За бортом

Эмма открыла глаза в тот самый момент, когда первые лучи солнца только начинали пробиваться сквозь жалюзи, окрашивая комнату в бледные, почти прозрачные оттенки серого и золотого. Она не знала, который час, и не тянулась к телефону, чтобы проверить время, потому что время больше не имело для неё того значения, которое имело раньше, когда каждая минута была расписана кем-то другим и каждая секунда принадлежала не ей, а тем, кто решал, как она должна жить, что ей следует чувствовать и кого она обязана любить. Теперь же минуты и часы находились в полном её распоряжении, и это новое, пьянящее ощущение свободы наполняло её изнутри, разливалось по венам вместе с кровью и заставляло сердце биться быстрее, но не от испуга, а от предвкушения того, что должно было случиться сегодня вечером, когда она наконец сядет за один стол с человеком, который разрушил её жизнь, и посмотрит ему в глаза с улыбкой, не имеющей ни малейшего отношения к её сердцу. Она лежала неподвижно, наслаждаясь забытым с детства покоем. Воспоминания о временах, когда она верила в любовь и заботу отца, теперь казались чужими. Узнав страшную правду о том, что самые близкие могут быть опасными врагами. Она смотрела на рассвет в комнате. Этот новый день должен был стать первым днем её настоящей жизни. Она села на кровать, и простыня скользнула по телу, обнажая плечи, тут же покрывшиеся мурашками от утренней прохлады, проникавшей через неплотно закрытое окно, и этот холод отрезвлял её. Она провела рукой по лицу, чувствуя, как кожа всё ещё хранит следы вчерашних слёз, пролитых над письмами Марины, над словами, полными любви и отчаяния, над той ужасной правдой, которая теперь навсегда изменила её, сделав сильнее, жёстче и решительнее, чем она была когда-либо раньше. Она встала с кровати, и босые ноги коснулись холодного паркета, и холод оказался приятным и бодрящим. Он прогонял остатки сна и наполнял энергией, столь необходимой сегодня, в этот день, которому предстояло положить начало концу для её отца и всей его лживой империи, построенной на крови, предательстве и обмане. Она прошла на кухню, не включая свет, потому что солнца уже было достаточно, чтобы осветить всё вокруг мягким, золотистым сиянием, делавшим даже самую обычную, привычную обстановку какой-то особенной, почти волшебной, как будто сам мир хотел поддержать её в этот важный день и дать ей знак, что она на верном пути и что всё будет хорошо, несмотря ни на что. Она взяла турку и насыпала тёмные зёрна в турку, и они зашуршали, ударяясь о медные стенки, и этот звук был таким знакомым и привычным, что на мгновение ей показалось, будто ничего не изменилось. Эмма варила утренний кофе, наблюдая за закипающей жидкостью. Она наслаждалась густым ароматом, который дарил ей редкое чувство уюта и защищённости. За секунду до закипания она перелила кофе в старую керамическую кружку с трещиной. Мать давно предлагала её выбросить, но Эмма любила эту вещь за несовершенство. Эта трещина напоминала ей о том, что сломанные вещи не теряют ценности, а изъяны лишь придают уникальность, как и её собственные шрамы, страхи и недостатки. Она обхватила кружку ладонями, чувствуя, как тепло проникает в пальцы, согревая их после утренней прохлады, и вышла на балкон, где её встретил свежий, солёный ветер, дующий с океана и приносящий с собой запах водорослей, соли и бесконечной свободы, которая простиралась там, за горизонтом, где небо встречалось с водой, образуя тонкую, едва заметную линию, разделяющую два мира. Она сделала глоток кофе, и горячая жидкость обожгла горло, но это было приятное, живительное тепло, разливавшееся по всему телу, прогоняя остатки ночного холода и наполняя её решимостью, крепнувшей с каждой секундой, проведённой на этом балконе, с каждой мыслью о том, что она должна сделать сегодня вечером. Она смотрела на океан, простиравшийся перед ней, бесконечный и величественный, и чувствовала, как внутри неё что-то меняется, как уходит последний страх, державший её в плену все эти годы, как он тает, растворяется в утреннем свете, оставляя после себя только холодную, спокойную решимость, которая была сильнее любого страха, сильнее любой боли, сильнее всего, что она когда-либо испытывала раньше. Волны накатывали на берег с ровным, успокаивающим шумом. Она допила кофе и поставила кружку на стеклянный столик, стоявший на балконе, на котором всё ещё лежала та самая книга в кожаном переплёте, которую она всегда брала с собой, выходя на балкон. Она взяла книгу в руки и провела пальцами по потёртой обложке, чувствуя, как старая кожа приятно холодит кончики пальцев, как она слегка прогибается под нажатием, и открыла книгу на первой странице, где всё ещё виднелась та самая надпись, сделанная рукой Люси, и прочитала её вслух, тихо, почти шёпотом, чтобы слова наполнили утренний воздух и стали частью этого нового дня, частью её обновлённой жизни, которую она начинала сегодня. — Если ты читаешь это, значит, ты ещё не сдалась, — прошептала она, и голос её прозвучал в тишине балкона, как молитва, как обещание, как клятва, которую она давала самой себе и той женщине, что написала эти слова много лет назад, даже не подозревая, насколько они окажутся важными для её младшей сестры. — А я всегда буду рядом. Каждое слово отдавалось в её сердце, и она чувствовала, как они проникают в самую глубину её существа, как они заполняют ту пустоту, которая была там так долго, и как они дают ей силы, чтобы сделать следующий шаг в её жизни, который определит всё её будущее и который она должна была сделать в одиночку, хотя она и знала, что где-то там, далеко, Дженна тоже делает свой шаг, и что их шаги когда-нибудь приведут их к одной цели, к одной победе, к одному общему триумфу над теми, кто пытался их уничтожить. Она закрыла книгу и прижала её к груди, чувствуя, как тепло её тела передаётся старой коже. Она вернулась в квартиру, и солнечный свет уже полностью заполнил гостиную, заливая всё вокруг тёплым, золотистым сиянием, которое делало комнату уютной и почти радостной, и Эмма на мгновение остановилась, глядя на то, как лучи солнца играют на полированной поверхности стола, на стеклянных дверцах шкафов, на белых стенах, которые больше не казались ей холодными и чужими, а наоборот, выглядели почти приветливыми, словно сама квартира чувствовала, что с её хозяйкой произошли перемены, и отвечала на эти перемены своим молчаливым одобрением, своим теплом и своим светом. Она прошла в спальню и открыла шкаф, и её взгляд сразу упал на ту часть, где висели её собственные вещи, которые она купила сама, без участия матери, без советов стилистов, нанятых отцом, просто потому что они понравились ей, отражали её собственный вкус, её собственное представление о том, какой она хотела быть. Она сняла с плечиков простое, но элегантное платье тёмно-синего цвета, которое приобрела несколько недель назад в маленьком магазинчике в Санта-Монике, куда зашла случайно, спасаясь от очередного звонка матери, и которое с тех пор висело в шкафу, ожидая подходящего случая, и теперь этот случай настал. Она надела платье, и ткань мягко скользнула по телу, облегая плечи, талию и бёдра, но не сковывая движений, а наоборот, даря ощущение свободы и уверенности, и она подошла к зеркалу и посмотрела на своё отражение, и впервые за долгое время ей понравилось то, что она увидела, потому что из зеркала на неё смотрела не та бледная, уставшая, затравленная девушка с потухшими глазами и вечно опущенными плечами, а совсем другая женщина, сильная, уверенная в себе, с гордо поднятой головой и холодным, спокойным блеском в глазах, который говорил о том, что эта женщина знает, чего она хочет, и готова бороться за это, невзирая ни на какие препятствия. Она поправила волосы, собрав их в строгий, но элегантный пучок на затылке и закрепив его несколькими невидимками, и нанесла лёгкий макияж, который подчеркнул её глаза и сделал их ещё более выразительными, ещё более холодными, и она улыбнулась своему отражению. Эта улыбка была спокойной, уверенной и немного печальной, потому что она знала, что этот вечер изменит всё и что обратной дороги уже не будет, но она была готова к этому, она ждала этого момента всю свою жизнь, даже не осознавая этого, и теперь, когда он настал, она чувствовала только облегчение и решимость. Она взяла папку с документами, которую Дженна принесла ей несколько дней назад и которая лежала на столике в гостиной, перевязанная бечёвкой, и проверила, всё ли на месте, и убедилась, что все письма Марины, все контракты, все финансовые отчёты и все фотографии были там, аккуратно сложенные и готовые к тому, чтобы быть использованными в нужный момент, который ещё не настал, но был уже близок. Она знала, что этот момент наступит тогда, когда она будет готова, когда все части головоломки встанут на свои места и когда сможет нанести последний, решающий удар, который разрушит империю её отца и восстановит справедливость, которой её мать была лишена столько лет. Она положила папку в сумку рядом с книгой Люси, взяла ключи и вышла из квартиры. Дверь закрылась с тихим щелчком, который прозвучал как точка в конце длинной главы и начало новой, неизвестной жизни. Спустившись вниз, она привычно поздоровалась с портье и вышла к паркингу. Села в машину, завела мотор и поехала в офис. В офисе её ждала гора работы, накопившейся за последние дни, пока она была занята своими мыслями и своими открытиями. Она села за стол и включила компьютер, и попыталась сосредоточиться на отчётах, на письмах, на звонках, которые требовали её внимания, но все её мысли были заняты предстоящим вечером. Она ловила себя на том, что смотрит на экран монитора, но не видит цифр, что слушает голоса сотрудников за дверью, но не понимает слов, что отвечает на письма, но не запоминает, что она написала, потому что всё её существо было сосредоточено на одной-единственной мысли, которая пульсировала в её сознании, как живое существо, требуя выхода, но она не давала ему этого выхода. Она держала его внутри, как спящий вулкан, который однажды проснётся и сметёт всё на своём пути, но пока что дремал, накапливая силы для решающего извержения. Она то и дело доставала из стола папку и перечитывала письма Марины. Эмма знала наизусть каждое слово, каждую запятую и помарку, сделанную рукой матери. Вчитываясь в эти строки, полные любви, страха и отчаяния. Она чувствовала, как внутри поднимается волна гнева. Но теперь это была холодная, контролируемая ярость, которую Эмма научилась направлять и превращать в оружие для достижения цели. Она взглянула на лежащую поверх бумаг фотографию Марины и увидела в ее глазах ту же решимость, что ощущала сама. Мать гордилась бы ей, ведь дочь наконец нашла в себе силы бороться и противостоять человеку, разрушившему их жизни. День тянулся бесконечно долго. Каждая минута была наполнена напряжением и ожиданием, и она смотрела на часы, висевшие на стене её кабинета, и считала минуты до того момента, когда она наконец сможет покинуть этот офис и начать готовиться к вечеру. Стрелки двигались так медленно, что ей казалось, будто время застыло, будто кто-то нарочно замедлил его ход, чтобы испытать её терпение, чтобы заставить её нервничать и сомневаться, но она не поддавалась этим сомнениям, а гнала их прочь и сосредотачивалась на том, что должна была сделать, и каждое её действие и слово, которое она произносила, каждый взгляд, который она бросала на коллег, был подчинён одной-единственной цели, подготовке к тому моменту, что должен был стать переломным в её жизни, моменту истины, когда она встретится лицом к лицу с человеком, которого когда-то любила и которому доверяла, но который предал её самым жестоким образом, какой только можно вообразить. В полдень, когда она в очередной раз оторвала взгляд от документов, которые пыталась читать уже битый час, но не могла понять ни строчки, её телефон завибрировал на столе, и она увидела на экране имя Мии. Эмма взяла трубку и поднесла её к уху, чувствуя, как внутри неё что-то теплеет при мысли о том, что есть кто-то, кто думает о ней и беспокоится о ней просто так, без всякой выгоды и без всяких скрытых мотивов. — Привет, подруга, ты как там? — голос Мии звучал бодро и весело, как всегда, и Эмма невольно улыбнулась, услышав его. — Ты куда пропала? Я тебе уже третий день пишу, а ты отвечаешь какими-то односложными фразами, как будто тебя похитили маньяки и заставляют отвечать под дулом пистолета. — Привет, Мия, — ответила Эмма, и голос её был тихим и уставшим, но в нём слышалась та теплота, которую она всегда испытывала, разговаривая со своей лучшей подругой, — Извини, что не отвечала нормально. У меня просто очень много работы и ещё больше проблем, и я не хотела тебя грузить всем этим дерьмом, которое на меня свалилось. — Эй, ты чего? — голос Мии сразу стал серьёзным, и она перестала шутить, потому что всегда чувствовала, когда с Эммой что-то не так, и никогда не оставляла это без внимания. — Ты же знаешь, что можешь рассказать мне всё, что угодно. Я не из тех, кто пугается проблем, и ты это прекрасно знаешь. Что случилось? Опять твой папаша что-то устроил? Эмма вздохнула и на мгновение закрыла глаза, раздумывая, стоит ли ей рассказывать Мии о том, что она узнала, о Марине, о документах, о Дженне и о том, что её отец, возможно, убил её мать, но потом решила, что ещё не время, что Мия не заслуживает того, чтобы быть втянутой в это опасное дело, и что она должна защитить её от той угрозы, которую представлял собой её отец. — Всё очень сложно, Мия, — сказала она наконец, и голос её был усталым, но в нём не было той безнадёжности, которая была раньше. — Но я справляюсь. У меня есть кое-кто, кто помогает мне, и я думаю, что скоро всё станет на свои места. Просто мне нужно ещё немного времени, чтобы разобраться со всем этим. — Кое-кто? — переспросила Мия, и в её голосе послышались нотки любопытства, смешанного с подозрением. — Это тот таинственный незнакомец, который следил за тобой? Или, может быть, незнакомка? Эмма, ты меня пугаешь. Ты же не вляпалась в какую-то историю с мафией или с ФБР? — Нет, никакой мафии, — Эмма усмехнулась, хотя усмешка эта была горькой и невесёлой. — И никакого ФБР. По крайней мере, пока что. Просто поверь мне, ладно? Я расскажу тебе всё, когда придёт время. Обещаю. — Ну, смотри у меня, — сказала Мия, и в её голосе слышалась искренняя забота, которая тронула Эмму до глубины души. — Если тебе понадобится помощь, ты только скажи. Я примчусь в любое время дня и ночи, и похуй мне на пробки. Ты же знаешь, что я за тебя кого угодно порву, даже твоего папашу, хоть он и страшный человек. — Я знаю. Спасибо тебе. Ты даже не представляешь, как много это для меня значит. — Ладно, не раскисай там. И не пропадай надолго, а то я начну волноваться и позвоню в полицию. Или, что ещё хуже, приеду к тебе домой и устрою там допрос с пристрастием. — Я не пропаду. Обещаю. Они попрощались, и Эмма положила телефон на стол, чувствуя, как внутри неё разливается тепло от этого короткого разговора, от того, что есть кто-то, кто заботится о ней, кто готов поддержать её в любой ситуации, и кто не бросит её, даже если узнает всю правду о том, что она задумала. Она знала, что Мия была её единственной настоящей подругой, и что она должна защитить её от той опасности, которую представлял собой её отец, и что она не имеет права втягивать её в это дело, пока не будет уверена, что всё пройдёт гладко и что никто не пострадает. Она вернулась к работе, но мысли её снова и снова возвращались к предстоящему вечеру. Она считала минуты до того момента, когда наконец сможет покинуть этот офис и начать готовиться к встрече, которая должна была стать первым шагом в её долгой и опасной игре. Она несколько раз ловила себя на том, что её рука тянется к телефону, чтобы позвонить Дженне, услышать её голос, спросить, как у неё дела, узнать, что она делает и когда они смогут увидеться снова, но каждый раз останавливала себя, потому что знала, что Дженна занята, что она делает что-то важное, что должно помочь им в их общем деле, и что она не может отвлекать её, не может быть навязчивой, не может требовать внимания, когда Дженна и так делает для неё больше, чем кто-либо другой когда-либо делал в её жизни, рискуя своей безопасностью и своим будущим ради того, чтобы помочь ей узнать правду. Ближе к вечеру она покинула офис и поехала домой, чтобы собраться на ужин. Дорога заняла у неё около получаса, и всё это время она думала о том, что скажет отцу, когда увидит его, и как она будет себя вести, чтобы не выдать себя раньше времени, чтобы не позволить ему заподозрить, что она знает правду, и она репетировала свою роль снова и снова, прокручивая в голове возможные сценарии разговора, возможные вопросы, которые он может задать, и возможные ответы, которые она должна будет дать, и к тому моменту, когда она подъехала к своему дому, она чувствовала себя готовой ко всему, она была спокойна и сосредоточена, как актёр перед выходом на сцену, знающий свою роль наизусть и не боящийся импровизации, потому что он настолько вжился в образ, что может реагировать на любые неожиданности, не теряя контроля над собой и над ситуацией. Она зашла в квартиру и подошла к зеркалу для последней проверки. В отражении она видела женщину, которой всегда хотела быть. Сильную, уверенную, красивую, с холодным блеском в глазах и едва заметной улыбкой. Эта улыбка могла означать что угодно, от вежливости до скрытой угрозы. Она знала, что улыбка станет ее главным оружием сегодня вечером. Ее щитом и мечом, который она использует так же точно и эффективно, как отец использовал свои деньги и власть для манипуляций. Она поправила платье, проверила серьги и взяла сумку с папкой документов. Эти бумаги она не собиралась показывать сегодня, но они были нужны для уверенности. Они напоминали ей, за что она борется и ради кого это делает. Она вышла из квартиры и направилась к машине. Каждый её шаг был твёрдым и уверенным, и она чувствовала, как внутри неё растёт и крепнет та холодная, спокойная решимость, которая будет сопровождать её весь этот вечер и которая поможет ей пройти через всё, что её ждёт, не сломавшись, не выдав себя и не отступив от своей цели ни на шаг. Она знала, что эта решимость была подарком от её матери, который Марина смогла ей дать, даже не зная об этом, и что она будет хранить этот подарок в своём сердце до конца своих дней, как самую драгоценную реликвию и символ той любви, которая не умерла вместе с Мариной, а продолжала жить в её дочери, давая ей силы идти вперёд, несмотря ни на что. Ресторан «Флора» находился на верхнем этаже одного из самых высоких небоскрёбов в центре Лос-Анджелеса. Оттуда открывался захватывающий вид на ночной город, сверкавший миллионами огней, словно гигантская новогодняя ёлка. Эмма поднялась на лифте и вышла в элегантный, роскошно оформленный холл. Администратор проводил её к столику, где уже собрались близкие. Она увидела их издалека. Отец сидел во главе стола, как всегда, занимая центральное место, принадлежавшее ему, по его мнению, по праву. Рядом выпрямилась мать, демонстрируя идеальную, фальшивую улыбку, которая никогда не касалась глаз. Роберт лениво листал что-то в телефоне, даже не пытаясь скрыть скуку. Джеймс нервно поправлял галстук, ожидая её появления и явно волнуясь, хоть и пытался спрятать это за маской уверенности. Она подошла к столу, и все подняли на нее глаза. Отец оценивающе осмотрел дочь с головы до ног, проверяя соответствие своим стандартам. Его едва заметный удовлетворенный кивок стал лучшей похвалой. Он означал, что Эмма успешно сыграла роль, отец ничего не заподозрил и можно продолжать игру, не опасаясь разоблачения. — Эмма, дорогая, ты сегодня прекрасно выглядишь, — сказал отец, и голос его был тёплым и одобрительным, но в нём слышались те же нотки собственничества, которые всегда присутствовали в его голосе, когда он говорил о ней, как будто она была не дочерью, а ценным активом, который он приобрёл и которым он гордился. — Это платье тебе очень идёт. Намного лучше, чем те вещи, которые ты обычно носишь. Я рад, что ты наконец-то начала прислушиваться к советам матери. — Спасибо, папа, — ответила Эмма с улыбкой, которая была такой же тёплой, как и его голос, но скрывала за собой ледяную бездну, о существовании которой он даже не подозревал. — Я рада, что тебе нравится. Я выбрала его сама. Она села на свободное место рядом с Джеймсом. Он попытался взять её за руку, но она мягко отстранилась, сделав вид, что поправляет салфетку на коленях, и он не стал настаивать, просто улыбнулся и сказал. — Я уже начал волноваться, что ты не придёшь. Ты сегодня какая-то загадочная. Всё в порядке? — Да, всё отлично, — ответила она, и её голос был ровным и спокойным, как поверхность озера в безветренный день. — Просто много работы. Ты же знаешь, как это бывает. Но я здесь, и это главное. Ужин начался, и первые несколько минут прошли в обычной, ни к чему не обязывающей светской беседе, которая была стандартной для таких встреч. Эмма принимала в ней участие, поддерживая разговор, кивая, улыбаясь и вставляя короткие, нейтральные комментарии там, где это было уместно, и всё это время она наблюдала за отцом, за тем, как он двигается, как говорит, как смотрит на неё и на других. Она замечала каждую мельчайшую деталь, каждое микровыражение его лица, каждое движение его рук, и всё это она запоминала, сохраняла в своей памяти, как доказательства, которые однажды смогут быть использованы против него, хотя она и не знала, когда и как это произойдёт, но она знала, что этот день настанет, и что она будет готова к нему, и что она не упустит свой шанс, когда он представится. Отец, как всегда, говорил о свадебных планах, о том, как их союз с семьёй Джеймса укрепит позиции на восточном побережье, о новых контрактах, которые станут доступны благодаря этому слиянию, и о том, как он гордится своей дочерью, делающей такой важный шаг в своей жизни и вносящей свой вклад в процветание семьи. — Это будет самая громкая свадьба этого сезона, — сказал он, отпивая вино из бокала и глядя на Эмму с той самодовольной улыбкой, которая всегда появлялась на его лице, когда он говорил о своих успехах. — Все журналы будут писать о нас. Я уже договорился с лучшим свадебным организатором в городе. Всё будет на высшем уровне. Ты должна быть счастлива, Эмма. Не каждая девушка может похвастаться таким будущим. — Я счастлива, папа, — ответила Эмма, и её улыбка была такой искренней, такой естественной, что никто за столом не мог заподозрить, что за этой улыбкой скрывается холодная, расчётливая ненависть, которая ждала своего часа, чтобы вырваться наружу и уничтожить всё, что он построил, всё, чем он гордился, всё, ради чего он жил и ради чего он был готов убивать. — Я очень благодарна тебе за всё, что ты для меня делаешь. Мать поправляла салфетку и говорила о том, какие цветы лучше всего подойдут для букета невесты. — Я уже договорилась с лучшим флористом в городе, — сказала она, и её голос был таким же сладким и фальшивым, как и её улыбка. — Он сделает всё в лучшем виде. Ты ведь хочешь белые розы, дорогая? Или, может быть, пионы? Пионы сейчас в моде, и они выглядят очень элегантно. — Белые розы, мама, — ответила Эмма, не переставая улыбаться. — Ты же знаешь, что я люблю белые розы. — Конечно, дорогая. Белые розы — это классика. Они никогда не выходят из моды. Роберт отпускал свои обычные язвительные комментарии, на этот раз о том, как Эмма наконец-то нашла себе достойного мужчину. — Я всегда сомневался, что это возможно, — сказал он, усмехаясь и глядя на Джеймса с тем выражением лица, которое должно было означать дружескую шутку, но на самом деле было просто очередным проявлением его высокомерия. — Учитывая её характер и вечное недовольство всем и вся, я думал, что она так и останется старой девой. Но ты, Джеймс, видимо, настоящий герой, раз решился на такой подвиг. — Роберт, прекрати, — сказала мать, но без особой строгости, как она всегда делала, когда её сын отпускал свои шуточки. — Ничего страшного, — ответил Джеймс, улыбаясь и глядя на Эмму с той снисходительной улыбкой, которая должна была означать, что он выше этих мелких колкостей. — Я знаю, что Эмма стоит любых усилий. Она особенная. — Ты даже не представляешь насколько, — тихо сказала Эмма, но так тихо, что никто не услышал, и её улыбка при этом не дрогнула ни на секунду. Весь вечер Эмма играла свою роль идеально, она была той послушной дочерью, которой её всегда хотели видеть. Она соглашалась со всем, что говорил отец, она поддерживала разговор, когда это было нужно, она улыбалась, когда от неё ожидали улыбки, и она не задавала вопросов, не бросала намёков, не выдавала себя ни одним словом, ни одним взглядом, ни одним жестом, который мог бы вызвать подозрение. Она видела, как отец постепенно расслабляется, как он начинает верить в то, что всё идёт по его плану, что его дочь всё ещё находится под его контролем и что ничто не угрожает его тщательно выстроенной империи лжи и обмана, и это было именно то, чего она добивалась, именно та реакция, которую она хотела вызвать, чтобы усыпить его бдительность и подготовить почву для того удара, который она нанесёт, когда придёт время. Но внутри неё всё кипело. Каждая минута этого ужина была для неё пыткой, каждое слово, произнесённое отцом, каждое его самодовольное выражение лица, каждый его жест, полный уверенности в своей безнаказанности, вызывал в ней такую бурю эмоций, которую она с трудом сдерживала, и она чувствовала, как её пальцы сжимаются в кулаки под столом, как ногти впиваются в ладони, оставляя на коже красные полумесяцы, и эта боль была для неё спасительной. Она помогала ей сохранять контроль, не давала эмоциям вырваться наружу и разрушить всё, что она так тщательно строила весь этот вечер. Она представляла себе лицо Марины, её улыбку, её глаза, полные любви и надежды, и это придавало ей сил, это напоминало ей о том, ради чего она терпит эту пытку, ради чего она сидит за одним столом с убийцей своей матери и улыбается ему, и ради чего она готова идти до конца, не сворачивая и не отступая. Ужин подходил к концу, и Эмма чувствовала, как напряжение внутри неё достигает своего пика, как каждая клетка её тела кричит о том, что она должна что-то сделать, сказать, выплеснуть ту ярость, которая накопилась в ней за эти часы, но она знала, что не может этого сделать, что она должна держать себя в руках ещё несколько минут, и она сосредоточилась на своём дыхании, на том, как воздух входит в лёгкие и выходит из них, и это помогало ей сохранять спокойствие. Когда ужин наконец закончился, отец подозвал официанта и попросил счёт, а потом повернулся к Эмме и сказал. — Я горжусь тобой, Эмма. Ты делаешь правильный выбор. Этот брак принесёт пользу всей нашей семье, и я рад, что ты наконец-то это понимаешь. Ты становишься взрослой и ответственной женщиной. — Спасибо тебе, — ответила она, и голос её был ровным и спокойным, как у человека, полностью контролирующего свои эмоции и не позволяющего им взять верх над разумом. — Я стараюсь оправдать твои ожидания. Она медленно встала из-за стола, поправила платье и начала прощаться со всеми, и каждое её движение было плавным, грациозным и контролируемым, как у балерины, исполняющей сложный танец и знающей, что малейшая ошибка может стоить ей всего, и она не собиралась ошибаться, не сегодня, не тогда, когда она была так близка к тому, чтобы завершить первый этап своего плана и выйти из этой схватки победительницей, даже если пока что никто, кроме неё самой, не знал об этой победе. Она подошла к матери и поцеловала её в щёку, и мать улыбнулась ей своей обычной фальшивой улыбкой и сказала. — Ты сегодня была просто великолепна, дорогая. Я горжусь тобой. Ты наконец-то стала той дочерью, о которой я всегда мечтала. — Спасибо, — ответила Эмма, и её голос был таким же тёплым, как и улыбка матери, но внутри неё всё кипело от отвращения к этой женщине, которая предпочла комфорт и безопасность правде и справедливости, и которая была готова закрывать глаза на преступления своего мужа ради того, чтобы сохранить своё положение в обществе и свой роскошный образ жизни. Она подошла к Роберту и коротко кивнула ему, и он ответил ей тем же, даже не подняв головы от своего телефона, и пробормотал. — Удачи тебе, сестрёнка. Ты будешь самой красивой невестой в этом году. Если, конечно, не передумаешь в последний момент, как ты обычно делаешь. — Не передумаю, брат, — ответила она, и в её голосе прозвучала такая уверенность, что он на мгновение поднял голову и посмотрел на неё с удивлением, но потом снова уткнулся в свой телефон, решив, что ему показалось. Она подошла к Джеймсу и пожала ему руку, и он попытался задержать её руку в своей, но она мягко высвободила её и сказала. — Спасибо тебе за прекрасный вечер. Увидимся позже. — Я буду ждать с нетерпением, — ответил он, и в его голосе слышалось лёгкое разочарование от того, что она так быстро уходит, но он не стал настаивать, потому что знал, что у них ещё будет много времени впереди, и он не подозревал, что этого времени у них не будет никогда. И наконец она подошла к отцу. Это был самый важный и ответственный момент всего вечера. Она знала, что нужно быть предельно осторожной. Каждое движение, каждое слово, каждый взгляд имели значение. Он был умён и опытен, он мог заметить малейшую фальшь, малейшее несоответствие, которое выдало бы её с головой и разрушило всё, что она так тщательно планировала. Она обняла его. Объятие было тёплым снаружи и ледяным внутри. Она задержалась в нём на мгновение дольше обычного и почувствовала, как он слегка напрягся. Что-то показалось ему странным, не таким, как всегда. Но он ничего не сказал, просто похлопал её по спине и произнёс. — Я горжусь тобой, Эмма. Ты делаешь правильный выбор. Этот брак принесёт пользу всей нашей семье. И тогда она отстранилась и посмотрела ему прямо в глаза. На её лице была та самая лёгкая, едва заметная улыбка, которая не касалась её глаз, и в этой улыбке было столько холода, скрытой силы и невысказанной угрозы, что он на секунду замер, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на замешательство, на неуверенность, на сомнение, которое он не мог объяснить и которое заставило его нахмуриться. — Что с тобой? — спросил он, и в его голосе послышались нотки подозрения, которые он не смог скрыть. — Ты какая-то странная сегодня. Что-то случилось? — Ничего, папа, — ответила она, и её улыбка стала ещё шире, ещё холоднее, ещё опаснее, хотя он не мог понять, что именно в этой улыбке заставляет его сердце биться быстрее от необъяснимой тревоги. — Всё в полном порядке. Просто я очень рада, что у меня есть такая замечательная семья. Он смотрел на неё ещё несколько секунд, пытаясь понять, что изменилось в его дочери. Почему её улыбка вызывает у него такое странное, неприятное чувство, но потом он взял себя в руки и снова улыбнулся своей обычной, уверенной улыбкой, хотя в его глазах всё ещё оставался тот самый холодок, который Эмма поселила там своим взглядом. — Ну, хорошо, — сказал он наконец, и голос его был почти таким же уверенным, как обычно, хотя в нём всё ещё слышалась лёгкая, едва заметная дрожь. — Тогда до скорой встречи. Увидимся на следующей неделе, чтобы обсудить последние детали. — Обязательно, — ответила она, и её голос был мягким и тёплым, как летний ветер, но в нём скрывалась такая сила, о которой он даже не подозревал. — Я с нетерпением жду нашей следующей встречи. Она развернулась и вышла из ресторана, не оглядываясь и чувствовала на своей спине его тяжёлый взгляд полный вопросов, на которые он не мог найти ответа. Она знала, что он стоит там и смотрит ей вслед, пытаясь понять, что произошло, что изменилось в его дочери, и почему её улыбка была такой холодной, и что скрывалось за этой улыбкой, и она улыбалась про себя, идя по коридору к лифту, и чувствовала, как внутри неё разливается удовлетворение, смешанное с адреналином, который всё ещё бурлил в её крови после этого опасного, но такого успешного выступления, и она знала, что сделала первый шаг, что она начала свою игру и что теперь всё будет по-другому, что она больше не пешка, а игрок, и что она будет играть по своим правилам, и что никто, даже её отец, не сможет остановить её. Она спустилась на лифте на первый этаж и вышла на улицу. Ночной воздух был прохладным и влажным. Он коснулся её лица, как прохладная ладонь, успокаивая разгорячённую кожу и помогая ей прийти в себя после того напряжения, которое она испытывала весь вечер. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как свежий воздух наполняет её лёгкие и прогоняет остатки того душного, тяжёлого воздуха, который был в ресторане и который, казалось, был пропитан ложью, лицемерием и скрытой угрозой. Она села в машину и несколько минут просто сидела, сжимая руль и глядя на огни ночного города, мерцавшие вдалеке, и она прокручивала в голове каждое слово, каждое движение, каждую улыбку, которые она подарила отцу сегодня вечером. Она анализировала их, оценивала, искала ошибки и не находила их, и это наполняло её гордостью и уверенностью в себе, и знала, что справилась, что сделала всё правильно и что теперь она может позволить себе немного расслабиться, хотя бы на несколько часов, до того как начнётся новый день и новая битва. Она завела двигатель и поехала домой. Дорога заняла у неё около получаса, и всё это время она думала о Дженне, о том, где она сейчас и что она делает, и о том, когда она наконец позвонит или напишет. Дженна обещала связаться с ней, когда сможет. Эмма должна набраться терпения и ждать, но для неё ожидание было мучительным, и каждая минута, проведённая в неведении, казалась ей вечностью. Она сжимала руль и смотрела на дорогу, и молилась про себя, чтобы с Дженной всё было в порядке, чтобы она была в безопасности и чтобы то дело, ради которого она уехала, было успешным и не подвергало её опасности, потому что если с Дженной что-то случится, Эмма не знала, как она сможет жить дальше, зная, что ещё один близкий ей человек пострадал из-за неё и из-за её отца. Она приехала домой, припарковала машину в подземном гараже и поднялась в свою квартиру, и когда дверь за ней закрылась. Она наконец позволила себе выдохнуть, позволила своим плечам опуститься, и позволила маске, которую она носила весь вечер, упасть с её лица. Она почувствовала такую усталость, которая охватила всё её тело и грозила утянуть её в сон прямо здесь, в прихожей, но она знала, что не может позволить себе расслабиться полностью, что она должна оставаться настороже, что игра ещё не закончена и что самое трудное, возможно, ещё впереди. Она прошла в спальню и переоделась в пижаму. Мягкая ткань приятно прилегала к телу, и сковывавшее весь вечер напряжение начало понемногу отпускать. На подоконнике она зажгла свечу. Маленькое желтое пламя танцевало в темноте, отбрасывая на стены мягкие тени. Сев на кровать, она смотрела на огонь и думала о сегодняшнем дне. Первый шаг сделан и игра только началась. Теперь она не остановится, пока не добьется своего, пока справедливость не восторжествует. Она перебирала в памяти каждое сказанное за вечер слово, каждое движение и каждую улыбку, подаренную отцу. Эмма прекрасно понимала, что все сделано именно так, как должно. Ей удалось скрыть знание правды, но получилось посеять в его душе сомнение, оставив мужчину в состоянии тревоги и неизвестности. Теперь он станет мучиться вопросами, не имеющими ответов. Это подозрение будет расти, разрастаться и в конце концов разрушит его изнутри, словно раковая опухоль, пожирающая собственного носителя. Именно такого наказания он и заслуживал. Эмма была готова ждать сколько потребуется, дабы увидеть его падение и насладиться триумфом в полной мере. Она помнила известное правило, что месть это блюдо, которое подают холодным. Эмма проявит терпение, пока созреют все ингредиенты, чтобы наконец преподнести это угощение отцу. Он попробует его и захлебнётся им точно так же, как когда-то её мать захлебнулась в холодных водах океана, куда он отправил её в надежде, что правда никогда не всплывёт на поверхность. Она взяла лежавшую на тумбочке книгу Люси и нежно прижала ее к груди. Тепло переплета приятно передавалось коже, напоминая о словах сестры, написанных на первой странице. Эмма знала, что Люси непременно гордилась бы ее поступками, если бы только могла видеть происходящее. Сестра мысленно поддерживала ее даже на огромном расстоянии и всегда оставалась рядом в моменты острой нужды. Эта мысль наполнила душу теплом и твердой уверенностью. Мучившее весь вечер одиночество начало отступать, уступая место спасительному чувству принадлежности и связи с теми людьми, кто действительно любил ее и искренне заботился о ней. Они кардинально отличались от остальных, привыкших просто использовать ее в личных корыстных целях. Исключением в этой жизни оставались, пожалуй, только Мия, Дженна и, конечно, сама Люси, ставшая для нее преданным ангелом-хранителем, даже когда Эмма сама этого не осознавала. Она посмотрела на лежавший рядом на кровати телефон. Экран оставался темным, от Дженны не было никаких сообщений. Эмма почувствовала мимолетный укол разочарования, но тут же подавила его. Она напомнила себе, что та обещала написать при первой возможности. Нужно просто доверять ей и не паниковать раньше времени. У Дженны наверняка есть свои веские причины для молчания, и они, скорее всего, напрямую связаны с ее безопасностью. Нельзя подвергать ее лишнему риску, постоянно требуя внимания и подтверждений того, что все в порядке. Она легла на кровать и укрылась теплым одеялом. Пламя свечи все еще танцевало на подоконнике, отбрасывая на стены мягкие, успокаивающие тени. Она смотрела на этот огонь и думала о завтрашнем дне. Утром начнется новый этап, и она станет терпеливо ждать сигнала от Дженны, чтобы сделать следующий шаг. Эмма была полностью готова к этому действию, какой бы трудной ни оказалась ждавшая впереди дорога. Она больше не чувствовала себя одинокой, больше не была слабой и навсегда перестала быть пешкой в чужой игре. Она закрыла глаза, чувствуя, как сон окутывает её подобно тёплому одеялу. Напряжение долгого дня уходило, давая телу и разуму заслуженный отдых. Последняя мысль промелькнула в сознании перед тем, как она провалилась в глубокое забытье. Первый шаг сделан и её игра началась. Она не остановится, пока не добьётся своего, пока вся правда не откроется и справедливость не восторжествует. Она больше не пешка, теперь она полноценный игрок и станет действовать по своим правилам. Никто, даже отец, не сможет остановить её на этом пути. Она была истинной дочерью своей матери, унаследовавшей ту же кровь, силу и несокрушимую решимость Марины. После стольких лет забвения эти качества наконец пробудились, требуя немедленных действий и мести за всё, что было жестоко отнято у них обеих. Эта месть окажется сладкой, она насладится каждым её мгновением, и ничто в мире не лишит её заслуженного триумфа.