Пока смерть не разлучит нас

Октябрь в Ли Юэ — время, когда осень окончательно вступает в свои права. Деревья, ещё недавно зелёные, вспыхивают золотом и багрянцем, и город, обычно серый и деловой, на несколько недель превращается в сказочный пейзаж. Улицы устилают опавшие листья, и они шуршат под ногами, создавая ту особенную музыку, которую можно услышать только осенью. Воздух становится прозрачным и холодным, а небо — высоким и пронзительно-голубым. В такую погоду хочется гулять, дышать полной грудью и наслаждаться каждым мгновением, потому что знаешь: скоро придут холода. Для учеников «Небесного нефрита» октябрь был месяцем особенных перемен. Учёба вошла в привычный ритм, но этот ритм постоянно нарушался событиями — школьными праздниками, контрольными, неожиданными происшествиями. Второй класс оказался насыщеннее первого: уроки стали сложнее, домашние задания — объёмнее, а отношения между одноклассниками — глубже и многограннее. Дети росли, и вместе с ними росли их чувства, их амбиции, их страхи. Феофан чувствовал эти перемены особенно остро. Он замечал, как меняется всё вокруг: как Итто становится чуть менее громким (хотя всё ещё очень громким), как Горо учится говорить «нет» (хотя всё ещё слишком часто говорит «да»), как Кокоми становится увереннее, как Чжун Ли — разговорчивее, как Хэйдзо — настойчивее в своих расследованиях, как Синобу — гибче в своих принципах. Даже Коломбина, которая всегда была загадкой, стала чуть более открытой — по крайней мере, с теми, кому доверяла. Но самые большие перемены происходили внутри их четвёрки — Феофана, Зандика, Скарамуччи и Каэдэ. После лагеря, после лета, после всех приключений и испытаний они стали ближе, чем когда-либо. Но эта близость принесла с собой новые сложности. Новые вопросы. Новые чувства. В то утро Феофан проснулся рано и долго лежал в постели, глядя в потолок. Солнце ещё не взошло, и комната была погружена в серый предрассветный полумрак. Искорка спала в своей клетке, свернувшись калачиком в углу, и её светящиеся глаза были закрыты. Феофан не стал её будить. Ему нужно было подумать. Вчера вечером, когда они сидели в штабе, Скарамучча сказал что-то, что до сих пор не давало ему покоя. Они говорили о будущем — о том, кем хотят стать, когда вырастут. Итто, разумеется, хотел быть великим воином. Аякс — охотником на монстров. Кокоми — исследователем морей. Чжун Ли — историком. Хэйдзо — детективом. Синобу — юристом. Тома — дипломатом. Барбара — певицей. Коломбина сказала что-то загадочное про «наблюдателя за историями». А Скарамучча вдруг сказал: — А я не знаю, кем хочу быть. Раньше я думал, что хочу власти. Хочу, чтобы все меня боялись и уважали. Но теперь… теперь я не уверен. Может быть, я хочу просто быть с вами. Быть частью отряда. Это звучит глупо? — Это не глупо, — ответил тогда Феофан. — Это по-человечески. — По-человечески, — повторил Скарамучча. — Я только учусь быть человеком. Зандик, который до этого молчал, вдруг сказал: — Быть человеком — это не то, чему можно научиться по учебнику. Это то, что приходит через опыт. Через отношения. Через боль и радость. Ты учишься быстрее, чем я. Мне потребовалось больше времени. — Ты считаешь, что научился? — спросил Скарамучча. — Я в процессе, — ответил Зандик. — Но я определённо продвинулся. До встречи с вами мой показатель человечности был около тридцати процентов. Сейчас — около шестидесяти пяти. — Ты измерил свою человечность в процентах? — удивился Каэдэ. — Разумеется. Я измеряю всё. Человечность — это комплексный показатель, который включает эмпатию, способность к привязанности, понимание эмоций и готовность помогать другим. Я отслеживаю свой прогресс. — И какой у меня показатель? — спросил Скарамучча с вызовом. — Я не измеряю других, — ответил Зандик. — Только себя. Измерять других без их согласия было бы неэтично. — А если я дам согласие? Зандик задумался. — Тогда я мог бы составить примерный профиль. Но это займёт время. Нужно собрать данные. — Собирай, — сказал Скарамучча. — Мне интересно, насколько я человек. Этот разговор не выходил у Феофана из головы. Скарамучча спрашивал Зандика, насколько он человек. А сам Феофан? Насколько он был человеком? И что вообще значило быть человеком? Он думал об этом всё утро. За завтраком, когда тётя Линь, как всегда, суетилась вокруг. По дороге в школу, когда ветер гнал по мостовой опавшие листья. На перекрёстке, где его ждал Зандик с очередной книгой. У ворот школы, где Скарамучча рисовал в своём альбоме, а Каэдэ стоял рядом, уже без маски, но всё ещё немного настороженный. — Ты сегодня задумчивый, — заметил Зандик, когда они шли по коридору. — Думаю о вчерашнем разговоре, — признался Феофан. — О том, что значит быть человеком. — Это сложный вопрос, — сказал Зандик. — Философы пытаются ответить на него тысячелетиями. У меня нет окончательного ответа. Но я знаю, что быть человеком — это не биологический факт. Это выбор. Каждый день. Выбирать быть добрым. Выбирать помогать. Выбирать чувствовать, даже когда это больно. — Ты говоришь как мудрец, — улыбнулся Феофан. — Я говорю как человек, который много читал. Это не одно и то же. Первым уроком сегодня было естествознание с Альбедо. После дополнительных занятий Зандик стал его негласным ассистентом — он помогал готовить реактивы, раскладывать оборудование, иногда даже объяснял одноклассникам сложные темы. Альбедо говорил, что у него «редкий дар — не просто понимать, но и уметь объяснять». Сегодня Альбедо показывал опыт с йодом и крахмалом. Он капнул несколько капель йода на кусочек картофеля, и тот мгновенно посинел. — Это реакция на крахмал, — объяснил он. — Йод проникает в спиральные молекулы крахмала и образует комплексное соединение, которое имеет синий цвет. Это один из способов обнаружить крахмал в продуктах. — А можно проверить другие продукты? — спросила Кокоми. — Конечно. У вас на столах есть кусочки хлеба, яблока, сыра и риса. Проверьте их. Дети принялись за работу. Феофан капнул йод на хлеб — тот посинел. На рис — тоже. На яблоко — нет. На сыр — нет. — В хлебе и рисе есть крахмал, — сказал Зандик. — В яблоке и сыре — нет. Логично. После естествознания была литература. Господин Лу, который всегда умел превратить урок в приключение, сегодня рассказывал о древних поэтах Ли Юэ. Он читал стихи — медленно, с выражением, — и слова звучали как музыка. Феофан слушал и чувствовал, как внутри что-то откликается. Ему нравились стихи. Они говорили о том, о чём он сам не мог сказать словами. Скарамучча слушал с особым вниманием. Его глаза горели, а пальцы, лежавшие на парте, чуть подрагивали — он всегда так делал, когда слышал что-то, что его трогало. После урока он подошёл к господину Лу. — Можно мне взять сборник стихов? — спросил он. — Тот, который вы читали. — Конечно, — ответил господин Лу, протягивая ему книгу. — Тебе понравилось? — Да. Очень. Я сам пишу стихи. Но они… другие. Не такие красивые. — Красота — понятие субъективное, — сказал господин Лу. — То, что кажется тебе некрасивым, для кого-то другого может быть прекрасным. Не суди себя строго. Ты талантлив. Просто твой талант ещё растёт. Скарамучча кивнул и прижал книгу к груди. Феофан видел: он был тронут. После уроков, когда все разошлись по домам, Феофан, Зандик, Скарамучча и Каэдэ сидели в штабе. Октябрьское солнце клонилось к закату, и лучи, пробиваясь сквозь поредевшую листву дуба, рисовали на платформе золотые узоры. Ветер шуршал опавшими листьями, и этот звук был похож на шёпот. — Знаете, — сказал Феофан, — я думаю о том, что мы все изменились. За этот год. За лето. Мы стали другими. — Изменения — это естественный процесс, — заметил Зандик. — Но я согласен. Мы изменились. И, кажется, в лучшую сторону. — Я стал меньше бояться, — сказал Каэдэ. — Раньше я боялся всего. Людей. Улицы. Даже солнечного света. А теперь… теперь я могу сидеть здесь, с вами, и не бояться. Это чудо. — Это не чудо, — возразил Зандик. — Это результат твоей работы над собой. Мы только помогли. Основное сделал ты. — Я стал меньше злиться, — сказал Скарамучча. — Раньше я злился на весь мир. На отца. На вас. На себя. А теперь… теперь я понимаю, что злость — это просто боль, которая ищет выход. И я учусь выпускать её по-другому. — Через стихи? — спросил Феофан. — Да. Через стихи. Через рисунки. Через разговоры с вами. Это помогает. — А я… — Феофан задумался. — Я стал смелее. Раньше я боялся говорить то, что думаю. Боялся, что меня осудят. А теперь я понимаю: те, кто осуждают, — они просто не знают меня. А те, кто знают, — они не осудят. — Мы не осудим, — подтвердил Зандик. — Мы — отряд. А отряд не осуждает. Отряд поддерживает. Солнце село. Небо окрасилось в розовые и фиолетовые тона. Где-то вдалеке зажглись первые фонари. Город готовился ко сну. А четверо друзей всё сидели на старой платформе, и каждый думал о своём. О переменах. О будущем. О том, что значит быть человеком. И ответ, казалось, был где-то рядом. Стоило только протянуть руку.