Недоцелованный

План был откровенно дерьмовым. Буквально. — Томми, нет, — скривился Ньют, пока Томас торопливо оттаскивал в сторону крышку канализационного люка. Визгливые крики шизов звучали всё ближе: ещё немного — и свернут прямо сюда, в тупик у обрушившегося на дорогу здания. Ньют категорически не хотел проверять, обеспечило ли лекарство ему иммунитет, но и лезть в канализацию не хотел тоже. Кто знает, что там внизу. Другие шизы, например. Или токсичные испарения — Ньют не помнил, откуда, но точно знал, что ими легко отравиться. А ещё куча всякой заразной дряни, которую им с большой вероятностью нечем лечить. Томас с грохотом отбросил крышку люка в сторону, отряхнул покрытые ржавчиной ладони об штанины и протянул Ньюту руку: — Ну же, у нас нет времени! Из-за поворота выбежал первый шиз — с почерневшей от грязи и пыли кожей, длинными спутанными волосами и покрытой прорехами одеждой. Ньют выругался, ухватился за протянутую руку и сполз в люк первым. Томас взял часть его веса на себя, помогая спуститься, и это избавило Ньюта от необходимости прыгать — на больную ногу он приземлился настолько мягко, насколько это было возможно. Под ногами радостно заплескалась мерзкая густая жижа — Ньют утонул в ней по колени и поморщился от того, как враз потяжелели и неприятно захлюпали ботинки. В нос резко ударило невыносимой едкой вонью. Ньют торопливо прикрыл нос и рот рукавом и отступил в сторону, освобождая место полезшему в люк Томасу. У Томаса никакой поддержки не было, поэтому он просто спрыгнул. И расплескал мерзкую жижу вокруг так сильно, что Ньюта окатило волной по самые бёдра. Что-то прилипло к штанине, и Ньют, порадовавшись, что здесь слишком темно, чтобы увидеть, что именно, стряхнул это прочь натянутым на ладонь рукавом куртки. Чёрт возьми, это была его любимая куртка. Теперь придётся её выбросить, как и всё остальное, что было на Ньюте сегодня, — никакие порошки не смогут вытравить из ткани эту въедливую канализационную вонь. — Прости, — выдохнул Томас. Ньют подумывал подуться на него минуту-другую — чтобы хоть как-то отомстить за куртку, которая смогла пережить полгода совершенно безумных погодных условий в Жаровне, но не пережила одну вылазку в город в компании Томаса. Но крики шизов зазвучали совсем близко, и Ньют мгновенно пересмотрел свои приоритеты и потянул Томаса подальше от открытого люка. Прятаться здесь было негде — они оказались в узком коридоре с покрытыми влагой и плесенью стенами и дугообразным потолком, от стены до стены в лучшем случае четыре фута. Поэтому Ньют и Томас просто прижались как можно ближе к стене и замерли, прислушиваясь к звукам наверху. Шизы бесновались, кружа по небольшому участку дороги перед тупиком. Их крики — резкие, пронзительные, больше похожие на звериное рычание, — больно резали по ушам. Ньют не помнил, кричал ли так же в последние минуты под воздействием Вспышки, но помнил, что после горло ещё долго ощущалось как наждачная бумага, так что, наверное, да. Над круглым проёмом люка мелькнул силуэт, и Ньют затаил дыхание, наблюдая за ним из темноты. Шиз повертелся немного у самого края, рискуя в любой момент свалиться, но так и не додумался посмотреть вниз и вскоре опять скрылся из виду. Ньют тихо выдохнул, безмолвно радуясь, что шизы были очень сильными, но не очень умными. Какое-то время сверху ещё доносились крики, но без видимой цели постепенно стихли и они, и шаркающие звуки шагов по усыпанному каменной крошкой асфальту. Томас мягко похлопал Ньюта по плечу, приложил палец к губам, призывая к тишине, и осторожно двинулся к люку. Ньют как привязанный двинулся следом, на ходу доставая пистолет, — на случай, если какой-нибудь шиз попытается откусить Томасу его красивую глупую голову сразу, как тот высунет её наружу. Томас ухватился руками за край проёма, подтянулся и осторожно выглянул на дорогу. Потом осмотрелся вокруг, насколько позволяло положение, и спрыгнул назад, вновь всколыхнув вокруг себя небольшую волну. Ньют предусмотрительно отшатнулся в сторону, но его всё же слегка задело. Впрочем, хуже уже всё равно бы не стало. — Они ушли, — сказал Томас. — Я вылезу, а потом помогу тебе. Если бы это сказал кто-нибудь другой, Ньют мгновенно бы заворчал, что он не беспомощная девица и прекрасно может помочь себе сам, спасибо большое. Но Томас никогда не предлагал помощь с мыслью, что Ньют слишком слаб, чтобы сделать что-то самостоятельно. Томас предлагал помощь, потому что заботился о нём. Так что Ньют просто кивнул в ответ. Пока Томас выбирался наружу, Ньют убрал пистолет обратно в спрятанную под курткой самодельную кобуру. Когда сверху свесилась рука, Ньют крепко ухватился за неё, уцепился второй рукой за край проёма и помог затащить себя наверх. В лицо дыхнуло свежим воздухом. Ньют перекатился на спину рядом с развалившимся на дороге Томасом и жадно задышал ртом, стремясь как можно скорее избавиться от тошнотворного привкуса на языке. — У тебя всегда дерьмовые планы, — с чувством сообщил Ньют, повернувшись к Томасу, — но этот официально самый дерьмовый из них. Томас рассеянно посмотрел на него — он тоже безуспешно пытался отдышаться, — и прыснул со смеху: — Дерьмовее некуда. Ньют продержался секунды две — и он надеялся, что в эти две секунды выглядел крайне осуждающе, — прежде чем расхохотался вслед за Томасом. Они валялись на пыльном асфальте, от них за милю несло канализацией, и шизы могли вернуться в любой момент. Но ничто из этого не имело значения, потому что после всего, через что им пришлось пройти за последний год, они оба всё ещё были живы и помнили, как смеяться. Это почти компенсировало Ньюту потерю любимой куртки. Почти.

* * *

— О боже, — выдохнул стоявший на страже Минхо, стоило Ньюту и Томасу приблизиться ко входу в лагерь. — О боже, — повторил он мгновением позже и с отвращением зажал нос рукой. — Что с вами произошло? Хотя нет, — прогундосил Минхо, — я не хочу знать. Просто не приближайтесь ко мне, пока не смоете с себя всё это дерьмо. Томас вновь захихикал. Ньют вздохнул и решительно подтолкнул его в спину мимо отпрянувшего на почтительное расстояние Минхо — чем быстрее они доберутся до воды и мыла, тем лучше для всех. К счастью, им повезло не повстречать больше никого из знакомых ни по пути к палатке за чистыми вещами, ни по пути к той части причала, где широкая лестница вела прямо к океану и частично уходила под воду. В дневное время здесь обычно никого не было — все занимались каждый своей работой и купались ближе к вечеру или перед сном. Бросив сменную одежду и купальные принадлежности на одной из верхних ступеней, Ньют торопливо стянул с себя грязные вещи и зашёл в холодную воду. Кожа мгновенно покрылась мурашками, и резко захотелось обратно на берег, но Ньют упрямо двинулся дальше — до тех пор, пока не окунулся в воду по плечи. Там он, собравшись с духом, быстро нырнул, чтобы намочить волосы, а когда вынырнул, услышал тихий вскрик за спиной, почти сразу сменившийся ругательством. Ньют утёр стекающую по лицу воду, обернулся и фыркнул себе под нос: Томас вошёл в воду едва ли по пояс и выглядел так, будто даже встреча с гривером принесла бы ему больше удовольствия, чем вот это всё. — Ну же, Томми, — подбодрил его Ньют, шагнув на ступеньку выше. Показавшиеся над водой плечи тут же обдало прохладой. — Если управимся быстро, может быть, останется немного времени на поцелуи. — Ты что, пытаешься меня подкупить? — удивлённо хмыкнул Томас. — Возможно, — признал Ньют с ухмылкой. В палаточном лагере вместимостью в несколько сотен человек не так-то просто было получить хоть немного уединения. Днём в лагере кипела жизнь, и любой укромный угол очень быстро переставал быть укромным, а ночью сонная тишина порождала такую слышимость, что даже тихие вздохи между поцелуями казались оглушительно громкими. Поэтому Ньют вот уже больше месяца ходил ужасно, просто невыносимо недоцелованный и не только — им с Томасом всегда что-то мешало. Но здесь и сейчас они были совершенно одни. И, учитывая, как быстро в лагере разносились сплетни, особенно если они давали лишний повод над кем-то посмеяться, в ближайшее время сюда точно никто не сунется. Было бы глупо не воспользоваться представившейся возможностью. — Так что же? — спросил Ньют с застенчивой улыбкой. — У меня получается? Томас смерил его нечитаемым взглядом, глубоко вдохнул и резко с головой ушёл под воду. Ньют испуганно дёрнулся к нему — со стороны ему показалось, что Томас потерял равновесие на скользких ступенях, — но Томас почти сразу вынырнул, громко и совершенно несексуально отфыркиваясь от попавшей в нос воды. — Чёрт возьми, Томми! — вспыхнул Ньют и мстительно плеснул водой в его сторону. — Не пугай меня так! — Прости! — виновато улыбнулся Томас. — Я решил, что лучше поторопиться, пока ты не передумал. Ньют с нежным раздражением покачал головой и побрёл вверх по ступеням, осторожно прощупывая каждую из них под водой, прежде чем переставить ногу. Томас присоединился к нему, всё ещё смешно отфыркиваясь, и Ньют невольно заулыбался: может, в этом и не было ничего сексуального, но что-то привлекательное — точно было. Может быть, то, как Томас совершенно не беспокоился о том, как выглядел со стороны. Он всегда просто был собой. Они потратили почти час и извели целый кусок мыла на двоих, старательно смывая с себя сточную вонь и всевозможную заразу, которую могли подцепить в канализационной грязи. Хорошо, что вместо мочалок использовались тряпки, потому что в противном случае Ньют, вероятно, стёр бы кожу на ногах в кровь. Но, в конце концов, долгожданное чувство чистоты пришло, а вместе с ним и приятная вялая расслабленность. Нечасто им выпадала возможность помыться как следует — обычно к вечеру собиралась очередь из желающих, и все старались купаться быстро. Ньют окунулся в воду в последний раз, смывая остатки мыла с волос и плеч, и огляделся в поисках Томаса. Тот сидел на ступенях, погрузившись в воду до середины груди, и неприкрыто наблюдал за Ньютом со стороны — такой же расслабленный и слегка раскрасневшийся. Ньют плеснул себе в лицо прохладной водой — для храбрости — и решительно двинулся к Томасу, стараясь не думать о том, что с каждым шагом наверх становился всё обнажённее. Они не раз видели друг друга без одежды. Сложно избегать этого, месяцами деля одну палатку на двоих и время от времени вместе купаясь. Но никогда так, как сейчас, — с возможностью неспешно изучать взглядом каждый дюйм обнажённой кожи. Когда вода опустилась ниже бёдер Ньюта, Томас отчётливо сглотнул и покраснел — румянец пополз вниз по его шее, неровными пятнами разлился по его широким плечам и груди. Ньют всегда казался себе слишком худощавым и нескладным, чтобы кто-либо всерьёз посчитал его привлекательным, но Томас смотрел на него как на нечто прекрасное. Нечто, чего он очень долго желал и теперь никак не мог поверить, что смог это заполучить. Это придало Ньюту немного уверенности в себе. Он остановился у согнутых ног Томаса — над водой выступали только бледные колени со следами ушибов различной давности — и попросил хриплым, непослушным от внезапно накатившего волнения голосом: — Дай мне руку, Томми. Томас беспрекословно подчинился и даже слегка заёрзал, словно готовясь подняться. Но Ньют использовал протянутую руку как опору, осторожно обступил ноги Томаса с двух сторон и с тихим, дрожащим вздохом сел на него сверху, удобно проскользнув в пространство между его грудью и бёдрами.  Ощущение тесной близости чужого обнажённого тела было ошеломляющим. Однажды, примерно через пару недель после того, как Ньют полностью оправился от последствий Вспышки, они с Томасом уединились в своей палатке и, целуясь, разгорячились настолько, что разделись до пояса и после долго завороженно щупали, гладили, царапали каждый участок обнажившейся кожи, до которого могли дотянуться. И это было восхитительно — до тех пор, пока проходившая мимо Бренда не похлопала чем-то по стене палатки со словами: «Вы совсем не тихие, ребята». Но то, что чувствовал Ньют тогда, не шло ни в какое сравнение с тем, что он испытывал сейчас: жар, желание, жажду прикосновений. Ньют судорожно выдохнул, не зная, что делать со столькими чувствами сразу, и ухватился за Томаса как за спасательный круг: скользнул ладонями вверх по его груди, наклонился ниже, прижался лбом к его лбу. Томас медленно выдохнул, с благоговейным выражением лица скользнул ладонями вверх по скрытым под водой бёдрам Ньюта и потянулся к нему за поцелуем. Ньют с готовностью встретил его губы на полпути. Они всё ещё учились, постепенно, методом проб и ошибок узнавая, как сделать друг другу приятно даже в таком нехитром деле, как поцелуи, но Ньют с уверенностью мог сказать, что Томас был как никогда близок к совершенству. Он целовался так же, как и делал всё остальное, — с полной отдачей, старательно компенсируя недостаток мастерства вложенными в это чувствами и неисчерпаемым энтузиазмом. И, в зависимости от настроения, поцелуи с ним всегда ощущались по-разному. Иногда — как тихое и трепетное признание в любви. Иногда — как безмолвное обещание всегда быть рядом. Иногда — как попытка выразить всё, что не получалось облечь в слова. А иногда — как сейчас — поцелуи Томаса ощущались как молитва, как прошение о милости, которую ему мог оказать только Ньют. И это было настолько нежно, настолько сокровенно, что Ньют едва мог дышать. Долгое время он и думать не смел, что когда-нибудь сможет почувствовать такую любовь. Ещё дольше — не смел мечтать, что его так полюбит Томас. Боже, ещё какой-то месяц назад Ньют думал, что умрёт и не познает никакой любви никогда. А теперь он весь дрожал от простых поцелуев, и не существовало на свете ничего более правильного, чем руки Томаса на его теле. — Томми, — жалобно выдохнул Ньют и заёрзал, стремясь то ли прижаться ещё ближе к Томасу, то ли потереться об него, — он и сам не понимал, чего хотелось сильнее. Возможно, всего и сразу. И желательно не отвлекаться при этом от поцелуев. Томас сдавленно застонал, вцепился в его бёдра руками, останавливая движение. И тогда Ньют почувствовал это — горячую твёрдость, плотно прижатую к внутренней стороне его бедра под водой. Он прикусил губу, одновременно и смущённый, и очарованный этим ощущением и внезапно возникшим желанием опустить руку вниз и прикоснуться к этой твёрдости пальцами. Именно это он в итоге и сделал. Томас, всё это время смотревший куда угодно, лишь бы не на Ньюта, вздрогнул всем телом от первого же осторожного прикосновения, зажмурился и склонил голову так низко, что теперь Ньюту не было видно его лица. — Ну же, Томми, — позвал Ньют и, подавшись вперёд, прижался влажным поцелуем к его плечу, а потом, чуть повернув голову, — и к порозовевшей скуле. — Посмотри на меня, пожалуйста. Поговори со мной. Руки дрожали от волнения — и та, которой Ньют цеплялся за шею Томаса, и та, которую он опустил под воду. Тонкая нежная кожа члена под пальцами горела огнём даже сквозь холод воды, и Ньют тоже горел — хотелось двигаться, касаться ещё и ещё, узнать, где и как Томасу приятно, и чтобы Томас тоже прикоснулся к нему. Но Ньют не смел ничего делать, пока не убедится, что всё хорошо: что они не слишком торопятся, что Томас просто смущён, а не испуган. Томас вскинул на него поплывший растерянный взгляд: — Прости. Это просто… оказалось немного слишком, я не ожидал. — Всё хорошо, — успокаивающе пробормотал Ньют, поглаживая большим пальцем ямочку под левым ухом Томаса. Совсем рядом с этим местом взволнованно частил пульс — Ньют чувствовал его отголоски под влажной от воды кожей и не мог не думать, что это он сам тому причина. — Если хочешь остановиться, просто скажи. Вопреки его ожиданиям Томас уверенно качнул головой. — Нет. Но, может, ненадолго вернёмся к поцелуям? — попросил он почти умоляюще, и Ньют слабо усмехнулся, безнадёжно очарованный его открытостью и простотой. — Конечно, Томми, — согласился он без раздумий. — Мне нравится, как ты целуешься. Томас смущённо улыбнулся, посмотрел выжидающе, и Ньют с тихим, отчаянным стоном накрыл его губы своими, вкладывая в этот поцелуй всё, что чувствовал прямо сейчас: нежность, томление, жажду, любовь. Руки Томаса заскользили вверх по спине Ньюта, пальцы грубо впились в кожу, надавили, притягивая ближе, теснее. Ньют зарылся пальцами во влажные пряди на затылке Томаса, потянул за них, вынуждая его запрокинуть голову, поцеловал глубже, задыхаясь от мучительной потребности прикасаться к нему повсюду, любым доступным способом. И стоны Томаса, его податливые мягкие губы, его руки, мявшие и гладившие спину и плечи Ньюта с нарастающей жадностью, — всё это делало только хуже. Возбуждение, ненадолго забытое за разговорами, возвращалось: наливалось приятной тяжестью внизу живота, растекалось жаром по всему телу. Ньют сместил поцелуи ниже, цепляя, прихватывая губами нежную кожу на вытянутой шее, и одобрительно промычал, услышав прерывистый вздох Томаса у себя над головой. Отметив это место на своей мысленной карте тела Томаса звёздочкой, Ньют раскрыл рот шире и царапнул кожу в том же месте зубами. Вздох сменился жалобным всхлипом: — Ньют… — Да, Томми? — Ньют поднял голову, на ходу облизывая припухшие губы, и споткнулся о тёмный, совершенно пьяный взгляд напротив. Не удержавшись, Ньют нежно погладил Томаса по щеке. — Чего ты хочешь? Скажи мне. — Тебя, — выдохнул Томас. А потом сам опустил руку под воду и так восхитительно хорошо и правильно обхватил ладонью его болезненно твёрдый член, что у Ньюта на секунду закоротило мозг. — Чёрт возьми! — выругался он, задрожав от резко прошившей бёдра волны удовольствия. Томас самодовольно ухмыльнулся, сжал пальцы чуть сильнее и плавно двинул рукой вверх, надавливая основанием ладони на чувствительную головку. Ньют с протяжным стоном уткнулся лбом в его шею. Он не раз ласкал сам себя, но ощущения были и вполовину не такими яркими, как когда Томас прикасался к нему. И это напомнило Ньюту о том, чего так сильно хотел он сам. — Томми… Мне нужно… — забормотал Ньют, силясь сложить слова в цельное предложение. Рука Томаса под водой ни капельки этому не способствовала. — Я хочу к тебе прикоснуться. Могу я?.. — Да, — торопливо закивал Томас. — Да, Ньют. Пожалуйста. Ньют чуть сдвинулся в сторону, втиснул свою руку рядом с рукой Томаса и с довольным вздохом сомкнул пальцы вокруг его члена. Было немного неудобно — запястье пришлось вывернуть под не самым привычным углом — и тесно, и Ньют с трудом мог сосредоточиться, потому что Томас ласкал его так же, как целовался и делал всё остальное. Но Ньют ни за что на свете не променял бы этот неловкий смущающий момент близости на что-либо ещё. Обняв Томаса за шею для равновесия, он прижался лбом к его влажному от пота лбу, закрыл глаза и полностью отдался ощущениям. Мягкой твёрдости члена в ладони и прощупывающимся под его кожей бугристым венкам. Тёплому прерывистому дыханию на своих губах, перемежающемуся с тихими задушенными стонами. Тянущей сладкой боли в паху, вспыхивающей каждый раз, как Томас сжимал свои пальцы чуть сильнее или проворачивал запястье чуть резче. Ощущений было так много, что от них кружилась голова. А ещё болела нога — в какой-то момент Ньют съехал ещё ниже по ногам Томаса, практически вплавившись в его бёдра своими, и теперь его колено неприятно упиралось в острый угол скрытой под водой ступени. Но даже эта боль меркла на фоне нарастающего напряжения в паху и наливающегося болезненной тяжестью члена. — Томми! — хрипло простонал Ньют, бездумно царапая пальцами его шею. Он почти… И в этот момент Томас вдруг как-то по-особенному мазнул большим пальцем по головке, слегка задев её ногтём, и у Ньюта под веками заплясали разноцветные круги — так сильно он зажмурился, оглушённый резко накрывшим его оргазмом. Томас крепко обхватил Ньюта свободной рукой за талию, прижал к себе, ещё пару-тройку раз двинул ладонью по его медленно обмякающему члену — осторожно, почти нежно, будто успокаивая, — и отпустил. Несколько минут Ньют просто лежал у него на груди и пытался заново научиться дышать. Возможно, это был один из самых быстрых оргазмов в его жизни, потому что кто вообще смог бы продержаться дольше, впервые дорвавшись до секса с любимым человеком. Но он так же определённо был одним из лучших с учётом тех оргазмов, которые Ньют получил, думая о Томасе. Немного отдышавшись, Ньют вялой, непослушной рукой притянул Томаса к себе и жадно поцеловал его, не в силах выразить свои чувства иначе. Томас ответил на поцелуй, но дрожал всем телом — всё ещё возбуждённый и такой невероятно красивый с этими своими безнадёжно взъерошенными влажными волосами, покрытыми лихорадочным румянцем щеками и зацелованными губами. — Сейчас, Томми, — пробормотал Ньют и, собравшись с силами — тем, что от них осталось в его размякшем теле, — вновь плотно обхватил член Томаса рукой. Томас задышал чаще, зажмурился, вцепился в Ньюта так сильно, что на спине, вероятно, останутся синяки от его пальцев. Ньют сосредоточенно задвигал рукой, наблюдая за каждым, самым крошечным изменением в выражении лица Томаса, подстраивая свои движения под его реакции — у основания сжимая член чуть сильнее, с нажимом скользя пальцами по крупной вене внизу, завершая каждый подъём наверх плотным сжатием ладони вокруг головки. Потребовалось совсем чуть-чуть, чтобы Томас застонал сквозь зубы, задрожал сильнее и под зачарованным взглядом Ньюта кончил ему в ладонь. Ньют бережно придержал его за шею, не давая завалиться спиной на ступени, и успокаивающе гладил по виску и волосам до тех пор, пока Томас не посмотрел на него утомлённо из-под ресниц. — Всё хорошо? — спросил Ньют осторожно, хотя хотелось спросить совсем другое. Например: «Тебе понравилось?» или «Как насчёт погулять по канализации и на следующей вылазке тоже?» — Ага, — сипло выдохнул Томас и невпопад добавил: — Я тебя люблю. Ньют робко улыбнулся в ответ: — Я знаю. Я тоже тебя люблю, Томми. А потом снова поцеловал Томаса. Потому что мог. И потому что кто угодно, едва увидев их по возвращении в лагерь, всё равно моментально догадался бы, чем они тут так долго и усердно занимались, так что не было никакого смысла сдерживаться и куда-то спешить.