Пока смерть не разлучит нас

Середина мая в Ли Юэ выдалась жаркой и влажной. С моря дул тёплый ветер, принося запах соли и водорослей, а цикады пели так громко, что их стрекот проникал даже сквозь закрытые окна класса. Господин Лу, который обычно был образцом терпения, сегодня выглядел уставшим — он несколько раз протёр лоб платком и даже ослабил галстук, что было на него совсем не похоже. — Дети, — сказал он, когда класс немного утихомирился, — сегодня у нас будет необычный урок. Мы поговорим о ссорах. По классу прокатился удивлённый гул. О ссорах? Разве это тема для урока? — Я знаю, о чём вы думаете, — продолжил господин Лу. — Вы думаете: «Зачем говорить о ссорах? Это же неприятно». Но ссоры — это часть жизни. Вы ссоритесь с друзьями, с братьями и сёстрами, с родителями. Это нормально. Важно не то, ссоритесь вы или нет. Важно то, как вы миритесь. Он обвёл взглядом притихший класс. — Сегодня я хочу, чтобы каждый из вас вспомнил ссору, которая произошла с ним за этот год. Может быть, с другом. Может быть, с одноклассником. А потом — расскажите, как вы помирились. Или не помирились. И что вы чувствовали. В классе стало тихо. Дети задумались. Феофан тоже задумался. За этот год у него было несколько ссор. Со Скарамуччей — когда тот только появился и пытался «завоевать» Зандика, как будто дружбу можно завоевать. С Каэдэ — вернее, не с ним самим, а с теми, кто его обижал. Но была ещё одна ссора, о которой он не любил вспоминать. Ссора с самим собой. Первым руку поднял Итто. Это было неожиданно — обычно он не спешил отвечать на «серьёзные» вопросы. — Я поссорился с Аяксом, — сказал он. — Помните? Когда мы мерялись силой, и я сказал, что он жульничает. — Помню, — кивнул господин Лу. — И как вы помирились? — Мы чуть не подрались, — признался Итто. — Но Феофан встал между нами и сказал, что друзья не дерутся. И тогда я понял, что был неправ. Я извинился. Аякс извинился. Мы пожали руки. Теперь мы ещё лучшие друзья, чем раньше. — Это очень мудро, Итто, — сказал господин Лу. — Признать свою неправоту и извиниться — это требует смелости. — Я смелый! — заявил Итто. — Я вообще самый смелый! — Особенно когда залезаешь на подоконник, — тихо добавил Горо. — Это другое! Это не смелость, это… это… искусство! Класс рассмеялся. Даже господин Лу улыбнулся. Потом руку подняла Кокоми. — У меня не было больших ссор, — сказала она. — Но иногда я ссорюсь сама с собой. Когда думаю, что недостаточно хороша. Что могла бы сделать больше. Это тоже ссора? — Да, — ответил господин Лу. — Это, пожалуй, самая трудная ссора. С самим собой. И как ты с ней справляешься? — Я читаю книги, — ответила Кокоми. — И разговариваю с друзьями. Они напоминают мне, что я хорошая. Что я ценна. Это помогает. Господин Лу кивнул и перевёл взгляд на других учеников. Руку поднял Каэдэ. Он всё ещё редко говорил перед классом, но сегодня, кажется, был готов. — У меня была ссора, — сказал он тихо. — Не с кем-то конкретным. Со всем миром. Я злился на него за то, что он такой… жестокий. За то, что люди боятся тех, кто отличается. За то, что мне пришлось носить маску. В классе стало очень тихо. Каэдэ говорил редко, но когда говорил — все слушали. — И как ты помирился с миром? — спросил господин Лу. — Я не помирился, — ответил Каэдэ. — Пока нет. Но я встретил людей, которые показали мне, что мир не весь жестокий. Что есть доброта. Есть понимание. Есть друзья. И теперь я меньше злюсь. Может быть, когда-нибудь я совсем перестану. Он посмотрел на Феофана — коротко, почти незаметно. Но Феофан заметил. — Это очень важный шаг, — сказал господин Лу. — Перестать злиться на весь мир — это огромная работа. Ты молодец, что начал её. Каэдэ кивнул и замолчал. Феофан видел, как его пальцы, лежавшие на парте, чуть расслабились. Скарамучча поднял руку не сразу. Он долго колебался, но потом всё же решился. — Я ссорился с Феофаном, — сказал он. — Много раз. Когда я только пришёл, я считал его… недостойным. Я думал, что он слишком слабый, слишком тихий, что он не заслуживает быть другом Зандика. Я говорил ему гадости. Я пытался его оттолкнуть. Феофан слушал и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Он помнил все те слова. Они до сих пор иногда всплывали в памяти — незваные, непрошеные. — А потом, — продолжил Скарамучча, — он не оттолкнул меня в ответ. Хотя мог бы. Должен был бы. Но он не стал. Он дал мне шанс. И я… я до сих пор не понимаю, почему. — Потому что все заслуживают второй шанс, — тихо сказал Феофан. — Даже те, кто говорит гадости? — Особенно они. Потому что им больнее всего. Скарамучча посмотрел на него долгим взглядом. Его глаза — фиолетовые, яркие — сейчас были не надменными, а какими-то… уязвимыми. — Я извиняюсь, — сказал он. — Перед тобой. Перед всем классом. За то, каким я был. — Я принимаю твои извинения, — ответил Феофан. — Хотя они не нужны. Ты уже всё доказал своими поступками. — Какими? — Тем, что защищал меня. Что помогал мне с учёбой. Что написал стихи для спектакля и спел их перед всей школой. Ты изменился. И я горжусь тобой. Скарамучча отвёл глаза. Его щёки порозовели. — Ты невозможный, — пробормотал он. — Это комплимент? — Да. — Тогда спасибо. Господин Лу, наблюдавший за этой сценой, улыбнулся. — Это был очень важный разговор, — сказал он. — Спасибо всем, кто поделился. И запомните: ссоры неизбежны. Но примирение — это выбор. И я надеюсь, что вы всегда будете выбирать его. После урока, когда дети высыпали в коридор, к Феофану подошёл Каэдэ. — Можно тебя на минутку? — Конечно. Они отошли к окну в конце коридора. За стеклом шумел ветер, раскачивая ветви старой сосны. — То, что ты сказал Скарамучче, — начал Каэдэ. — О том, что все заслуживают второй шанс. Ты правда так думаешь? — Да, — ответил Феофан. — Я в это верю. — Тогда… — Каэдэ замолчал, подбирая слова. — Тогда я хочу рассказать тебе кое-что. О себе. О том, почему я стал таким. — Ты не обязан. — Я знаю. Но я хочу. Они сели на подоконник. Солнце светило в окно, и на полу плясали золотые зайчики. — Когда я был маленьким, — начал Каэдэ, — я жил в приюте. Не в том, где сейчас. В другом. Там было плохо. Нас было много, а еды — мало. Воспитатели были… жестокими. Они наказывали нас за малейшую провинность. А меня наказывали чаще других, потому что я был странным. От меня не пахло. Ты знаешь, что это такое — когда от тебя не пахнет. Феофан кивнул. Он знал. — Я пытался быть незаметным, — продолжил Каэдэ. — Но это не помогало. Тогда я начал носить маску. Не такую, как сейчас — тогда это была просто тряпка, которой я обматывал лицо. Воспитатели смеялись надо мной. Другие дети боялись. Но мне было всё равно. Потому что за маской я чувствовал себя… защищённым. Как будто это не меня обижают, а кого-то другого. — А потом? — тихо спросил Феофан. — Потом меня перевели в другой приют. Тот, где я сейчас. Там лучше. Настоятельница добрая. Но я уже привык к маске. Она стала частью меня. Я думал, что без неё я исчезну. Что меня не станет. — Но ты здесь, — сказал Феофан. — Ты снял маску. И ты не исчез. — Да, — ответил Каэдэ. — Но иногда мне всё ещё страшно. Иногда я просыпаюсь ночью и думаю: а вдруг всё это сон? Вдруг я снова в том приюте, и меня снова наказывают, и я снова один? И тогда я надеваю маску. Чтобы успокоиться. Феофан взял его за руку. — Это не сон, — сказал он. — Ты здесь. Ты с нами. И ты не один. Больше никогда. Каэдэ посмотрел на их сплетённые пальцы. Его рука дрожала. — Почему ты такой? — спросил он. — Почему ты помогаешь всем? Почему ты не проходишь мимо? — Потому что я знаю, каково это — быть одному, — ответил Феофан. — И я не хочу, чтобы кто-то ещё чувствовал то же самое. Каэдэ долго молчал. А потом — впервые за всё время, что Феофан его знал, — заплакал. Беззвучно, одними слезами. Он не вытирал их, не прятал. Просто сидел и плакал, и солнце светило на его лицо, и слёзы блестели, как драгоценные камни. — Спасибо, — прошептал он наконец. — За то, что ты есть. — Это ты есть, — ответил Феофан. — И это самое важное. Во второй половине дня, когда солнце уже начало клониться к закату, господин Лу объявил, что сегодняшний урок труда будет необычным. Вместо того чтобы мастерить что-то по образцу, они будут делать подарки — не для себя, не для родителей, а друг для друга. — Мы проведём маленькую церемонию, — объяснил он. — Каждый из вас вытянет имя одноклассника из этой шапки. Вы не должны говорить, чьё имя вытянули. Вы должны сделать для этого человека подарок. Небольшой, но от души. А в конце урока мы обменяемся подарками. Дети зашумели. Идея была необычной и волнующей. Никто не знал, кто кому достанется, и это добавляло интриги. Феофан вытянул имя из шапки и развернул бумажку. «Итто». Он улыбнулся. Итто был непростым человеком — шумным, неуправляемым, но добрым в душе. Что можно подарить тому, кто любит битвы и подвиги? Он подумал и решил нарисовать портрет. Не просто портрет — Итто в образе великого воина. С мечом, в доспехах, с развивающимся за спиной плащом. Феофан достал краски и принялся за работу. Зандик вытянул имя Кокоми. Он долго думал, что ей подарить, а потом достал из портфеля маленькую ракушку — ту самую, которую нашёл на берегу во время одной из прогулок с дядей. Ракушка была необычной: перламутровой, с розовым отливом. Зандик отполировал её и прикрепил к тонкой цепочке. Получился кулон. Скарамучча вытянул имя Каэдэ. Он долго сидел над листом бумаги, а потом написал стихотворение — короткое, но ёмкое. О масках, которые мы носим, и о лицах, которые прячем. О том, как важно найти кого-то, перед кем не нужно притворяться. Каэдэ вытянул имя Феофана. Он не умел делать подарки — никто никогда не учил его этому. Но он умел рисовать. Он взял кисть и нарисовал на маленьком кусочке шёлка кленовый лист — яркий, оранжево-красный, как осенью в горах. А под ним написал всего одно слово: «Спасибо». Когда настало время обмениваться подарками, в классе стояла особенная атмосфера. Дети подходили друг к другу, вручали свои маленькие шедевры, улыбались, обнимались. Итто, получив портрет от Феофана, закричал на весь класс: «Я великий воин! Теперь это официально!» — и тут же повесил рисунок над своей партой. Горо, увидев это, тихо заметил: «Теперь ты будешь смотреть на него вместо того, чтобы слушать учителя». Итто ответил: «Это того стоит!» Кокоми, получив кулон от Зандика, прижала его к груди и прошептала: «Он прекрасен». Зандик, стоявший рядом, ответил: «Это обычная ракушка. Но я рад, что тебе нравится». Кокоми улыбнулась: «Ты не понимаешь. Дело не в ракушке. Дело в том, что это ты сделал». Каэдэ, получив стихотворение от Скарамуччи, прочитал его дважды. А потом подошёл к Скарамучче и просто сказал: «Спасибо. Ты понял». Скарамучча пожал плечами: «Я поэт. Это моя работа — понимать». Но Феофан заметил, что он был тронут. А сам Феофан, получив от Каэдэ шёлковый листок, долго смотрел на него. Кленовый лист — символ перемен. Символ того, что даже после самой долгой зимы наступает весна. — Это лучшее, что мне дарили, — сказал он. — Это просто рисунок, — ответил Каэдэ. — Нет. Это больше, чем рисунок. Это ты. В этот момент Феофан понял: вот оно, то самое, о чём говорил господин Лу. Примирение — это не просто слова. Это действия. Это подарки, сделанные своими руками. Это стихи, написанные от души. Это рисунки, в которые вложена благодарность. И он был счастлив. Потому что у него были друзья, которые умели мириться.