je te déteste

Поначалу Артем даже не писал Никите. Вообще. Не потому что не хотел — хотел до дрожи, до боли в пальцах, до тошноты. Просто не мог. Каждое сообщение казалось унижением. Каждая попытка начать разговор — жалкой. Он смотрел на их переписку, на последнее короткое сообщение, на имя Никиты вверху экрана и чувствовал, как внутри все сжимается в холодный, беспомощный ком. А после, когда стало совсем невыносимо, начал отправлять сообщения, с последней надеждой. Сначала редко. Потом чаще. Иногда коротко, почти сухо: «ты как?», «ответь, пожалуйста», «никит». Потом длиннее. Потом снова коротко. Сообщения приходили одно за другим, но Никита не отвечал. Иногда он даже не открывал их. Телефон мог лежать рядом на столе, экран загорался от новых уведомлений, а он просто смотрел в стену и не тянулся к нему. Иногда открывал чат, видел несколько непрочитанных сообщений подряд и тут же закрывал. Не потому что ему было все равно. Наоборот. Потому что каждое слово Артема било слишком сильно. Потому что он не знал, что на это ответить. Потому что любое «я прочитал» казалось началом чего-то, к чему он был не готов. Артем тоже молчал между сообщениями. И это молчание было почти хуже самой измены. Потому что в нем не было ни объяснений, ни попытки что-то исправить, ни даже слабой надежды. Только пустота. И Никита долго жил внутри этой пустоты, пока однажды не понял, что так больше не может. Его ломало из дня в день. Не резко — медленно, мучительно, как ломает что-то живое, когда оно еще держится, но уже трещит по швам. Он просыпался с тяжестью в груди. Засыпал с ней же. Днем пытался отвлечься, ночью задыхался от мыслей. … Никита почти перестал чувствовать что-либо. Не радость. Не злость. Даже боль стала какой-то далекой, глухой, будто организм устал страдать и просто выключил все сразу. Он существовал. Просыпался. Пил воду. Иногда ел. Ложился обратно. Вот и вся жизнь. Но одна вещь не менялась. Каждый день. Без исключений. Он вспоминал Артема. Иногда достаточно было увидеть светлые волосы у прохожего, его сразу бросало в дрожь. Иногда — услышать знакомый смех на улице. Иногда — просто открыть шкаф, где все еще лежала старая кофта, которую Артем однажды забыл у него дома, с которой он мог просидеть в обнимку часами. И сердце снова болезненно сжималось. Так же сильно. Как в первый день. … Весна шла своим чередом. Только не такая весна, которая была год назад. Никите тоже исполнилось девятнадцать. Но он даже не почувствовал этого. В этот день Артем коротко написал ему «с днем рождения.» Никита не ответил. Никита будто медленно растворялся внутри собственной квартиры. Не жил. Не выздоравливал. Не двигался дальше. Он просто плыл по течению дней, утратив ощущение времени, и каждую ночь, прежде чем закрыть глаза, ловил себя на одной и той же мысли. «Интересно, он хотя бы иногда вспоминает меня?» А потом отворачивался к стене. И снова тихо плакал, пока за окном медленно наступало новое утро.

***

Никита сидел у себя в комнате, не включая свет. Сумерки медленно заполняли углы, и в полутьме все казалось неподвижным: стол, кровать, кружка с давно остывшим чаем. Он почти не замечал, как наступил вечер. Дни давно перестали отличаться друг от друга. Поэтому, когда в дверь постучали, Никита сначала даже не пошевелился. Стук повторился, потом еще раз — настойчиво. Он медленно поднялся с кровати, и сердце неприятно дернулось, хотя он сам не понял почему. Прошел в коридор, открыл дверь — и замер. На пороге стоял Артем. В одной руке он держал почти пустую бутылку водки, другой судорожно вцепился в край кофты, будто без этого не удержится на ногах. Волосы были мокрыми то ли от дождя, то ли от пота. Лицо — бледное, измученное, глаза красные и опухшие, как у человека, который плакал долго и без остановки. Артем поднял взгляд, увидел Никиту, и на секунду его лицо исказилось так, будто он одновременно обрадовался и испугался. — Никит… — Голос сорвался. Он попытался выпрямиться, но качнулся вперед. Никита машинально отступил на полшага. От Артема пахло алкоголем, дождем и сигаретным дымом. — Зачем ты пришел? Артем несколько секунд молчал, будто собирался с мыслями. Потом медленно поднял бутылку, посмотрел на нее с усталой, почти злой усмешкой и тихо сказал. — Чтобы не врать тебе. Он сглотнул, провел ладонью по лицу и снова посмотрел на Никиту — уже прямо, почти трезво. — Я пьян, да. Но я понимаю, куда пришел и зачем. Я не за оправданиями и не за тем, чтобы ты меня пожалел. — Мне надо было сказать это раньше. Очень давно. Никита ничего не ответил. Он стоял в дверях и смотрел на Артема так, будто видел перед собой совершенно чужого человека. Но это был Ануфриев. Тот самый, который раньше приходил к нему поздно вечером с дурацкими мемами, смеялся над всякой ерундой и тащил его на улицу просто потому, что «дома скучно». Только теперь он стоял на пороге сломанный. — Я знаю, что ты не хочешь меня видеть. — Тихо сказал Артем. — И правильно. Я бы на твоем месте тоже не хотел. — Он на секунду прикрыл глаза, потом снова открыл их и, словно заставляя себя не отступить, продолжил. — Я не просто так пришел. Я пытался написать тебе. Несколько раз. Потом стирал все. Пытался не пить — не получилось. Пытался не приходить — тоже не получилось. — Он сжал бутылку сильнее, потом тут же ослабил пальцы, будто сам ненавидел то, что держит ее в руке. — Я не хочу делать вид, что ничего не было. — Глухо сказал он. — И не хочу, чтобы ты думал, будто я пришел сейчас, потому что мне стало скучно или одиноко. Мне правда хреново, Никит. Но не из-за этого я здесь. — Он замолчал, подбирая слова, и Никита впервые заметил, что Артем не просто пьян — он держится из последних сил, чтобы не развалиться прямо на пороге. — Я все помню. — Продолжил Артем уже тише. — Все, что сказал. Все, что сделал. И то, как ты на меня смотрел потом. Я не был в отключке. Я не могу сказать, что ничего не соображал. Соображал. Просто был трусом. Никита чувствовал, как внутри все сжимается. Не от жалости. Не от любви. От мучительной смеси этих чувств с обидой, злостью и усталостью. Перед ним стоял человек, которого он все еще любил. И одновременно человек, который разрушил его. Артем опустил голову. Плечи дрожали. Сначала Никита подумал, что от холода, но потом понял: Артем снова плачет. Тихо, почти беззвучно. Слезы срывались с ресниц и падали на пол, у порога. — Я не за тем пришел, чтобы ты меня простил. — Выдавил он. — Честно. Я просто, я должен был хотя бы попытаться объяснить. — Он поднял взгляд, и в нем было столько усталости и стыда, что Никите стало почти физически тяжело смотреть. — Я не справился. — Сказал Артем. — И вместо того чтобы сказать тебе это нормально, я начал вести себя как последний идиот. Я знаю. Я все знаю. Он провел рукой по лицу, будто хотел стереть с него собственную слабость. — Я пытался не писать тебе. Пытался не приходить. Пытался сделать вид, что мне все равно. Но мне не все равно. И никогда не было. Никита молчал. Артем снова посмотрел на бутылку, с такой ненавистью, будто хотел разбить прямо здесь, но только бессильно опустил руку. — Я не прошу тебя впускать меня обратно. — Сказал он. — Не прошу ничего обещать. Мне просто надо было, чтобы ты услышал это от меня, а не от кого-то еще и не потом, когда уже будет поздно. — Я виноват перед тобой. Полностью. — Я никогда не хотел этого. — Сказал он вдруг, и голос у него дрогнул еще сильнее. — Никогда не хотел тебя ранить. Никогда бы не предал тебя, Никит. Но тогда я был в таком состоянии, что вообще нихуя не понимал. Вообще. В абсолюте. — Он сглотнул, судорожно вдохнул и продолжил, уже почти шепотом. — Разве я мог предать тебя? Тебя, такого родного, разве я мог забыть твою улыбку? Твои объятия? Артем говорил дальше, все быстрее, все сбивчивее, будто боялся, что если остановится, то окончательно развалится прямо здесь, на лестничной площадке. — Я не оправдываюсь, слышишь? Я просто, я правда не понимал, что делаю. Я был не в себе. Я был пустой. Я не хотел никого, кроме тебя. Не хотел ничего, кроме тебя. И если бы я мог все вернуть… — Прекрати. — Резко сказал Никита. Артем замолчал. Сразу. Будто его ударили. Никита сам не ожидал, что скажет это так жестко, но уже не мог слушать дальше. Не мог слышать, как Артем цепляется за слова, как пытается вывернуть все в оправдание, как снова и снова возвращает его туда, где было больно. — Прекрати, Артем. — повторил он тише, но твердо. — Хватит. Артем смотрел на него несколько секунд, не моргая. Потом медленно опустил голову. — Я не за оправданием пришел. — Глухо сказал он. — Просто хотел, чтобы ты знал. Никита ничего не ответил. Он стоял в дверях и смотрел на Артема так, будто видел перед собой совершенно чужого человека. — А для чего ты тогда сюда пришел? — Голос Никиты дрожал все сильнее. — Ты, блять, говоришь, что не хотел меня ранить, но весь этот чертов год ты мне пудрил мозги, и вел себя так, словно ничего не случилось? Они все еще стояли в подъезде, под тусклой лампочкой, которая то и дело мигала над головой. Холодный воздух тянуло из приоткрытой двери, бетонные стены глушили, но не убирали напряжение — наоборот, каждое слово отдавалось гулким эхом. Артем опустил голову. Он не находил слов. Ни одного. — Ответь мне. — Уже тише сказал Никита. В узком пространстве стало тесно. Будто даже воздуху больше не хватало места. — Я не знал, как… — Не знал? — Никита коротко, почти безрадостно усмехнулся. Этот смех прозвучал страшнее любого крика. — Не знал? — Он сделал шаг вперед, и их разделяло теперь всего ничего — пара ступенек и дрожащий воздух между ними. — А я, по-твоему, знал? Знал, почему человек, которого я люблю, вдруг перестал на меня смотреть? Знал, почему ты перестал меня обнимать? Почему отворачивался, когда я хотел просто прижаться к тебе? Он сделал еще шаг. Глаза уже блестели. — Я каждый день думал, что проблема во мне. Каждый, Артем. Я просыпался и думал, что недостаточно хороший. Что я стал неинтересным. Что разонравился тебе. Что сделал что-то не так. Он ударил ладонью по собственной груди. — Здесь. Здесь я искал причину. В себе. А ты, Ты просто молчал. Артем закрыл лицо руками. — Я знаю.. — Нет. — Никита резко выдохнул, но голос все равно сорвался. Где-то этажом выше хлопнула дверь, но им было уже все равно. — Не говори мне больше этого. Не смей говорить, что знаешь. Потому что ты не знаешь. — Ты не знаешь, каково это — каждую ночь лежать и думать, почему человек, ради которого ты готов был на все, смотрит на тебя как на чужого. — Ты не знаешь, каково это — жить рядом и чувствовать, что тебя будто медленно стирают. У Никиты сорвался голос. Последние слова прозвучали почти шепотом. Он отвернулся к стене, будто хотел упереться в нее лбом и просто не развалиться прямо здесь, на холодном кафеле. Пытался сделать вдох. Не получилось. Грудь сдавило так сильно, что стало больно. Он быстро провел ладонью по лицу, будто надеялся скрыть выступившие слезы. Но они все равно покатились. Тихо. Беззвучно. И это окончательно добило Артема. Он осторожно сделал шаг. — Никита. — Не подходи. Очень тихо. Очень спокойно. Но именно эти два слова заставили Артема остановиться. Никита стоял к нему спиной, у перил, вцепившись пальцами в облупившуюся краску. Плечи едва заметно дрожали. Он несколько раз судорожно вдохнул. Потом все-таки заговорил снова. — Знаешь, что самое мерзкое? Он усмехнулся. Горько. Почти беззвучно. — Я ведь все равно продолжал тебя любить. Даже когда думал, что ты меня разлюбил. Даже когда видел, как ты отворачиваешься. Даже когда каждое твое «устал» звучало как «не хочу быть рядом». — Я все равно, ждал. — Как ебаная собака. Он медленно повернулся. Лицо было мокрым от слез. Глаза красные. Уставшие. Совершенно опустошенные Лампочка над ними снова мигнула, и на секунду его лицо стало почти белым, как у человека, который слишком долго держался на одном только упрямстве. — И знаешь, что оказалось самым страшным? Он посмотрел Артему прямо в глаза. — Не измена. А то, что ты дал мне целый год жить с мыслью, будто это я недостаточный. Будто это со мной что-то не так. Будто я не стою твоей любви. Он замолчал. В подъезде слышалось только тяжелое дыхание обоих и далекий гул подъезда — где-то наверху кто-то спускался по лестнице, но так и не решился вмешаться. Артем стоял неподвижно. Слезы уже не получалось сдерживать. — Я никогда.. — Начал он срывающимся голосом. — Не надо. Никита устало покачал головой. Он не давал Артему даже право на слово. — Не оправдывайся сейчас. Не потому что я не хочу тебя слушать. — Он сглотнул. — А потому что я сейчас просто не смогу поверить ни одному твоему слову. И от этого признания в узком, холодном подъезде стало тяжелее, чем от любого крика. Потому что оба понимали. Любовь между ними никуда не исчезла. Исчезло то, на чем она столько лет держалась — доверие. Артем тяжело выдохнул. Не как человек, которому стало легче. Как тот, у кого внутри что-то окончательно надломилось. Он стоял еще несколько секунд, не двигаясь, будто пытался удержать себя на месте силой воли, будто любое движение могло сделать все еще хуже. Никита тоже молчал. Не смотрел. Не шевелился. Только пальцы все так же сжимали облупившийся металл перил, и по тому, как побелели костяшки, было видно, что он держится из последних сил. Минуты тянулись вязко и мучительно. В подъезде было слышно все, как где-то капает вода из старой трубы, как скрипит дверь на нижнем этаже, как за стеной кто-то включает телевизор и тут же делает звук тише. Обычная, чужая жизнь продолжалась вокруг них, и от этого становилось только хуже. Потому что у них в этот момент будто рушилось все, а мир даже не собирался останавливаться. Артем медленно опустил руку. Потом еще одну. И вдруг, словно не выдержав этой тишины, этого расстояния, этой невозможности что-то исправить словами, он сделал шаг вперед. Никита не успел ни отшатнуться, ни сказать что-то. Артем подошел к нему и обнял. Просто прижал к себе всем телом — крепко, отчаянно, так, будто если отпустит, то Никита исчезнет прямо у него из рук. Его ладони легли на спину, и в этот же миг Артем почувствовал, насколько Никита похудел. Слишком резко. Слишком заметно. Под тонкой тканью футболки, под пальцами, сразу проступили ребра — острые, почти болезненные, как напоминание о том, сколько всего он не замечал, пока было еще не поздно. И от этого Артему стало так страшно, что он едва не задохнулся. Он опустил голову Никите на плечо и заплакал. Тихо сначала. Потом все сильнее. Слезы впитывались в ткань, дыхание сбивалось, плечи дрожали. Он не говорил ничего — потому что любые слова сейчас были бы слишком поздними, слишком жалкими, слишком бессмысленными. Только держал. Только прижимал к себе, как будто этим можно было хоть что-то вернуть. Никита застыл. Совсем. Не оттолкнул. Не обнял в ответ. Не поднял рук. Не сделал вообще ничего. Его тело было напряженным и чужим, как у человека, которого внезапно коснулись там, где снова дернули и без того открытую рану, где уже давно все болит. Он стоял неподвижно, с опущенными руками, и смотрел куда-то мимо Артема, в серую стену подъезда, будто пытался найти там хоть какую-то точку, за которую можно зацепиться, чтобы не развалиться окончательно. Артем чувствовал это молчание кожей. Чувствовал, как Никита не отвечает. Как не принимает. Как не может. И от этого объятие становилось не утешением, а чем-то почти невыносимым — слишком поздним, слишком горьким, слишком похожим на попытку согреть человека, которого уже слишком долго держали на холоде. — Прости. — Выдохнул Артем куда-то ему в плечо, и голос у него сорвался на последнем слове. Никита не ответил. Даже не вздрогнул. Только чуть сильнее сжал пальцы на перилах, будто боялся, что если отпустит, то упадет. Артем прижал его еще крепче, хотя понимал, что этим не исправит ничего. Что не вернет ни этот год, ни все те вечера, когда Никита ждал его взгляда, ни все ночи, когда он, наверное, засыпал с мыслью, что стал ненужным. Что не вычеркнет из памяти ни одного молчания, ни одного отстраненного движения, ни одного «потом», которое на самом деле означало «никогда». И все же он держал. Потому что больше ничего не оставалось. Потому что отпустить сейчас значило признать окончательно: он потерял не только доверие Никиты, но и право быть рядом с ним так, как раньше. Никита наконец закрыл глаза. По его лицу снова потекли слезы, но он даже не попытался их вытереть. Он стоял в этом объятии, как человек, которого уже слишком сильно ранили, чтобы он мог позволить себе хоть какую-то слабость в ответ. И в этом было что-то страшное до дрожи: Артем обнимал его, а Никита все равно оставался бесконечно далеко. Не потому что отталкивал. А потому что внутри уже не было сил ни на что. Ни на злость. Ни на ответ. Ни даже на то, чтобы просто поднять руки и признать, что ему все еще больно от этого прикосновения. И Артем понял это. Понял по тому, как тяжело и неподвижно стоял Никита. По тому, как он не дрожал в ответ, а будто окаменел. По тому, как в этом объятии не было ни тепла, ни спасения — только поздняя, мучительная попытка удержать то, что уже треснуло до самого основания. И от этого стало совсем невыносимо. Потому что иногда самое страшное — не когда тебя кричат. А когда тебя обнимают так, будто все еще любят, и ты уже не можешь ответить даже на это.