Тихая гавань на краю света

Гарри было почти семь, когда он впервые сломал кость. Не ту, что легко срастается за ночь с помощью магии, а ту, что требовала времени, терпения и, как оказалось, целого семейного совета. Это случилось в субботу, когда осеннее солнце ещё грело, но ветер уже пах холодом. Джеймс решил, что детям нужен активный отдых, и предложил игру в квиддич. Не настоящий, а дворовый — с мячом вместо квоффла, с обручами, которые они повесили на деревья, и с мётлами, которые Джеймс зачаровал так, чтобы они парили на высоте не больше метра. — Сегодня мы играем по-взрослому! — объявил Джеймс, раздавая мётлы. — Гарри — ты ищешь снитч. Я — вратарь. Близнецы — гонщики. А мама — судья. — Я всегда судья, — улыбнулась Лили, устраиваясь на скамейке с книгой в руках. Гарри был в восторге. Он любил квиддич, любил скорость, любил чувствовать, как ветер бьёт в лицо. Он схватил метлу и взлетел, но на этот раз метла повела себя странно. Она дрогнула, накренилась, и Гарри не успел удержать равновесие. — Папа, она не слушается! — крикнул он, но было поздно. Метла выскользнула из-под него, и Гарри полетел вниз. Он упал на бок, ударившись о корень старого дуба, и почувствовал, как что-то внутри его руки хрустнуло. Хруст был громким, отчётливым, и боль пронзила его руку от плеча до пальцев. — ГАРРИ! — закричал Джеймс, бросая метлу и бегом устремляясь к нему. Лили уже была рядом. Она опустилась на колени и попыталась коснуться его руки, но Гарри закричал от боли. — Не трогай! — закричал он. — БОЛЬНО! — Это перелом, — сказала Лили, бледнея. — Нам нужно к Помфри. Сейчас же. Джеймс подхватил Гарри на руки, стараясь не задеть его левую руку, которая безжизненно висела вдоль тела. Гарри плакал — громко, отчаянно, так, как не плакал уже много лет. — Всё будет хорошо, — шептал Джеймс, хотя сам не верил в это. — Мы сейчас поедем. Помфри залечит. Всё будет хорошо. Близнецы стояли в стороне и смотрели на брата с ужасом. Они никогда не видели его таким — бледным, испуганным, с рукой, которая казалась ненастоящей. — Он умрёт? — прошептал Фред. — Не говори глупости, — сказала Джинни, хотя её голос дрожал. — Он просто сломал руку. — Это больно? — Наверное, очень. Они смотрели, как папа уносит Гарри в дом, и чувствовали, как внутри разрастается что-то холодное и липкое. Страх. Мадам Помфри встретила их в Хогвартсе, как всегда, спокойно и деловито. — Ложитесь, — сказала она, указывая на кушетку. — Сейчас я всё посмотрю. Она провела палочкой над рукой Гарри, и тот вздрогнул от боли. — Перелом со смещением, — сказала она. — Будет больно вправлять. Но я могу дать зелье, чтобы притупить боль. — Дайте, — выдохнул Джеймс. — Всё, что угодно. Мадам Помфри дала Гарри зелье, и тот почувствовал, как боль отступает, как туман окутывает его сознание. Он перестал плакать и просто смотрел, как мама гладит его по голове, а папа сжимает его здоровую руку. — Ты справишься, — сказала Лили. — Ты сильный. — Мне страшно, — признался Гарри. — Я знаю. Но мы здесь. Мы не уйдём. Мадам Помфри взяла его руку и резким движением вправила кость. Гарри закричал, но даже сквозь зелье он чувствовал, как всё встаёт на место. А потом боль ушла, и осталась только слабость. — Через неделю рука заживёт, — сказала мадам Помфри, накладывая повязку. — Но на метлу садиться не раньше чем через месяц. — Месяц? — простонал Гарри. — Месяц, — подтвердила мадам Помфри. — Кости должны срастись правильно. Иначе придётся ломать снова. Гарри замолчал. Он не хотел ломать руку снова. Вечером они вернулись домой. Близнецы ждали их у калитки, бледные и встревоженные. — Ты живой? — спросил Фред, подбегая к Гарри. — Живой, — ответил Гарри, пытаясь улыбнуться. — Рука просто сломана. — Мы тебя побережём, — сказала Джинни. — Ты будешь лежать, а мы будем приносить тебе игрушки. — И печенье, — добавил Фред. — Мама сказала, что ты можешь есть много печенья, пока болел. Гарри улыбнулся. — Вы лучшие. — Мы знаем, — сказал Фред, и все засмеялись. Ночью, когда близнецы уже спали, Лили зашла в комнату Гарри. Он сидел на кровати, обхватив здоровую руку, и смотрел в окно. — Ты чего не спишь? — спросила Лили. — Я думаю, — ответил Гарри. — О чём? — О том, как я упал, — признался он. — Я ведь знал, что метла не слушается. Но я всё равно взлетел. — Ты хотел быть как папа, — сказала Лили. — Ты хотел быть смелым. — А я был глупым, — сказал Гарри. — Я чуть не разбился. — Ты упал с полуметра, — улыбнулась Лили. — Это не высота. Это просто неудача. Но теперь ты знаешь: нужно слушать себя. Если что-то кажется неправильным, лучше проверить. — А если я сломаю что-то ещё? — Тогда мы снова придём к Помфри, — сказала Лили. — И она снова нас вылечит. Но ты будешь осторожнее. Гарри подумал. Потом сказал: — Мам, ты всегда была рядом. — Всегда, — ответила она. — И я всегда буду. Она поцеловала его в лоб и ушла, оставив Гарри смотреть на луну. Его рука болела, но это была приятная боль, которая напоминала о том, что он жив, что его любят, что он в безопасности. Через две недели рука зажила. Гарри снова мог бегать, играть и даже держать метлу — хотя садиться на неё ему пока запрещали. — Я буду ждать месяц, — сказал Гарри, когда Джеймс спросил, не хочет ли он полетать. — Молодец, — сказал Джеймс. — Ты стал ответственным. — Я вырос, — сказал Гарри. И он действительно вырос. Не только телом, но и душой. Он знал, что падать больно. Что переломы заживают долго. Что иногда нужно ждать, чтобы всё стало правильно. Но он знал и другое: рядом с ним всегда есть те, кто поддержит. Кто скажет: «Ты справишься. Мы рядом. Мы любим тебя». И это делало его сильнее. Сильнее любой боли.