Пока смерть не разлучит нас

Первое утро после возвращения из лагеря Феофан проснулся в своей постели и несколько минут лежал, привыкая к ощущениям. Не было слышно горна — только далёкий шум порта, крики чаек и привычное попискивание Искорки, которая уже проснулась и требовала завтрака. Не было скрипа соседских коек, не было дыхания Зандика и Скарамуччи, не было утреннего тумана за окном — вместо него в комнату лился яркий городской свет, пробиваясь сквозь занавески и рисуя на полу знакомые узоры. Он лежал и думал о том, как странно устроена память. Две недели в лагере — казалось бы, не такой уж большой срок. Но за это время он успел привыкнуть к новому ритму, к новым звукам, к новым лицам. А теперь, вернувшись домой, он чувствовал себя немного чужим в собственной комнате. Как будто за две недели он изменился настолько, что прежняя жизнь уже не подходила ему по размеру. Искорка, заметив, что хозяин проснулся, начала бегать по клетке и попискивать. Феофан встал, подошёл к клетке и просунул палец между прутьями. Искорка немедленно потёрлась носом о его руку — она всегда так делала, когда соскучилась. — Я тоже скучал по тебе, — прошептал он. — Ты даже не представляешь, как сильно. Он насыпал ей зерна, сменил воду в поилке, постелил свежие опилки. Искорка, не теряя времени, принялась за еду, смешно набивая щёки и поглядывая на хозяина своими светящимися глазами. Феофан смотрел на неё и улыбался. В лагере было много интересного, но там не было Искорки. И этого маленького пушистого комочка ему очень не хватало. За завтраком тётя Линь, как всегда, суетилась вокруг, подкладывая ему то кашу, то булочку, то кусочек сыра. Она была счастлива, что он вернулся, и выражала это единственным доступным ей способом — едой. Стол буквально ломился от угощений: рисовая каша с мёдом и орехами, яичница с помидорами, свежие булочки с корицей, нарезанные фрукты, кувшин с компотом. Феофан смотрел на это изобилие и не знал, с чего начать. — Тётя Линь, я же не съем всё это, — сказал он. — Ничего, ничего, — отмахнулась она. — Вы должны хорошо питаться. В лагере вас не докармливали, я же вижу — вы похудели. Щёки впали. Глаза грустные. И эти синяки под глазами — вы что, не спали совсем? — Спал, тётя Линь. Просто там был другой режим. Мы рано вставали. — Рано вставали? — она всплеснула руками. — В каникулы? Это же бесчеловечно! Дети должны спать, сколько хотят! — В лагере так принято. Горн в семь пятнадцать. — Горн! — тётя Линь покачала головой. — Как в армии. Нет, я решительно против таких лагерей. В следующем году поедете в санаторий. Там хотя бы кормят нормально и спать дают. Феофан не стал спорить. Он знал, что тётя Линь ворчит не со зла, а из любви. Она была единственным человеком в доме, кто заботился о нём по-настоящему. После смерти мамы она стала ему ближе, чем кто-либо из родственников. — Тётя Линь, — сказал он, когда она наконец присела на край стула, — а вы скучали по мне? — Скучала ли я? — она посмотрела на него долгим взглядом. — Маленький господин, да я каждую ночь просыпалась и думала: как вы там? Не замёрзли ли? Не голодны ли? Не обижает ли вас кто? Я даже Искорку лишний раз кормила — думала, может, она тоже скучает. — Спасибо, — тихо сказал Феофан. — За всё спасибо. — Не за что благодарить, — ответила тётя Линь. — Вы для меня — как родной. После того, как госпожа умерла… — она замолчала, не в силах продолжить. Феофан взял её за руку. У тёти Линь были шершавые, натруженные ладони — она работала не покладая рук всю свою жизнь. Но прикосновение этих ладоней было самым нежным, самым тёплым, самым родным. — Я знаю, — сказал он. — Вы заменили мне маму. Насколько это возможно. Тётя Линь всхлипнула и отвернулась, чтобы скрыть слёзы. Но Феофан видел их и не осуждал. Он сам плакал — вчера, на Прощальном Круге. И это были хорошие слёзы. После завтрака Феофан вышел в сад. Ему нужно было увидеть старое дерево, старую платформу, старый герб отряда. Нужно было убедиться, что всё на месте. Что мир не изменился за время его отсутствия. Сад встретил его привычной тишиной. Отец был в отъезде — очередная деловая поездка в Сумеру, где он вёл переговоры о поставках редких специй. Брат всё ещё был в спортивном лагере для юных альф — том самом, где их учили «быть настоящими мужчинами». Феофан был рад, что их нет. Без них в доме дышалось легче. Можно было ходить, не вжимая голову в плечи. Можно было смеяться, не боясь, что тебя одёрнут. Можно было просто быть собой. Штаб на старом дубе был там же, где и всегда. Платформа, построенная прошлым летом, слегка покосилась за две недели — видимо, прошедшая гроза задела и город. Одна доска отошла, и верёвочная лестница намокла и съёжилась. Но в целом конструкция держалась. Феофан забрался наверх, стараясь не наступать на расшатанные доски, и сел на край платформы, свесив ноги. Герб отряда — дракон, обвивающий кристалл, — висел на своём месте. Краски немного выцвели за год, а бумага по краям пожелтела, но сам рисунок всё ещё был чётким. Феофан помнил, как они его рисовали: Скарамучча придумал дизайн, Зандик рассчитал пропорции, а он сам раскрашивал. Каждый вложил частичку себя. И теперь этот герб был символом их дружбы — такой же, как браслеты на запястьях. Он коснулся синего браслета — того самого, который Зандик сплёл для него в лагере. Нитки уже начали немного пушиться, но держались крепко. Как и их дружба. — Я вернулся, — прошептал он, обращаясь не то к штабу, не то к старому дубу, не то к самому себе. — Лагерь закончился. Но я вернулся другим. Я стал смелее. Я стал увереннее. Я научился прощать. Я научился говорить то, что чувствую. Я научился плакать и не стыдиться этого. Я многое понял. О друзьях. О себе. О жизни. Ветер шелестел листвой, и старый дуб, казалось, слушал его. Феофан сидел и смотрел на сад — на клумбу с камелиями, на фонтан, на беседку, увитую глициниями. Всё было как прежде. Но он сам был другим. Через полчаса к нему присоединились друзья. Первым, как всегда, пришёл Зандик — ровно в четырнадцать ноль-ноль, с книгой в руках. Сегодня это был определитель бабочек — толстый том в потрёпанной обложке, который он, видимо, взял в библиотеке. Феофан увидел его из окна и спустился вниз, чтобы встретить. — Ты в штабе, — констатировал Зандик, подходя к дубу. — Я предполагал это с вероятностью девяносто два процента. — Ты всё ещё считаешь вероятности? — Разумеется. Это вошло в привычку. Лагерь не изменил этого. — А что изменил? Зандик забрался по лестнице на платформу и сел рядом. Он аккуратно положил книгу на колени и задумался. Феофан ждал. Он знал: когда Зандик думает, его нельзя торопить. Ответ придёт, когда будет готов. — Лагерь изменил моё отношение к некоторым вещам, — сказал он наконец. — Например, я стал больше ценить тишину. Раньше я считал её просто отсутствием звука. Это было моё определение с четырёх лет. Но теперь я понимаю, что тишина может быть наполненной. — Наполненной чем? — Присутствием. Когда ты рядом, тишина не пустая. Она полная. Даже если мы не разговариваем — она наполнена. Я не знаю, как это объяснить научно. Я пробовал — написал три страницы в блокноте, но все гипотезы неудовлетворительны. Но я это чувствую. И это чувство — реально. Я проверил. — Как ты проверил чувство? — Я сравнил. Когда я сидел один в домике, пока вы были на озере, тишина была пустой. Когда я сидел с вами — она была полной. Разница статистически значима. Феофан улыбнулся. Зандик, который всегда всё объяснял наукой, признал, что есть вещи, которые наука объяснить не может. Точнее, может — но не до конца. И для него это был огромный прогресс. — Ты изменился, — сказал он. — В лагере. Я видел это. — Я зафиксировал изменения, — кивнул Зандик. — Мои показатели по шкале эмоциональной открытости выросли на двенадцать процентов. По шкале социальной адаптации — на восемь. По шкале счастья — на пятнадцать. — У тебя есть шкала счастья? — Разумеется. Я разработал её в прошлом году. Она учитывает множество факторов: частоту улыбок, качество сна, аппетит, желание заниматься любимыми делами. До лагеря мой показатель был шестьдесят два из ста. Сейчас — семьдесят семь. Это значительный рост. — А что будет, когда ты достигнешь ста? — Не знаю. Возможно, это будет означать, что я достиг состояния полного удовлетворения. Но я не уверен, что это возможно в принципе. Всегда есть куда расти. Феофан взял его за руку. Зандик не отдёрнул руку — он давно перестал это делать. — Я рад, что ты растёшь, — сказал он. — И я рад, что я рядом. — Я тоже рад, — ответил Зандик. — Хотя «рад» — это слишком простое слово для того, что я чувствую. Но я ещё не придумал более точного. Скарамучча пришёл через полчаса. Он появился у ворот — как всегда, безупречно одетый, в лёгкой летней рубашке из бледно-голубого шёлка, с неизменным альбомом под мышкой. Но что-то в нём изменилось. Может быть, походка стала мягче. Может быть, плечи — менее напряжёнными. А может быть — и Феофан склонялся к этой версии, — изменилось выражение лица. Оно больше не было надменным. Оно было… спокойным. Умиротворённым. — Ты сегодня без привычного высокомерия, — заметил Феофан, когда Скарамучча забрался на платформу. — Я оставил его в лагере, — ответил тот. — Там, на Прощальном Круге. Когда все плакали, я понял, что высокомерие — это просто маска. Как у Каэдэ. Только его маска была видна всем, а моя — нет. Но она была. И я её снял. — Как ты себя чувствуешь без неё? — Странно, — признался Скарамучча. — Уязвимо. Но в то же время — свободно. Как будто я нёс тяжёлый груз и наконец его сбросил. Он сел и обхватил колени руками. Феофан заметил, что его альбом лежит рядом закрытым — Скарамучча не рисовал, не писал, не делал набросков. Просто сидел и смотрел на сад. — Ты не рисуешь? — спросил он. — Сегодня — нет. Сегодня я решил, что буду просто смотреть. Не анализировать, не фиксировать, не запоминать. Просто быть здесь. С вами. — Это на тебя не похоже. — Знаю. Лагерь меня изменил. Раньше я всё время что-то делал — рисовал, писал, думал, планировал. Я боялся остановиться. Боялся, что если я остановлюсь, то услышу тишину. А тишина в моём доме — она страшная. Пустая. Как склеп. Я ненавидел её. Но в лагере я понял, что тишина может быть другой. Тёплой. Наполненной. Когда вы рядом, мне не нужно ничего делать. Я могу просто быть. И этого достаточно. Феофан взял его за руку — так же, как брал за руку Зандика. Скарамучча не отдёрнул руку. Он давно перестал это делать. — Ты всегда можешь просто быть, — сказал Феофан. — С нами. Мы не требуем от тебя ничего. Ни стихов, ни рисунков, ни остроумных комментариев. Просто будь. — Я знаю, — ответил Скарамучча. — Я наконец-то это знаю. Не здесь, — он коснулся виска, — а здесь. — Он коснулся груди, там, где билось сердце. Каэдэ пришёл последним. Он появился у ворот и некоторое время стоял, глядя на штаб. На его шее висел компас — тот самый, который подарил Зандик. Он всегда носил его с собой, как талисман. Феофан заметил, что Каэдэ больше не носит маску. Вообще. Даже в людных местах. Его лицо, всё ещё немного бледное, было открытым, а глаза смотрели на мир без прежнего страха. — Поднимайся! — крикнул ему Феофан. Каэдэ кивнул и начал взбираться по лестнице. Его движения были осторожными, но уверенными. За эти недели он научился лазать по верёвочным лестницам не хуже остальных. — Я скучал по вам, — сказал он, усаживаясь на платформу. — Пока вас не было, я много рисовал. И читал. И думал. И гулял по городу. Один раз даже заходил в библиотеку — ту самую, где мы занимались перед контрольными. — Ты заходил в школьную библиотеку летом? — удивился Скарамучча. — Да. Там тихо и прохладно. И пахнет книгами. Мне нравится этот запах. Он успокаивает. — О чём ты думал? — спросил Феофан. — Когда был один? Каэдэ задумался. Он сидел, скрестив ноги, и смотрел на закатное небо. — О вас, — сказал он наконец. — О том, как вы там. Всё ли у вас хорошо. Не забыли ли вы меня. Не нашли ли новых друзей, которые заменят меня. — Мы никогда тебя не забудем, — твёрдо сказал Феофан. — Ты — часть отряда. А отряд не забывает своих. — Я знаю, — ответил Каэдэ. — Вы доказывали это много раз. Но иногда — особенно по ночам, когда я не мог уснуть, — мне всё равно становилось страшно. Я думал: а вдруг лагерь изменит вас настолько, что вы перестанете меня узнавать? А вдруг вы вернётесь другими и поймёте, что я вам больше не нужен? — Этого не случится, — сказал Зандик. — Я проанализировал вероятность. Она составляет менее одного процента. Наша дружба — это устойчивая система. Она выдерживает внешние воздействия. — Ты проанализировал нашу дружбу? — спросил Каэдэ с лёгкой улыбкой. — Разумеется. Я анализирую всё, что имеет значение. А наша дружба — имеет. Каэдэ посмотрел на него долгим взглядом. Потом перевёл взгляд на Феофана, потом на Скарамуччу. И улыбнулся — той самой улыбкой, которая появлялась у него всё чаще. — Спасибо, — сказал он. — За то, что вы есть. За то, что вы вернулись. За то, что вы не изменились. — Мы изменились, — возразил Скарамучча. — Но не в том смысле, которого ты боишься. Мы стали ближе. Мы стали сильнее. Мы стали лучше понимать друг друга. И тебя мы понимаем лучше. Потому что мы много говорили о тебе в лагере. — Вы говорили обо мне? — Да. Каждый день. Особенно по вечерам, когда сидели у костра. Мы вспоминали тебя. Гадали, что ты делаешь. Жалели, что тебя нет рядом. Зандик даже записывал наблюдения, которые, как ему казалось, были бы тебе интересны. Каэдэ повернулся к Зандику. Его глаза блестели. — Это правда? — спросил он. — Да, — ответил Зандик. — У меня есть отдельная страница в блокноте. Называется «Для Каэдэ». Там описаны редкие растения, которые я видел в горах. И птицы. И геологические особенности. Я подумал, что тебе это будет интересно. Ты ведь любишь природу. — Можно мне посмотреть? Зандик достал блокнот и протянул ему. Каэдэ открыл страницу и начал читать. Его губы беззвучно шевелились, а глаза бегали по строчкам. Феофан смотрел на него и видел, как его лицо меняется — становится мягче, теплее, светлее. — «Горная трясогузка, — прочитал Каэдэ вслух. — Встречается на высоте более тысячи метров. Отличается от равнинной более длинным хвостом и характерной манерой покачивать им при ходьбе. Наблюдал трижды: утром у ручья, днём на поляне и вечером у озера». — Он поднял глаза. — Ты наблюдал за птицами для меня? — Да. Я помню, ты говорил, что любишь птиц. Что в приюте у вас жил ручной воробей. Я подумал, что тебе будет интересно узнать о горных видах. Каэдэ закрыл блокнот и прижал его к груди. Его руки дрожали. — Спасибо, — прошептал он. — Это… это лучший подарок, который мне делали. — Это просто наблюдения, — ответил Зандик. — Ничего особенного. — Нет, — возразил Каэдэ. — Это не просто наблюдения. Это доказательство того, что ты думал обо мне. Что я был с вами, даже когда меня не было рядом. Что я — часть отряда. Не на словах. На деле. Зандик промолчал, но Феофан видел: он был тронут. Его пальцы, лежавшие на коленях, чуть дрожали. Он не привык к такой реакции на свои действия. Он просто делал то, что считал правильным. И не ожидал благодарности. — Ты невозможен, — сказал Скарамучча. — Ты делаешь такие вещи и даже не понимаешь, насколько они важны. — Я понимаю, — ответил Зандик. — Просто не всегда могу выразить это словами. — Ты выражаешь это действиями, — сказал Феофан. — А действия важнее слов. Они просидели в штабе до самого заката. Разговаривали, смеялись, вспоминали лагерь. Зандик рассказал о Большой Игре — о том, как они собирали ключи и строили башню из камней. Скарамучча рассказал о страшных историях у костра и о том, как Зандик анализировал даже их, доказывая, что призраки «физически невозможны». Феофан рассказал о Дне Творчества — о том, как Зандик слепил модель сердца, а Скарамучча прочитал стихотворение, которое тронуло всех до слёз. И о Прощальном Круге — о том, как все плакали, не стесняясь своих слёз. — Я бы хотел там быть, — сказал Каэдэ, когда они закончили. — Я бы тоже плакал. Наверное. — Ты был с нами, — сказал Зандик. — Вот здесь. — Он коснулся своего виска. — И здесь. — Он коснулся своего блокнота. — Я помнил о тебе. Каждый день. Я записывал всё, что могло бы тебя заинтересовать. У меня есть ещё несколько страниц — о минералах, о грибах, о погодных явлениях. Я хотел отдать их тебе, когда вернусь. — Ты записывал всё это для меня? — голос Каэдэ дрогнул. — Да. Я подумал, что тебе будет интересно. Ты ведь любишь узнавать новое. Как и я. Каэдэ смотрел на него, и по его щекам текли слёзы. Он не вытирал их. Он больше не стыдился своих слёз. — Ты — мой лучший друг, — сказал он. — Все вы — мои лучшие друзья. Я никогда не думал, что у меня будут друзья. Я думал, что всегда буду один. А теперь… теперь у меня есть вы. И это — самое большое чудо в моей жизни. Феофан обнял его. Потом Зандик положил руку на плечо Каэдэ. Потом Скарамучча, поколебавшись мгновение, тоже придвинулся ближе. И они сидели так — четверо друзей, связанных невидимыми нитями, — и смотрели, как солнце медленно опускается за горизонт. Небо окрасилось в розовые, оранжевые и золотые тона. Облака, ещё недавно белые, теперь пылали, как огонь. Где-то вдалеке шумел порт — гудки кораблей, скрип кранов, крики чаек. Где-то зажглись первые фонари, и их жёлтый свет разлился по улицам. А здесь, в штабе на старом дубе, было тихо и спокойно. — Знаете, — сказал Феофан, — я думаю, что это лето — лучшее в моей жизни. Лагерь. Друзья. Штаб. Всё это — как сон. Хороший сон, от которого не хочется просыпаться. — Это не сон, — ответил Зандик. — Это реальность. Я проверил. Реальность поддаётся измерению. Сон — нет. — Ты проверял, спишь ли ты? — удивился Скарамучча. — Разумеется. Каждое утро. Это стандартная процедура. Я смотрю на свои руки и считаю пальцы. Если их десять — я не сплю. Если больше или меньше — сплю. — И сколько пальцев ты насчитал сегодня? — Десять. Значит, это реальность. Скарамучча фыркнул, но в его смехе не было насмешки. Только тепло. — Ты невозможен, — сказал он. — Это комплимент? — Да. — Тогда спасибо. Солнце село. Небо стало тёмно-синим, и на нём одна за другой начали загораться звёзды. Сначала самые яркие — Полярная звезда, Вега, Арктур. Потом — те, что послабее. А потом — целые россыпи, миллионы светящихся точек, рассыпанных по бархатному небу. — Как в лагере, — сказал Феофан. — Только там звёзды были ближе. — Это из-за высоты, — объяснил Зандик. — В горах воздух чище и разреженнее. Поэтому звёзды кажутся ярче. Но здесь они тоже красивые. Просто нужно смотреть внимательнее. Они замолчали, глядя на звёзды. Каждый думал о своём. О прошедшем лете. О будущем. О друзьях, которые были рядом. О тех, кто был далеко, но оставался в сердце. Феофан думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё год назад он был одиноким мальчиком, который боялся каждого взгляда. А теперь у него были друзья — настоящие, верные, любящие. У него был отряд. У него был штаб. У него были браслеты дружбы на запястье. У него было будущее, в которое он смотрел с надеждой. Он коснулся синего браслета и улыбнулся. Лагерь закончился. Но лето продолжалось. И впереди было ещё много дней.