Съедобно

Объявление о субботнике зачитали на линейке в понедельник. Завуч Линь стояла на сцене с бумажкой в руках и читала монотонным голосом, как будто сама надеялась, что если говорить тихо и скучно, то никто не услышит и можно будет не проводить. — В пятницу, вместо уроков, состоится общешкольный субботник. Просьба принести перчатки, мешки для мусора и хорошее настроение. — Какое нахуй настроение? — громко спросил кто-то из задних рядов. — Это субботник, блядь, а не дискотека. Завуч сделала вид, что не расслышала, и продолжила читать список классов и закреплённых за ними территорий. Когда она дошла до параллели девятых, Тянь услышал знакомые буквы. — 9 «А» и 9 «Б» работают на школьном стадионе и прилегающей территории. Разбивка на группы будет объявлена в пятницу утром. Цзянь И, стоявший рядом, издал звук, похожий на предсмертный хрип. — Стадион, — простонал он, падая на плечо Чжэнси. — Там же везде грязь, песок, прошлогодние листья, а ещё там дохлые крысы, я видел. Я умру, СиСи. Я умру от непосильного труда. — Ты умрёшь от собственной драмы, — спокойно ответил Чжэнси, даже не сдвинувшись с места. На его плече висела светлая голова Цзяня, и это выглядело так, будто на каменную статую повесили яркую гирлянду. — Не драмматизируй. — Не драмматизирую! — возмутился Цзянь И, выпрямляясь. — Я реально не хочу мести эту помойку. У меня аллергия на труд. — На что у тебя аллергия? — переспросил Тянь, который до этого делал вид, что не слушает, а на самом деле уже прокручивал в голове главную новость: их класс объединили с классом Б. С классом, где учится Мо. — На труд, — повторил Цзянь И. — И на ответственность. И на ранний подъём. И на людей, которые говорят «хорошее настроение» в контексте уборки территории. Это же пиздец. Это же рабство. Нас заставляют работать бесплатно! — Это называется «трудовое воспитание», — сказал Чжэнси, жуя булку. — Это называется «учителям лень выходить на работу в субботу, поэтому они отрываются на нас в пятницу», — парировал Цзянь И. — Не надо меня обманывать, СиСи. Я знаю эту систему. Я её ненавижу. Но я её знаю. Тянь слушал их, кивал, но думал о другом: стадион, общая территория, значит, он сможет быть рядом с Рыжим. Не на перемене, не в курилке, а прямо, по-настоящему. Целый день, если повезёт. И если этот рыжий уёбок не сбежит, потому что сбежит, конечно, он же не дурак работать, когда можно свалить. «Ничего, Рыжий, — подумал Тянь, поправляя воротник рубашки, под которой всё ещё была та самая жёлтая футболка. Он носил её теперь постоянно, сменив свой чёрный низ на ярко-жёлтый верх. — Я тебя найду. Даже если ты спрячешься под землю». — Ты улыбаешься, — заметил Цзянь И, заглядывая ему в лицо. — Ты улыбаешься как маньяк, который только что выбрал жертву. Ты так сильно хочешь батрачить на этом субботнике? Или опять о своём Рыжем думаешь? — Не знаю, о чём ты, — ответил Тянь, делая лицо кирпичом. — Ты знаешь, о чём я. И я требую репортаж с места событий. Каждую минуту. Если я не могу сам получать удовольствие от жизни, я буду получать его через твои страдания. — Иди в пень, — сказал Тянь, но беззлобно. Тянь закатил глаза. С этими двумя он чувствовал себя почти нормальным. Почти. Потому что внутри всё равно свербело. Свербело от мысли, что через три дня он увидит Рыжего. Не в курилке, где тот всегда готов сбежать, а на открытом пространстве, где деваться будет некуда. *** Пятница наступила быстрее, чем ожидалось. Тянь проснулся в пять утра — не от будильника, а от собственного организма, который вдруг решил, что спать дальше — это расточительство. Он полежал в кровати, глядя в потолок, прислушиваясь к гулу кондиционера и далёкому шуму просыпающегося города. В груди было непривычно — не пусто, не холодно. Что-то там бурлило, перекатывалось, как лава перед извержением. «Ты ведёшь себя как девка перед свиданием, — сказал он себе, вставая и идя в душ. — Ты что, правда так радуешься субботнику? Тупой работе на улице с граблями и мешками для мусора?». Он радовался не субботнику, это было и так понятно. Он радовался возможности провести целый день рядом с Рыжим. Даже если тот будет материться и плеваться. Даже если они подерутся ещё раз. Даже если Рыжий сбежит. «Когда он сбежит, я его поймаю, — подумал Тянь, вставая под холодную воду. — И притащу обратно. Потому что сегодня он будет работать. Со мной». Он надел старые джинсы (потёртые, но дорогие, потому что даже старые джинсы у Тяня были дорогими), сверху — белую рубашку, не застёгивая, чтобы все видели жёлтую футболку под ней. Этот цвет уже стал его фишкой. Одноклассники привыкли, перестали оборачиваться. Только учительница литературы Ван однажды спросила: «Хэ, у вас новая форма?», на что Тянь серьёзно ответил: «Да, госпожа Ван, это экспериментальный образец». Она не поняла, но сделала вид, что поняла. В школе царила атмосфера всеобщего траура. Ученики бродили по коридорам как зомби, волоча за собой вёдра, швабры, грабли и мешки для мусора. Кто-то нёс перчатки — жёлтые, резиновые, похожие на ласты. Кто-то нёс только собственное нежелание работать. Цзянь И стоял у входа, опираясь на швабру как на костыль, и смотрел на небо с таким выражением, будто проклинал всех богов сразу. — Я не хочу, — сказал он, когда Тянь подошёл. — Я не хочу, не буду, не заставляйте меня. Я больной, у меня справка есть. Вот, смотри. Он достал из кармана скомканную бумажку, на которой было написано: «Цзянь И страдает хронической ленью. Освободить от труда». Почерк был его собственным. — Это не настоящая справка, — заметил Тянь. — Для меня она настоящая, — парировал Цзянь И. — И для моего организма тоже. Он сейчас сдохнет, если его заставить работать. Чжэнси, подтверди! Чжэнси, стоявший рядом с граблями в руках, посмотрел на Цзянь И, потом на бумажку, потом на Тяня. — Он не сдохнет, — сказал он. — Но будет ныть. Это гарантированно. — Ты предатель, — обиделся Цзянь И. — Ты мой каменный столб, ты должен меня защищать от этого несправедливого мира, а ты говоришь, что я буду ныть? Я буду не ныть, я буду выражать законное недовольство! — Это одно и то же, — сказали Тянь и Чжэнси хором. Цзянь И закатил глаза так сильно, что, казалось, они вот-вот выпадут. — Ладно, — сдался он. — Но когда я упаду в обморок от непосильного труда, вы будете нести меня на руках до медпункта. Обещайте. — Я тебя понесу, — серьёзно сказал Чжэнси. — Но только если ты не будешь обнимать меня за шею. — А если буду? — Тогда уронишься. — Ты жесток, СиСи. Но я тебя всё равно люблю. Тянь уже не слушал. Он смотрел на толпу класса Б, которая собиралась у противоположного крыла. Там мелькали чёрные, русые, каштановые головы, но той, которую он искал, не было. «Не пришёл? — подумал Тянь, и внутри что-то ёкнуло. — Сбежал ещё до начала?». Он прошёлся взглядом по лицам — раз, другой, третий. Ничего. Только какие-то незнакомые парни, которых он никогда не замечал, потому что они не были Рыжими. — Ты кого-то ищешь? — спросил Цзянь И, проследив за его взглядом. — Никого, — солгал Тянь. — Врёшь. У тебя глаза как у коршуна. Ты Рыжего своего ищешь, да? Не видно? — Не видно. — Может, его отстранили опять? Или он заболел? Или его похитили инопланетяне? — Или он просто прогуливает, — сказал Чжэнси, поправляя грабли. — Он часто прогуливает. В классе Б это известно. Тянь стиснул челюсть. Прогуливает. Конечно, прогуливает. Потому что Рыжий — безответственный мудак, который не умеет делать то, что от него просят. Который перелезает через забор, вместо того чтобы ходить на уроки. Который... — Так, — прервал его внутренний монолог голос завуча Линь, которая вышла на крыльцо с мегафоном. — Построение! Все построились! Классные руководители, проверьте списочный состав! Толпа зашевелилась. Ученики потянулись к своим классам, вставая в неровные шеренги. Тянь встал в свою, продолжая шарить взглядом по рядам класса Б. И тут он увидел. Мо стоял с краю, почти у выхода со школьного двора, и делал вид, что слушает учителя. Но его персиковые глаза смотрели не на сцену — они смотрели на забор. Тот самый забор, через который он уже перелезал дважды. «Слинять решил, — понял Тянь. — С самого начала. Даже не собирался работать. Просто пришёл отметиться и свалить». В груди вспыхнуло что-то горячее. Не злость — нет, скорее азарт, смешанный с предвкушением. Как у охотника, который выследил добычу. Завуч Линь объявила разбивку на группы. — 9 «А», группа один: Хэ Тянь, Цзянь И, Чжань Чжэнси. 9 «Б», к ним присоединяется... — она сверилась с бумажкой, — Мо Гуань Шань. Ваш участок — восточная трибуна стадиона и прилегающая территория. Группа два... Тянь не слушал дальше. Он смотрел на Мо, который при этих словах замер с лицом, похожим на портрет в рамке «Перед казнью». Рыжий медленно повернул голову, встретился взглядом с Тянем, и его персиковые глаза наполнились таким количеством ненависти и отчаяния, что хватило бы на три конца света. — Пошёл нахуй. — сказал Мо одними губами. — Да, — беззвучно ответил Тянь, и его губы растянулись в улыбке. — Мы будем вместе работать. Смирись, Рыжий. — Я не смирюсь, — сказал Мо громко, делая шаг назад. — Я не буду с ним работать. Поменяйте меня. — Составы не меняются, — отрезала завуч Линь, даже не подняв головы от бумажки. — Все по местам,не выделываемся. Работаем до обеда. Мо выглядел так, будто его приговорили к смертной казни. Он сжал кулаки, его скулы побелели от напряжения, уши начали розоветь — этот фирменный знак, который Тянь уже выучил наизусть. — Беги, — прошептал Тянь, глядя на него. — Беги, Рыжий. Я тебя всё равно поймаю. И Мо побежал. *** Он рванул с места как спринтер на Олимпиаде — низко, быстро, лавируя между одноклассниками, которые расступались перед ним, потому что его рыжая макушка и бешеные глаза не предвещали ничего хорошего. Он бежал к забору. К тому самому забору, который уже дважды спасал его от этого сумасшедшего богатенького психа. Тянь побежал следом. — Эй! — крикнул он, перепрыгивая через чьи-то грабли. — Стоять, Рыжий! Я тебя вижу! Мо не остановился. Он бежал быстрее, его ноги мелькали, старые кроссовки шлёпали по асфальту. Он уже почти достиг забора — оставалось метров пятнадцать, десять, пять — и Тянь понял, что не успевает. Если Рыжий перелезет, он снова исчезнет на несколько дней, а Тянь будет сидеть и ждать, и пустота внутри будет разъедать его изнутри. — Ах ты ж, — выдохнул Тянь и сделал последний рывок. Он схватил Мо за локоть в тот самый момент, когда тот уже ухватился за верхний край бетонного забора. — Отпусти! — заорал Мо, дрыгая ногами. — Отпусти, мудак! — Не отпущу! — рявкнул Тянь в ответ, обхватывая его за талию и стаскивая вниз. — Ты работаешь сегодня, понял? Работаешь, сука! Мо не сдавался. Он извивался, как уж на сковородке, пихал Тяня локтями, пытался наступить ему на ногу, укусить за руку — всё, что угодно, лишь бы вырваться. — Пошёл ты! — орал он, брыкаясь. — Не буду я работать! Не буду с тобой работать! Лучше сдохну! — Сдохнешь после! — Тянь развернул его, схватил за плечи, прижал к себе и потащил обратно — к стадиону, к месту работ, к этой долбаной восточной трибуне, где их уже ждали Цзянь И и Чжэнси. — Отпусти, уёбок! — Мо вцепился ногтями в руку Тяня, оставляя длинные царапины. — Это похищение! Это незаконно! Я заявление напишу на тебя, мудень! — Пиши! — Тянь перехватил его поудобнее, зажимая руки Мо у него за спиной. Теперь они двигались как одно целое — Тянь сзади, Мо спереди, и это было похоже на то, что уже было в курилке, только сейчас они были на виду у всей школы. — Пиши! А я скажу, что ты пытался сбежать с рабочей повинности! — Это не повинность, это идиотизм! — Мо перестал брыкаться, поняв, что бесполезно. Он просто повис в руках Тяня, как мешок с картошкой, тяжело дыша и матерясь сквозь зубы. — Ты ненормальный, ты знаешь? Ненормальный психопат. — Знаю, — ласково сказал Тянь, подтаскивая его к трибунам. — И ты теперь мой напарник по несчастью. Смирись. Цзянь И уже сидел на ступеньках, подперев голову руками, и смотрел на приближающуюся пару с выражением профессионального сплетника. — О, привели, — сказал он, когда Тянь остановился в двух метрах и отпустил Мо. — Рыжий, ты че, реально хотел сбежать? С первого дня? Это низко даже для тебя. — Пошёл ты, — буркнул Мо, отряхиваясь и поправляя рубашку. Его лицо было красным, волосы растрепаны, глаза горели ненавистью. — Я никому ничего не должен. Я вообще не подписался на это рабство. — Ты ученик этой школы, — сказал Чжэнси, который стоял с граблями в руках, как библейский персонаж с орудием труда. — Все ученики должны убирать территорию. — Ты ещё и говорить начал, — скривился Мо, глядя на Чжэнси. — После того кирпича у тебя что, мозги перестроились? Ты раньше вообще рта не открывал. — Кирпич помог, — серьёзно ответил Чжэнси. — Я стал умнее. — В это трудно поверить, — сказал Мо, но без прежней злобы. Он посмотрел на Чжэнси, на его шрам на виске, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на вину. — Слушай, Чжэнси... я тогда... ну, извини. За кирпич. — Ты уже извинился. В больнице. — Ну я ещё раз. — Принято. Мо кивнул, и в этом кивке было что-то почти человеческое — без привычной агрессии, без желания послать всех нахуй. Тянь смотрел на это и чувствовал странный укол в груди. Не ревность — нет, ревность не для него. Скорее удивление: у Рыжего есть совесть. Он умеет извиняться. Он не просто кусок злобы и кирпичей, а живой человек с чувством вины. — Ладно, — сказал он, хлопая в ладоши. — Хватит сантиментов. Работаем. Рыжий, ты с граблями. Чжэнси, ты с мешками. Цзянь И, ты... ты стой и не мешай. — О, это моя любимая роль! — обрадовался Цзянь И. — Стоять и не мешать. Я профессионал. — Ты профессионал в создании шума, — заметил Чжэнси, протягивая Цзяню пустой мешок. — Держи. Будешь собирать листья. — Я? Собирать листья? — Цзянь И посмотрел на мешок так, будто ему дали радиоактивные отходы. — Я не для этого рождён, СиСи. Я рождён для того, чтобы лежать на диване и выглядеть красиво. — Но сегодня ты рождён для листьев, — сказал Чжэнси, всовывая мешок ему в руки. — Смирись. Мо, который всё это время стоял в стороне, скрестив руки на груди, неожиданно фыркнул. — Вы оба долбоёбы, — сказал он беззлобно. — Но хотя бы не нудные. — Это комплимент? — спросил Цзянь И. — Это констатация факта. Тянь взял грабли (самые кривые из всех, какие были в куче инструментов) и сунул их Мо в руки. — Работай, Рыжий. Я за тобой слежу. — Ты всегда за мной следишь, — пробормотал Мо, но грабли взял. — Псих. — Знаю. Они начали работать. *** Это была самая странная уборка в жизни Тяня. Мо работал молча, зло, методично — сгребал листья в кучи, даже не смотря на Тяня, делая вид, что его не существует. Цзянь И ныл громко, но при этом умудрялся собирать мусор быстрее всех, потому что Чжэнси стоял рядом и молча кивал в сторону каждого незамеченного фантика. Чжэнси работал спокойно, без лишних движений, как робот, которому задали программу. Тянь делал вид, что работает, а сам следил за Мо. Смотрел, как тот нагибается, как напрягаются мышцы под рубашкой, как рыжие волосы падают на лоб, когда он вытирает пот. Как его персиковые глаза сужаются, когда он злится — а он злился постоянно, потому что Тянь периодически подходил и комментировал его работу. — Ты пропустил листок, Рыжий. Вон там, под лавкой. — Иди в жопу, — огрызался Мо. — Я смотрю за тобой. Моя задача — контроль. — Твоя задача — иди нахуй. Это ты умеешь лучше всего. Тянь уже хотел что-то сказать,но его перебили. — Заткнись, — прошипел Рыжий, сжимая грабли так, что костяшки побелели. — Работай или отойди, не мешай. — Я не мешаю, я вдохновляю. — На убийство, да? — И это тоже. Цзянь И, который сидел на корточках и собирал окурки в мешок, повернулся к Чжэнси и громко прошептал: — СиСи, они флиртуют. — Они ссорятся, — поправил Чжэнси, не поднимая головы. — Это одно и то же, когда им по пятнадцать и у одного из них фетиш на рыжих психопатов. — У тебя фетиш на каменные лица, — сказал Чжэнси, и в его голосе не было ни капли иронии — только факт. Цзянь И поперхнулся воздухом. — Это не фетиш! Это... это... я просто люблю тебя, потому что ты удобный, как стул! — Спасибо, — ответил Чжэнси. — Очень романтично. — Да! Я умею романтично! — Я знаю. Мо, который слышал весь этот разговор, скривился и сплюнул под ноги. — Вы все ебанутые, — сказал он, возвращаясь к граблям. — Я работаю с психушкой на выезде. — Ты её часть, Рыжий, — улыбнулся Тянь. — Самая яркая. Мо ничего не ответил. Но его уши горели, и грабли в его руках двигались чуть быстрее, чем нужно. И Тянь, глядя на него, чувствовал, как пустота внутри отступает. Заполняется чем-то — злым, грубым, некрасивым, но живым. А значит, всё идёт по плану. *** Тянь не планировал следить за тем, как Рыжий убирается. Честно. Он вообще не планировал ничего, кроме того, чтобы довести этого уёбка до белого каления и получить свою порцию адреналина. Но субботник — это тебе не курилка за складом, тут не спрячешься, не сбежишь (почти), и Тянь волей-неволей наблюдал. Наблюдал — и не мог оторваться. Мо работал как проклятый. Не как эти омежки из класса А, которые подметали одну несчастную тропинку десять минут, кокетливо отбрасывая волосы со лба и поглядывая на альф. И не как обычные пацаны, которые делают вид, что работают, а сами стоят в телефонах и переписываются с кем-то. Мо работал так, будто от этого зависела его жизнь. Или зарплата. Или и то и другое. Лопата в его руках мелькала как продолжение тела. Он вонзал её в землю резко, с какой-то профессиональной злобой, выбрасывал сорняки с корнями, сгребал прошлогоднюю листву в кучи, подметал бетонные ступеньки трибун широкими, экономными движениями — без лишней суеты, но быстро, очень быстро. Каждое движение было выверенным, как у человека, который делал это тысячи раз. Не в школе на субботниках — настоящих. На стройках, на разборах завалов, на уборке чего-то, что нельзя назвать «территорией стадиона». Тянь стоял с граблями в руках, даже не делая вид, что работает, и просто пялился. «Он чистоплотный, — подумал Тянь, и эта мысль пришла откуда-то сбоку, незваная, наглая. — Этот злой мудак, этот рыжий уёбок, который бьёт кирпичом по головам и матерится как сапёр, он реально хорошо убирается. Аккуратно. Добротно. Почти... почти мило». Тянь тряхнул головой, как собака, которая пытается вытрясти воду из ушей. «Хэ Тянь, ты что, ебнулся? — спросил он себя, и внутренний голос звучал голосом Чена — холодным, брезгливым, как всегда. — Мило? Это чмо? Ты давно по голове не получал, да? Хочешь, Чен приедет и освежит память?» Он зажмурился, выдохнул, открыл глаза. Мо в этот момент выпрямился, вытер пот со лба тыльной стороной ладони (на рукаве белой рубашки осталось грязное пятно), и их взгляды встретились. Персиковые глаза Рыжего сузились, губы скривились в привычной брезгливой усмешке. — Чё уставился? — спросил Мо, не прекращая убирать. — Работай давай, а не стой столбом. Или ты только мордой работать умеешь? — А ты только граблями, — парировал Тянь, но почему-то без обычной едкости. Слишком был ошарашен открытием, что Рыжий — чистоплотный. Мо фыркнул, отвернулся и продолжил убираться. Тянь сделал вид, что тоже работает, но на самом деле просто водил граблями по земле, выписывая круги и не собирая ни единого листа. Его взгляд всё равно возвращался к Рыжему. Тот уже закончил свою часть восточной трибуны. Всё — ступеньки выметены, сорняки вырваны, мусор собран в аккуратные кучки, которые ждали, когда их упакуют в мешки. Нормальный человек на этом бы остановился. Отдыхал бы, курил, материл учителей и наслаждался бездельем. Но Мо Гуань Шань не был нормальным. Он взял лопату, перекинул через плечо и пошёл к следующему участку. К тому, за который никто не брался — заросшие кусты у забора, где годами скапливался мусор, потому что даже учителям было насрать на эту территорию. — Ты куда? — окликнул его Тянь. — Работать, — коротко ответил Мо, не оборачиваясь. — Некоторые тут прохлаждаются, а мне ещё домой идти и дела делать. Тянь хотел сказать что-то колкое — типа «куда ты прёшься, Рыжий, тут и так всё чисто», — но не успел. Мо уже врубился в кусты. Он работал как трактор. Тянь не знал другого сравнения. Эти кусты, старые, колючие, заросшие бурьяном, не поддавались полчаса, но Мо ломил их лопатой, рубил, выдирал с корнями, не жалея ни рук, ни рубашки, которая уже была вся в зелёных пятнах и чёрной земле. Ветки хлестали его по лицу, оставляя тонкие красные царапины, но он даже не морщился. Просто работал. Монотонно, зло, с какой-то странной, почти религиозной сосредоточенностью. Тянь смотрел на это и чувствовал, как у него внутри закипает что-то непривычное. Не азарт, не злость, не желание подколоть. Что-то, похожее на уважение. Или на зависть. Или на желание понять — откуда в этом рыжем уёбке столько упорства? «Пиздец, — подумал он. — Он же реально пашет как лошадь. Зачем? Ему заплатят? Скажут спасибо? Ему вообще похер на это?» Мо выгреб из кустов сначала три пустые бутылки (одну разбитую, с острыми краями — он аккуратно завернул осколки в газету, не порезавшись, чёрт возьми, как у него это получилось?), потом два презерватива (подержанных, фу, Тяня передёрнуло), потом старый, проржавевший болт, потом... — О, — сказал Мо, нагибаясь и засовывая руку в самую гущу кустов, где даже ветки не пролезали. — Ну нихуя. Он вытащил крысу. Дохлую. Большую, серую, с длинным голым хвостом, который болтался в воздухе как страшная резинка. Крыса была мёртвой уже давно — судя по всему, пару дней, потому что трупный запах ударил в нос мгновенно, как только Мо вытащил её на свет. Глаза у неё были широко открыты, стеклянные, пустые. Серая шерсть свалялась большими колтунами, на боку зияла рваная рана, вокруг которой была кровавая корка, уже темного, бордового цвета — может, кошка поймала, может, крысоловка. Тяня передёрнуло. Не то чтобы он боялся крыс. Он вообще ничего не боялся, потому что бояться — это слабость, а слабость в их семье не приветствовалась. Но это зрелище — мёртвая тушка, которая болтается на хвосте в руке у этого рыжего психопата, — заставило его желудок сжаться. — Твою мать, — выдохнул Тянь, делая шаг назад. — Ты чё, серьёзно? А Цзянь И... Цзянь И завизжал. Это был не женский визг, нет. Это был звук, похожий на смесь паровозного гудка и крика раненой чайки. Громкий, пронзительный. Он разнёсся по всему стадиону, заставив пару учителей обернуться, а группу девочек с граблями — вздрогнуть и начать озираться по сторонам. — ААААААА! — орал Цзянь И, отпрыгивая от Мо как ошпаренный. — УБЕРИ ЭТО! УБЕРИ ЭТО, ПСИХ! ЭТО МЁРТВОЕ! ОНО МЁРТВОЕ, БЛЯДЬ! ЗАЧЕМ ТЫ ЕГО ДОСТАЛ?! Мо медленно повернул голову в сторону Цзянь И. На его лице — лице человека, который только что вытащил дохлую крысу из кустов — появилось выражение, которое Тянь никогда раньше не видел. Удовольствие. Чистое, незамутнённое, почти детское удовольствие от того, что его действия вызвали такую бурную реакцию. — А чего ты орёшь? — спросил Мо, поднимая крысу повыше. Хвост качнулся, тушка дёрнулась в воздухе, и Цзянь И заорал снова. — Это просто крыса. Она уже не кусается. — МНЕ ПОХЕР, КУСАЕТСЯ ОНА ИЛИ НЕТ! ОНА МЁРТВАЯ! У НЕЁ ГЛАЗА ОТКРЫТЫ! — Ну и что? У тебя глаза тоже открыты, я не ору. — Я НЕ ДОХЛАЯ КРЫСА! — Это вопрос спорный, — сказал Мо и помахал крысой перед носом у Цзянь И, как флагом на параде. Хвост хлестнул по воздуху, и Цзянь И, издав очередной вопль, спрятался за спину Чжэнси. Чжэнси стоял с каменным лицом, держа в одной руке мешок для мусора, а другой придерживая Цзянь И за плечо. Его мутновато-голубые глаза смотрели на крысу без всякого выражения — как будто он каждый день видел дохлых грызунов в руках у рыжих психопатов. — Убери, — спокойно сказал Чжэнси. — Он боится. — Я НЕ БОЮСЬ! — высунулся Цзянь И из-за спины Чжэнси. — Я ПРОСТО... Я ПРОСТО НЕ ЛЮБЛЮ МЁРТВЫХ КРЫС! — Это одно и то же, — заметил Чжэнси. — НЕ ОДНО И ТО ЖЕ! Мо усмехнулся. Усмехнулся широко, с каким-то диким, почти безумным блеском в персиковых глазах. Он посмотрел на крысу, потом на Цзянь И, потом на Тяня — и взгляд его остановился. — А ты, отличник? — спросил Мо, поднося крысу поближе к Тяню. — Ты тоже боишься? Тянь хотел сказать, что нет. Что он Хэ Тянь, что его не пронять какой-то дохлой крысой, что он видел вещи и пострашнее. Но его горло пересохло, и он просто стоял и смотрел, как тушка раскачивается в воздухе, как хвост закручивается спиралью, как глаза-бусинки отражают серое небо. — Пошёл нахуй, — сказал Тянь, но голос прозвучал не так уверенно, как хотелось бы. Мо засмеялся. Коротко, хрипло, и этот смех прозвучал странно на фоне его обычной грубости — почти человечно. — Доигрался, Рыжий, — сказал Тянь, делая шаг вперёд и пытаясь вернуть контроль над ситуацией. — Убери эту херню, а то я сейчас... — А то что? — перебил Мо, всё ещё держа крысу на весу. — У тебя только грабли есть. Но граблями, знаешь ли, не так удобно бить. — Я сейчас тебе что-нибудь другое вставлю, — пообещал Тянь, но шаг вперёд так и не сделал. Мо посмотрел на него секунду. Другую. Потом его усмешка стала шире, и он медленно, с чувством, с толком, с расстановкой, приблизил крысу к лицу Тяня. — Нравится? — спросил он, и его голос был почти ласковым. — Ты же любишь всё моё. Вот тебе частичка меня. Дохлая крыса. Подарок. — Ты шизофреник, — сказал Тянь, отступая на шаг. — Ебаный шизофреник. — А ты сталкер, — парировал Мо. — У каждого свои тараканы. Он ещё секунду подержал крысу на весу, наслаждаясь реакцией — лицами Тяня (брезгливость), Цзянь И (ужас) и Чжэнси (полный похуизм). Потом его рука опустилась, и он... он начал заворачивать крысу в газету. Тянь замер. Мо достал из кармана штанов сложенный лист старой газеты (откуда, блядь? он что, всегда носит с собой газету? для таких случаев?), аккуратно развернул его на колене, положил тушку посередине. Потом завернул — сначала с одного края, потом с другого, подвернул уголки, как опытный продавец, который заворачивает рыбу на рынке. Никакой брезгливости. Никакого «фу, мерзость». Просто работа. Руки двигались спокойно, уверенно, без лишней дрожи. — Ты... — начал Цзянь И, выглядывая из-за спины Чжэнси, — ты чего делаешь? — Заворачиваю, — ответил Мо, не поднимая головы. — Не в руках же её нести. Воняет пиздец как. — А газета у тебя откуда? — В кармане была. Я в метро читаю, когда еду. — Ты читаешь газеты? — удивился Тянь. — Ты читать умеешь? — Продолжил он,но уже с привычной долей насмешки. — А что, отличники имеют монополию на чтение? — Мо поднял голову, и в его глазах снова зажглась ненависть. Но не та, настоящая, а какая-то дежурная, почти ритуальная. — Я умею читать, придурок. Я даже писать умею. Представляешь? Он аккуратно положил газетный свёрток в отдельный пакет — не в тот, где был обычный мусор, а в другой, белый, который он нашёл неизвестно где. Туда же отправились осколки стекла, тоже аккуратно завернутые в газету. — Чтобы санитары не порезались, когда будут забирать, — пояснил Мо, заметив недоумённый взгляд Тяня. — Не все такие кретины, как вы. Мо закончил с пакетом, завязал его узлом и поставил в сторонку, подальше от места работы. Потом выпрямился, отряхнул колени и посмотрел на Тяня. У него на щеке была грязь, на лбу — капельки пота, рубашка превратилась в тряпку, которую только в утиль, а глаза горели — вызовом, злостью, чем-то ещё, чему Тянь не мог дать название. — Ну, — сказал Мо, берясь за лопату. — Чё стоим? Работа не сделана. И пошёл дальше убираться. К кустам у забора, где ещё оставался мусор. Кто-то должен был это сделать. И этот кто-то — не Хэ Тянь с граблями в руках, который так и не собрал ни одного листа, потому что всё смотрел на Рыжего. Тянь проводил его взглядом. Потом перевёл глаза на газетный свёрток в белом пакете. Вспомнил, как Мо заворачивал крысу — спокойно, без брезгливости, аккуратно. Он хотел подойти и спросить. Хотел прицепиться, как обычно, сказать что-то едкое про «крысиного короля» или «санитара леса». Но когда он сделал шаг в направлении Мо, тот, не оборачиваясь, поднял пакет с крысой и сказал: — Подойдёшь — швырну тебе в рожу. Обещаю. В пакете или без — не важно. Тянь остановился. Пакет был белым, в руке у Мо он смотрелся как нелепый флаг перемирия, но Тянь не сомневался: Рыжий сделает, что сказал. Он всегда делал. — Ты труп, Рыжий, — сказал Тянь, но без угрозы. Скорее с уважением. — Все мы трупы, — ответил Мо и пошёл дальше убираться. К кустам. К мусору. К своей странной, непонятной, такой непохожей на жизнь Тяня жизни. Цзянь И сидел на ступеньках стадиона,опустив голову на колени. — СиСи, теперь мне нужна терапия, у меня эта крыса перед глазами мерещится. — Держи, — Чжэнси протянул ему бутылку воды. — Выпей. — Ты не понимаешь, СиСи. Это был знак. Он не человек. Он инопланетянин. Или зомби. Или ещё кто-то, кто не боится мёртвых крыс. — Я тоже не боюсь, — сказал Чжэнси. — Ты идиот, который получил кирпичом по голове! Ты не в счёт! Тянь слушал их, но не слышал. Он смотрел на Мо. На то, как тот рубит кусты, как собирает мусор, как двигается — экономно, привычно, почти красиво. И думал о том, что этот рыжий уёбок — самое живое существо, которое он встречал в своей жизни. Даже когда он заворачивает дохлую крысу в газету. Особенно тогда.