Не просто тихо — мертво тихо. Никита больше не смотрел на него. Он сидел неподвижно, будто полностью ушел куда-то внутрь себя, туда, где Артема уже не было и, возможно, никогда больше не будет. И Артем впервые в жизни понял, что человека можно потерять еще до того, как он уйдет физически. Еще до хлопка двери. Еще до шагов в коридоре. Еще до того, как он перестанет быть рядом. Можно потерять его в тот самый момент, когда он смотрит на тебя и больше не видит в тебе ничего своего. И это, блядь, было страшнее любого крика, любой пощечины, любого скандала. Потому что крик хотя бы оставляет шанс. А здесь шанса уже не было. Он медленно подошел к двери. Остановился. Обернулся. Никита все еще сидел на кровати. Не плакал. Не кричал. Даже не шевелился. Только смотрел куда-то перед собой пустыми, выжженными глазами, в которых Артем больше не находил самого себя. И от этого стало так горько, так мерзко, так невыносимо, что хотелось либо заорать, либо удариться головой о стену, лишь бы не чувствовать эту тупую, разъедающую изнутри вину. Но он ничего не сделал. Просто стоял и смотрел, как человек, которого он, возможно, любил сильнее, чем умел признавать, сидит перед ним сломанный, тихий, чужой, и уже не ждет от него ничего хорошего. Это оказалось страшнее всего. Артем тихо опустил ручку двери. Открыл ее. Вышел. И так же тихо закрыл за собой. Щелчок замка прозвучал неожиданно громко — коротко, сухо, окончательно. Как точка в конце того, что еще минуту назад казалось хоть как-то поправимым. Никита не вздрогнул. Не поднял головы. Не дернулся. Только спустя несколько секунд медленно закрыл глаза, будто даже это движение далось ему с трудом, будто внутри уже не осталось ничего, что могло бы болеть сильнее. В квартире стало удивительно тихо. Не уютно тихо. Не спокойно тихо. А так тихо, что эта тишина давила на стены, на грудь, на виски, на все тело сразу. И в этой тишине Никита впервые за все время перестал ждать шагов Артема обратно. Не потому что перестал надеяться — нет, надежда, наверное, еще где-то жила, но уже как что-то совсем жалкое, почти мертвое. Просто он понял: если Артем сейчас не вернется, значит, все действительно кончено. И, возможно, это было даже честнее. Потому что дальше уже некуда. Дальше только пустота, горечь, бессонная ночь и это мерзкое, тяжелое чувство, когда внутри все еще орет от боли, а снаружи уже не остается сил даже на слезы. И только тогда Никита наконец остался один. Он еще несколько секунд сидел неподвижно, не меняя позы, будто боялся пошевелиться, будто любое движение могло окончательно добить то, что и так уже держалось на одном только упрямстве. В комнате стояла такая тишина, что слышно было, как где-то в батарее глухо стучит вода, как за окном проезжает редкая машина, как в груди у него слишком тяжело и неровно бьется сердце. Казалось, если он сейчас хотя бы вдохнет глубже, все внутри просто треснет и рассыплется на мелкие, бесполезные осколки. Но ничего не происходило. Не было слез. Не было крика. Не было даже злости, за которую можно было бы зацепиться, чтобы не провалиться в эту пустоту. Только тишина. Он медленно поднялся, будто тело стало чужим и тяжелым, сделал несколько шагов по комнате и остановился, не понимая, зачем вообще встал. Все вокруг выглядело так же, как и минуту назад, и от этого становилось только хуже. Чашка Артема все еще стояла на столе, рядом валялась его ложка, плед был скомкан на диване, на экране компьютера застыл фильм, который они так и не досмотрели. В комнате еще держался его запах — слабый, почти неуловимый, но от этого только более мучительный, потому что теперь Никита знал: через несколько часов он выветрится, как будто Артема здесь и не было вовсе. Только самого Артема больше не было. Ни в комнате, ни рядом, ни в этой дурацкой, слишком тесной тишине, которая вдруг стала невыносимой. И вот это было самым хуевым. Не сам уход. Не хлопнувшая дверь. А то, что Никита по-прежнему не понимал, каким хером Артем вообще был способен на это. Как он мог так спокойно, так буднично, почти без дрожи в голосе сказать то, что сказал. Как мог смотреть ему в глаза и не сломаться. Как мог после всего, что между ними было, просто взять и выбрать это. Никита снова и снова прокручивал в голове их разговор, и каждый раз внутри поднималась одна и та же тупая, жгучая мысль: да как, сука, ты вообще до этого дошел? Как ты мог? Как, блядь, у тебя рука поднялась? Он подошел к окну. За стеклом медленно падал снег, Редкие машины скользили по мокрой дороге, люди спешили домой, прятали лица в воротники, несли пакеты, смеялись, ругались, жили. Мир продолжал двигаться так, будто ничего не случилось, будто где-то в одной маленькой комнате только что не оборвалось что-то важное и живое. Это почему-то оказалось особенно больно. Он прислонился лбом к холодному стеклу и впервые за очень долгое время не смог заставить себя думать. Мысли не путались — они просто исчезли. В голове было пусто. Совсем. Даже привычная тяжесть, даже злость на себя, даже желание все вернуть и исправить — все это будто выжгло изнутри одним коротким, страшным разговором. Он не плакал. Даже этого не осталось. Только чувство, будто внутри выдернули что-то жизненно важное, а тело еще не успело понять, что теперь ему придётся существовать без этого. Никита так и простоял у окна почти всю ночь. Иногда садился на кровать, потом снова вставал, проходил по комнате, останавливался у стола, смотрел на телефон, открывал его, закрывал, не читая ничего, потому что боялся увидеть там пустоту, которая станет еще одной точкой невозврата. Под утро он поймал себя на мысли, что больше не ждет сообщения от Артема. И от этого стало страшнее всего, потому что ожидание было последним, что еще держало его на поверхности. Когда исчезло и оно, внутри стало совсем темно. … Артем вышел из подъезда и сразу остановился. Ноги будто перестали слушаться. Воздух был холодным, влажным, резал горло, но он почти не чувствовал этого. Он даже не понял, куда идет, просто сделал несколько шагов, потом еще, пока дверь за спиной окончательно не скрылась из виду. И только тогда его будто сломало изнутри. Он согнулся пополам, уперся ладонями в колени и попытался вдохнуть, но воздух не шел в легкие. Сердце колотилось так сильно, что становилось больно, в висках стучало, перед глазами все плыло. Он несколько раз судорожно втянул воздух, но легче не становилось. Наоборот — с каждым вдохом становилось только яснее, только страшнее, только хуже. Перед глазами снова и снова всплывал взгляд Никиты. Пустой. И именно этот взгляд ломал его сильнее любого удара. Не крик, не упрек, не слезы — именно эта пустота, в которой уже не было ни надежды, ни желания что-то объяснять. Артем достал телефон, открыл диалог, пальцы сами начали печатать, будто тело ещё надеялось успеть все исправить, пока не стало окончательно поздно. «никит..» Удалил. Еще раз. «я..» Удалил. Потом просто долго смотрел на пустую строку, на мигающий курсор, который равнодушно ждал, будто ничего страшного не произошло. Но Артем уже понимал, что писать не имеет права. Не сегодня. Не после того, что сделал. Не после того, как сам своими руками добил то, что и так держалось на последнем дыхании. Телефон медленно опустился обратно в карман, и он побрел домой почти наугад, не замечая ни дороги, ни фонарей, ни снега, который лип к волосам и плечам. Он шел, как человек, который уже не знает, куда возвращается и зачем вообще возвращается. Дома было темно. И это было первым ударом. Никто не ждал его у двери. Никто не спросил, почему он так поздно. Никто не вышел в коридор, не включил свет, не сказал привычное, усталое, равнодушное «ты пришел?». В квартире стояла такая тишина, что она казалась не домашней, а мертвой. На кухне не горела лампа, в комнате матери было закрыто, и оттуда не доносилось ни звука. Артем медленно снял куртку, повесил ее на крючок и только потом понял, что в прихожей холодно не из-за окна, а потому что здесь давно никто не ждал его возвращения. Даже воздух был чужим. После того как мать узнала, что его отчислили, она больше с ним не разговаривала. Не кричала. Не выясняла. Не спрашивала, как он собирается жить дальше. Это было бы, наверное, даже легче. Вместо этого она просто замолчала, как будто он перестал для нее существовать в тот самый момент, когда она увидела бумагу, услышала слово «отчислен» и поняла, что ее сын снова все испортил. С тех пор она разговаривала только по необходимости, коротко и сухо, если вообще открывала рот. Иногда проходила мимо, не глядя на него. Иногда ставила на стол тарелку и уходила, не дожидаясь, пока он сядет. Иногда просто закрывала дверь в свою комнату и делала вид, что его нет. Артем прошел на кухню. На столе стояла тарелка с остывшей едой, накрытая крышкой, рядом лежала ложка. Он не знал, для него ли это оставили или просто забыли убрать. В любом случае есть не хотелось. В горле стоял ком, руки дрожали, и он вдруг с ужасом понял, что ему некуда деть себя в этом доме. Никто не спросит, как прошел день. Никто не заметит, что он вернулся разбитым. Никто не посмотрит на него так, будто он все еще имеет право быть здесь. Он постоял посреди кухни, потом тихо закрыл крышку обратно и вышел в коридор, потому что даже этот остывший ужин казался слишком чужим, слишком жалким напоминанием о том, что когда-то здесь была хоть какая-то видимость семьи. В комнате матери горел тусклый свет. Дверь была прикрыта неплотно, и Артем на секунду увидел ее силуэт — она сидела на кровати, не поднимая головы, что-то листала в телефоне или просто смотрела в одну точку. Он хотел что-то сказать. Хотел хотя бы постучать. Хотел попросить прощения, хотя сам уже не знал, за что именно, за ложь, за то, что снова оказался не тем сыном, которого от него ждали. Но он так и не сделал ни шага. Потому что знал: если сейчас откроет рот, в ответ снова получит молчание. А это молчание было хуже любого ответа. Он вернулся в свою комнату. Закрыл дверь. И только тогда понял, насколько здесь пусто. Не потому, что вещей было мало. А потому, что в этой комнате больше не осталось ничего живого. Ни тепла, ни ожидания, ни ощущения, что завтра что-то изменится. Он сел на край кровати, уставился в пол и вдруг почувствовал, как все, что он держал в себе весь вечер, начинает медленно, мучительно оседать внутрь. Не слезы даже — просто тяжесть, такая плотная, что от нее хотелось лечь на пол и не вставать. Он снова достал телефон, открыл диалог с Никитой, посмотрел на последнее сообщение и понял, что теперь между ними не просто ссора. Теперь между ними была пропасть, которую он сам же и вырыл. Одним словом. Одной минутой слабости. Одним решением, которое казалось удобным только до тех пор, пока не пришлось смотреть в глаза тому, кого этим решением предал. Он сидел так долго, что затекли ноги. Потом лег, не раздеваясь, прямо поверх одеяла, уставился в потолок и впервые за долгое время не смог заставить себя ни о чем думать. В голове крутилась только одна мысль: дома его никто не ждал. Ни мать, которая давно перестала видеть в нем сына. Ни Никита, который, наверное, уже понял, что доверять ему было ошибкой. И от этого становилось не просто больно — становилось пусто так, будто у него вырвали сразу все, что еще удерживало его на этой стороне жизни. Он лежал в темноте, слушал, как за стеной тихо шевелится чужая, равнодушная тишина, и понимал, что впервые по-настоящему остался один. Не на вечер. Не на ночь. А, возможно, надолго. И это было страшнее любого крика, потому что теперь ему некуда было возвращаться.

***

Прошло чуть больше двух месяцев. Весна пришла в город, но Никите было на нее плевать. Никита все еще жил в том вечере, когда Артем, стоя перед ним с опущенными глазами и с тем самым виноватым, почти чужим выражением лица, тихо сказал. «я тебе изменил.» С тех пор все внутри него будто оборвалось и так и не срослось обратно. Он почти перестал выходить из квартиры. Сначала мать еще пыталась вытаскивать его хотя бы в магазин, потом перестала — потому что он все равно ходил как тень: худой, молчаливый, с пустым взглядом, будто не видел ни людей, ни улиц, ни самого города. Большую часть времени Никита проводил в своей комнате. Иногда сидел за компьютером. Иногда просто лежал. Чаще — смотрел в потолок часами, не моргая, не двигаясь, словно если пошевелиться, боль станет окончательной. Он почти перестал есть. Не потому что специально морил себя голодом — просто не чувствовал голода. Организм жил отдельно от него, по инерции. Он мог вечером вдруг вспомнить, что за весь день выпил только кружку чая, и даже это не вызывало в нем ни стыда, ни тревоги. Вес уходил быстро. Лицо стало резче, скулы — острее, под глазами легли темные, тяжелые тени. Мать все чаще заходила к нему просто проверить, дышит ли он. Он отвечал ей. Иногда. Коротким, сухим. «да.» И снова замолкал. … По ночам было хуже всего. Днем еще можно было делать вид, что всё как-то идет своим чередом. смотреть фильм, листать ленту, притворяться, что занят. Ночью оставался только он сам. И тишина. Он ложился, закрывал глаза — и каждый раз видел одно и то же. Крышу. Светлые волосы Артема, растрепанные ветром. Его профиль — красивый, знакомый до боли, такой, который Никита когда-то знал наизусть. Питер. И три, блядских, слова, после которых все внутри него умерло. После этого сон исчезал. Он мог пролежать до самого рассвета, не меняя положения, с сухими глазами и тяжелым, рваным дыханием. А потом, уже под утро, когда за окном начинало светлеть, вдруг начинал тихо плакать. Беззвучно. Так, чтобы никто не услышал. Слезы сами стекали по вискам в подушку, и он даже не вытирал их — сил не было. Иногда ему казалось, что он уже выплакал все, что только можно было выплакать. Но следующей ночью все повторялось снова.