Цветы для живого

Глава 8. Возвращение

Автобус увозил Санчеза далеко в город. Сантос спал на соседнем сиденье, Альфушка читала книгу, Джаст смотрел в окно и насвистывал какую-то популярную мелодию. Они болтали о лете, о планах на осень, о том, как будут скучать по кострам. А Саша молчал. Лишь сжимал в кармане высохший пион. Дома было серо и скучно. Школа, отчим, бесконечные домашние задания. Но что-то изменилось. Санчез больше не хотел сидеть в кофейнях рядом с домом до ночи. Он хотел обратно в лес. К цветнику. Через месяц он собрал рюкзак, купил секатор и перчатки. Сказал отчиму, что едет к друзьям. Сел на электричку. Тропа заросла меньше, чем он боялся. Цветник встретил его тишиной — и порядком. Будто кто-то ждал. Санчез опустился на колени перед старой скамейкой и положил рядом с ней принесённые семена. — Я здесь, — сказал он в пустоту. — Как обещал. Ему показалось — или ветер донёс откуда-то из-за сосен тихое, едва слышное: — Я знаю. Он улыбнулся и принялся пропалывать сорняки.

Глава 9. Зимняя гостья

После лета Санчез вернулся в город. В душную съёмную квартиру, к отчиму, который почти не разговаривал с ним по вечерам. В школу, где все лица казались серыми и одинаковыми. Он не рассказывал про Пугода никому. Даже Сантосу. Только иногда ловил себя на том, что смотрит на календарь и считает дни до следующих каникул. До декабря было далеко. В ноябре, в первый снегопад, Санчез проснулся от странного чувства. Холодного и щемящего, будто кто-то позвал его по имени с другой стороны сна. Он сел на кровати. На подоконнике, там, куда не долетал снег, лежала ветка замёрзшей сирени. Никто не мог её туда принести. Окно было закрыто на защёлку. Дверь заперта изнутри. Санчез взял ветку в руки. Она была ледяной, почти прозрачной, но цветы — живые, настоящие — смотрели на него фиолетовыми глазками. — Пугод? — позвал он шёпотом. Комната молчала. Но в углу, на секунду, блеснула тень. Санчез не испугался. Он взял телефон, набрал Сантоса. — Нам нужно съездить в лагерь. Зимой. — Ты больной? — ответил Сантос после долгой паузы. — Возможно. — Я с тобой.

Глава 10. Снег и секатор

До «Зари» они добирались шесть часов. Автобус, электричка, попутка до лесной дороги. А потом — пешком через сугробы. Сантос ругался, материл погоду, лес, Санчеза и его «сумасшедшие идеи». Но шёл. Он был хорошим другом. Цветник они нашли под снегом — почти. Кое-где виднелись сухие стебли, укрытые белым одеялом. Старая скамейка согнулась под тяжестью наста. — Тут никого нет, Санчез, — сказал Сантос, потирая замёрзшие руки. — Может, хватит на сегодня? — Иди погрейся в сторожку, — сказал Санчез, не оборачиваясь. — Я скоро. Сантос вздохнул и ушёл, оставляя его одного. Санчез сел прямо в снег, прислонившись к скамейке. — Я приехал, — сказал он в морозную тишину. — Как обещал. Только ты не показываешься. Это потому, что зима? Или потому, что я не один? Снег заскрипел. Санчез поднял голову. В трёх шагах от него, полупрозрачный в лунном свете, стоял Пугод. В том же старом свитере, с мокрыми от снега волосами. Его лицо было спокойным — и чуть-чуть виноватым. — Ты замёрзнешь, — сказал он. — Здесь минус пятнадцать. — А ты? Пугод опустился рядом. От него веяло холодом — и чуть-чуть фиалками, свежей землёй, чем-то неуловимым. — Я не чувствую температуры, — ответил он. — Уже давно. — Тогда иди ко мне, — Санчез протянул руку. — Холодный — не значит чужой. Пугод смотрел на его ладонь долго. Секунд двадцать, которые растянулись в вечность. А потом — коснулся. Пальцы ледяные, но не больно. Просто — иначе. Будто лёд, который не обжигает. — Ты правда приехал, — прошептал Пугод. — Я же обещал. — Люди обещают и не приезжают. — Я не люди, — усмехнулся Санчез. — Я тот, кто не выбросил твои цветы. Пугод улыбнулся — первый раз за зиму — и его лицо стало почти живым.

Глава 11. Долгая зима

До весны они виделись редко. Пугод мог появиться в городе, но ненадолго — будто его тянуло обратно в лес, к цветнику. Иногда Санчез находил утром на подоконнике сухие лепестки. Иногда — свежие, несмотря на мороз. Они придумали сигнал: если Пугод рядом, в комнате пахнет фиалками. Однажды ночью Санчез проснулся от этого запаха и обнаружил Пугода, сидящего на краю его кровати. Тень от уличного фонаря падала на его бледное лицо, делая его почти материальным. — Мне страшно, — сказал Пугод. — Чего? — Что однажды ты перестанешь ждать. Перестанешь чувствовать запах. Перестанешь верить. Санчез сел, потёр глаза. — Слушай сюда, — сказал он спокойно и твёрдо. — Я не верю в привидения. Я верю в тебя. Это разные вещи. Ты — единственный, кто оставлял мне цветы, когда никто даже не замечал, что я существую. Ты — единственный, кто слушал, как я молчу. А всё остальное — просто обстоятельства. — Я мёртвый. — А я живой. И что? — Санчез взял его за руку. — Мы оба здесь. Этого достаточно. Пугод опустил голову ему на плечо — и впервые за десять лет заплакал по-настоящему. Беззвучно. Светящимися слезами, которые таяли, не долетая до пола. Санчез обнял его. Крепко. Даже сквозь холод. — Мы что-нибудь придумаем, — сказал он. — Вместе.

Глава 12. Сторожка и обещание

Лето вернулось внезапно. Вместе с ним — смена в лагере «Заря». Санчез устроился вожатым. Никто не знал, зачем. Кроме Сантоса, который только качал головой и говорил: «Ты псих. Ты реально псих. Но если тебе это нужно — оставайся». Санчез жил в старой сторожке у цветника. По ночам, когда отряд засыпал, он выходил на поляну. Они сидели на скамейке — живой парень и призрак — и разговаривали до утра. О книгах, о музыке, о том, каково это — не дышать, но чувствовать ветер. О том, каково это — слышать, как другой человек тебя слышит. Иногда они молчали. И это молчание было лучше любых слов. — Если бы я мог, — сказал однажды Пугод, — я бы попросил у вселенной один день. Просто один. Чтобы прожить его с тобой по-человечески. Чтобы ты мог меня коснуться — и я бы не рассыпался. — А если я не хочу, чтобы ты рассыпался? — Санчез посмотрел на него. — Если я хочу, чтобы ты был всегда? Даже таким? — Таким? — Настоящим. Пугод замолчал. В его глазах что-то дрогнуло — живое, тёплое, отчаянное. То, что не должно было сохраниться в мёртвом теле. — Тогда оставайся, — сказал он. — Пока можешь. — Я останусь навсегда, — ответил Санчез.

Глава 13. Цветы не вянут

Прошёл год. Потом два. Потом три. Санчез больше не уезжал из «Зари» надолго. Он работал в лагере, потом остался на постоянной должности — завхозом, садовником, ночным сторожем. Мало кто знал его настоящую историю. Никто не видел призрака в старом свитере, который помогал поливать рассаду и поправлял упавшие бутоны. Но дети иногда приносили Санчезу дикие цветы с благодарностью — за костры, за сказки, за то, что он никогда не кричал и всегда слушал. А по ночам, когда лагерь затихал, на скамейке у цветника можно было увидеть две тени. Одна — почти прозрачная, сотканная из лунного света и тишины. Вторая — самая обычная, человеческая, с живыми руками и живым сердцем. Они не говорили громких слов. Не клялись в вечности. Просто сидели рядом. И цветы вокруг них цвели круглый год. Даже зимой.

Глава 14. Однажды летом

В то лето в лагерь приехал новый отряд. Дети были шумные, любопытные, задавали тысячу вопросов. Кто-то спросил Санчеза: — А правда, что тут живёт привидение? Санчез улыбнулся. — Правда. — И оно страшное? — Нет. Оно тихое и очень грустное. — А почему оно не уходит? Санчез посмотрел на лес. На тропу, ведущую к цветнику. На лёгкую дымку, которая поднималась от земли там, где никогда не бывает жарко. — Потому что его кто-то ждёт, — сказал он. Тот же вечер он сидел на скамейке у цветника один. Ждал. Пугод появился не сразу. Долго стоял на краю поляны, будто сомневался. — Ты рассказал про меня, — сказал он. — Рассказал. — Не боишься, что они подумают, будто ты сумасшедший? — Мне всё равно, что они подумают. Пугод сел рядом. Прислонился головой к его плечу. От него пахло фиалками и свежей землёй. — Ты правда останешься навсегда? — спросил он. — Правда. — Даже когда состаришься? — Даже когда состарюсь. — А когда умрёшь? Санчез задумался. — Тогда мы вместе будем поливать цветы. Пугод закрыл глаза. — Это хороший план, — сказал он. — Лучший, — согласился Санчез. Где-то в лесу запела птица. Цветы на поляне качнулись, словно от ветра — хотя ветра не было. И это было начало.