Пока смерть не разлучит нас

Ноябрь пришёл в Ли Юэ незаметно, как всегда приходит поздняя осень — не с громами и бурями, а с тихим, неумолимым угасанием. Деревья, ещё в октябре щеголявшие золотом и багрянцем, теперь стояли почти голыми, и их чёрные ветви, мокрые от постоянной мороси, тянулись к небу, словно умоляя о пощаде. Но небо было глухо к этим мольбам — серое, низкое, затянутое тяжёлыми тучами, которые ползли с моря, цепляясь за вершины холмов и проливаясь мелким, нудным дождём. Солнце если и появлялось, то лишь на час-другой, и его лучи были бледными, словно разбавленными водой, не способными ни согреть, ни поднять настроение. В такую погоду особенно хотелось остаться дома, завернуться в плед, пить горячий чай и никуда не выходить. Но школа не знала поблажек — занятия продолжались, несмотря на дождь и холод, и дети каждый день брели по лужам, кутаясь в плащи и проклиная погоду. Феофан, впрочем, не проклинал. Он находил в этой осенней меланхолии свою, особенную прелесть. Ему нравилось смотреть на дождь, стекающий по оконному стеклу, и думать о том, как устроен мир. О том, что после осени всегда приходит зима, а после зимы — весна. О том, что всё в жизни циклично, и каждая грусть когда-нибудь сменяется радостью. Эти мысли успокаивали его, давали ощущение порядка в хаосе бытия. В то утро он проснулся особенно рано — ещё затемно. Дождь барабанил по крыше, и этот монотонный звук был похож на колыбельную, которая не усыпляла, а, наоборот, пробуждала. Феофан лежал в постели, закутавшись в одеяло до самого подбородка, и слушал, как вода стекает по водосточным трубам. В доме было тихо — все ещё спали. Даже Искорка, обычно просыпавшаяся первой, сегодня не подавала признаков жизни. Он думал о вчерашнем разговоре в штабе. О том, что сказал Скарамучча — о доме, которого у него никогда не было. О том, что сказал Каэдэ — о страхе, который он наконец преодолел. И о том, что сказал Зандик — «я анализирую всё, что имеет значение. А ты имеешь значение». Эта фраза до сих пор звучала в ушах, и каждый раз, когда он вспоминал её, внутри разливалось тепло. Зандик менялся. Медленно, но неумолимо. Он всё ещё был тем же Зандиком — с его вечными расчётами, графиками и вероятностями. Но теперь в его голосе, в его взгляде, в его редких, но оттого ещё более ценных прикосновениях появилось что-то новое. Что-то, чему Феофан не мог дать названия, но что ощущал всем своим существом. Может быть, это была нежность. Может быть — привязанность. А может быть — та самая любовь, о которой пишут в книгах и поют в песнях, но которую так трудно распознать в реальной жизни. Он отогнал эту мысль. Ему было всего восемь лет. Он был ребёнком. Какая любовь? Какие чувства? Они были просто друзьями. Лучшими друзьями. И этого было достаточно. Но где-то глубоко внутри, в той части души, которую он редко посещал, теплилось понимание: то, что он испытывал к Зандику, не было просто дружбой. Это было что-то большее. Что-то, что пугало и манило одновременно. Что-то, что он пока не готов был назвать. Искорка завозилась в клетке. Феофан встал, подошёл, насыпал зерна, сменил воду. Песчанка встретила его сонным писком и тут же принялась за еду. Феофан смотрел на неё и думал о том, что животным проще. Они не задаются вопросами о любви и дружбе. Они просто живут. Просто чувствуют. Просто любят — безусловно, без оглядки, без страха. За завтраком тётя Линь, как всегда, суетилась. Она приготовила тыквенную кашу — густую, сладкую, с корицей и мёдом. Феофан ел медленно, глядя в окно на серое небо. Дождь всё ещё шёл, и лужи во дворе становились всё больше. — Маленький господин, вы не забыли зонт? — спросила тётя Линь. — Нет, тётя Линь. Я взял. — И плащ? — Да. — И сменную обувь? В такую погоду ноги промокнут — простудитесь. — Взял, тётя Линь. Не волнуйтесь. Она всё равно волновалась. Это было в её природе. И Феофан был ей за это благодарен. Дорога в школу в то утро была особенно тоскливой. Дождь хлестал по зонту, и ветер то и дело пытался вырвать его из рук. Улицы были пустынны — только редкие прохожие, закутанные в плащи, спешили по своим делам. Лужи разливались на перекрёстках, и приходилось перепрыгивать через них, рискуя поскользнуться. Феофан шёл, втянув голову в плечи, и мечтал о том, чтобы поскорее оказаться в тёплом классе. На перекрёстке его ждал Зандик. Он стоял под большим чёрным зонтом и, как всегда, читал книгу. Сегодня это был увесистый том в тёмно-красном переплёте — «История алхимических учений», судя по надписи на обложке. Феофан не удивился. Зандик всегда читал что-то на шаг впереди школьной программы. — Доброе утро, — сказал Феофан, подходя. — Доброе, — ответил Зандик, закрывая книгу. — Ты сегодня на минуту позже обычного. Я начал беспокоиться. — Ты беспокоился? Опять? — Да. Это становится привычкой. Я пока не решил, хорошая это привычка или плохая. — Хорошая, — сказал Феофан. — Беспокоиться о друзьях — это хорошая привычка. — Даже если это вызывает неприятные ощущения в области груди? — Даже если. Потому что это значит, что тебе не всё равно. Зандик задумался, а потом кивнул. — Логично, — сказал он. — Я принимаю этот аргумент. Они пошли дальше вместе. Дождь продолжал барабанить по зонтам, и под этот аккомпанемент они разговаривали — о школе, о новых уроках, о том, что Зандик вчера дочитал книгу по органической химии и теперь начал новую, по биохимии. Феофан слушал его, и ему было хорошо. Несмотря на дождь, несмотря на холод, несмотря на серое небо. Просто потому, что Зандик был рядом. У ворот школы их ждал Скарамучча. Он стоял под навесом и, как всегда, рисовал в своём альбоме. Сегодня он был в новом плаще — тёмно-синем, с серебряной подкладкой, — и выглядел так, будто сошёл со страниц модного журнала. Но его лицо было хмурым, а движения — резкими, нервными. — Доброе утро, — сказал Феофан, подходя. — Доброе, — ответил Скарамучча, не отрываясь от рисунка. Его голос звучал напряжённо. — Что-то случилось? Скарамучча отложил альбом и посмотрел на них. В его глазах — тех самых, фиолетовых, — была тревога. — Отец вернулся, — сказал он. — Вчера вечером. Я не ждал его. Он вошёл в дом, посмотрел на меня и сказал: «Ты всё ещё здесь? Я думал, ты уже в пансионе». Как будто он даже не знал, что я хожу в школу. Как будто он вообще не знал, где я и что со мной. — Мне жаль, — сказал Феофан. — Не надо. Я привык. — Скарамучча сжал кулаки. — Но в этот раз он сказал кое-что ещё. Он сказал, что хочет отправить меня в закрытый пансион. В Натлан. Насовсем. — Что? — Феофан почувствовал, как внутри всё похолодело. — Когда? — Не знаю. Может быть, после Нового года. Может быть, раньше. Он сказал, что это «для моего же блага». Что там я получу «настоящее образование». Что здесь я «трачу время на глупости». — Скарамучча горько усмехнулся. — Глупости — это вы. Вы — мои глупости. — Мы не глупости, — твёрдо сказал Феофан. — Мы — твои друзья. — Я знаю. Но для него друзья — это помеха. Он всегда так считал. У него нет друзей. Только деловые партнёры. Он не понимает, зачем нужны друзья. Зандик, который до этого молчал, вдруг заговорил: — Я проанализировал ситуацию. Если твой отец захочет отправить тебя в Натлан, ему потребуется твоё согласие. Ты можешь отказаться. — Я — омега, — ответил Скарамучча. — Мне восемь лет. По закону я не имею права голоса. Если отец скажет — я поеду. — Это несправедливо, — сказал Феофан. — Мир вообще несправедлив. Я понял это давно. — Но мы что-нибудь придумаем, — сказал Феофан. — Мы всегда что-нибудь придумываем. Мы — отряд. А отряд не сдаётся. Скарамучча посмотрел на него, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на надежду. — Ты правда веришь, что мы сможем что-то изменить? — Я знаю, — ответил Феофан. — Мы уже меняли. Вспомни, каким ты был два года назад. И какой ты сейчас. Ты изменился. Мы все изменились. Мы можем изменить и это. Прозвенел звонок, и дети направились в класс. Первым уроком сегодня была литература, и Феофан старался слушать господина Лу, но мысли его были далеко. Он думал о Скарамучче. О его отце. О том, как несправедливо устроен мир, где дети не имеют права голоса. Где омеги считаются собственностью. Где дружбу называют глупостью. Он думал о том, что должен что-то сделать. Но что он мог? Ему было восемь лет. Он был ребёнком. Омегой. Сыном холодного, равнодушного отца. Что он мог противопоставить Верховному комиссару, одному из самых влиятельных людей Ли Юэ? Ничего, казалось бы. Но Феофан не привык сдаваться. Он знал: даже самая маленькая капля может пробить камень. Нужно только время. И терпение. И друзья. А друзья у него были. И это было его главным оружием. После уроков они собрались в штабе. Дождь наконец прекратился, но небо оставалось серым, а ветер, завывавший в кронах старого дуба, пробирал до костей. Платформа, намокшая за последние дни, была холодной и неприветливой, но они всё равно забрались наверх — потому что это было их место, их убежище, и никакая погода не могла их оттуда выгнать. Феофан принёс старый плед, который тётя Линь разрешила взять «для штаба, раз уж вы там сидите в любую погоду». Плед был шерстяным, клетчатым, с потёртыми краями — он помнил ещё маму, которая когда-то укутывалась в него, читая книгу у камина. Феофан бережно расстелил его на досках, и теперь сидеть было гораздо уютнее. Скарамучча сидел, обхватив колени руками, и смотрел куда-то вдаль. Он был непривычно молчалив. Обычно он первым начинал разговор, отпускал едкие комментарии, рисовал в своём альбоме. Но сегодня его альбом лежал рядом закрытым, а карандаш — незаточенным. Он просто сидел и молчал, и это молчание было красноречивее любых слов. Каэдэ, сидевший рядом, время от времени бросал на него встревоженные взгляды, но не решался заговорить. Он знал, что Скарамучча не любит, когда его жалеют. Жалость была для него унизительна. Он предпочитал злость — злость была привычнее, понятнее, безопаснее. Злость не делала его уязвимым. Жалость — делала. Зандик сидел, скрестив ноги, и что-то чертил в своём блокноте. Но, в отличие от обычных дней, он не делал пометок о наблюдениях за природой и не строил графики. Он рисовал схему. Какую-то сложную, разветвлённую, с множеством стрелок и пометок. Феофан заглянул через плечо и попытался разобрать написанное, но почерк Зандика был слишком мелким и неразборчивым. Впрочем, он и не настаивал. Если Зандик захочет — расскажет сам. Некоторое время они сидели молча. Ветер раскачивал ветви дуба, и они скрипели, как старые корабельные мачты. Где-то вдалеке шумел порт — гудки кораблей, крики чаек. Звуки города доносились приглушённо, словно сквозь толстый слой ваты. Осень приглушала всё — и звуки, и краски, и чувства. — Я думал о том, что сказал утром, — нарушил тишину Скарамучча. Его голос звучал глухо, как будто он говорил сам с собой. — Об отце. О пансионе. О том, что меня могут отправить в Натлан. — Мы помним, — ответил Феофан. — Я знаю, что вы помните. Вы всё помните. — Скарамучча криво усмехнулся. — Особенно Зандик. У него, наверное, уже записано в блокноте: «Проблема: возможная депортация Скарамуччи. Вероятность: высокая. Последствия: негативные». — Записано, — подтвердил Зандик, не поднимая головы. — Но я также записал возможные решения. Скарамучча поднял бровь: — Решения? У этой проблемы нет решений. Мой отец — Верховный комиссар. Он делает что хочет. Я для него — не сын. Я — актив. Инвестиция. И если он решит, что инвестиция будет выгоднее в Натлане, он отправит меня туда, не задумываясь. — Есть решения, — спокойно повторил Зандик. — Я проанализировал ситуацию. У твоего отца есть слабые места. У всех есть слабые места. Нужно их найти и использовать. — Какие слабые места? — спросил Скарамучча скептически. — Он богат. Он влиятелен. Он неприкосновенен. — Никто не неприкосновенен, — возразил Зандик. — У твоего отца есть политические противники. Есть деловые конкуренты. Есть люди, которые хотели бы занять его место. Если он попытается отправить тебя в Натлан, это может быть использовано против него. — Как? — Например, можно распространить информацию о том, что Верховный комиссар отправляет своего сына-омегу в закрытый пансион, потому что не справляется с его воспитанием. Или потому что хочет избавиться от него. Общественное мнение — это сила. Особенно в Ли Юэ, где ценят семейные ценности. Скарамучча смотрел на Зандика с изумлением. Феофан тоже был удивлён. Зандик, который обычно избегал социальных интриг, сейчас предлагал самый настоящий политический манёвр. Откуда он знал такие вещи? — Ты говоришь как… как политик, — сказал Скарамучча. — Я говорю как человек, который читал книги по стратегии, — ответил Зандик. — «Искусство войны» Сунь-цзы, «Государь» Макиавелли, «Стратегия непрямых действий» Лиддел Гарта. Это полезная литература. — Ты читал Макиавелли? В восемь лет? — Возраст не определяет способности. Я читаю то, что мне интересно. А стратегия мне интересна. Скарамучча покачал головой, но в его глазах уже не было прежней безнадёжности. Там загорелся огонёк — тот самый, который появлялся, когда он видел выход из, казалось бы, безвыходной ситуации. — Допустим, — сказал он. — Допустим, мы сможем повлиять на общественное мнение. Но этого недостаточно. Мой отец не из тех, кто поддаётся давлению. Он скорее сделает наоборот, просто чтобы доказать, что он сильнее. — Значит, нужно что-то ещё, — сказал Зандик. — Что-то, что заставит его передумать. Например, твои успехи в школе. Если ты станешь лучшим учеником, если ты выиграешь олимпиады, если ты докажешь, что можешь достичь успеха здесь, в Ли Юэ, — у него не будет аргументов для перевода. — Ты предлагаешь мне стать отличником? — Скарамучча скривился. — Это не в моём характере. — Твой характер может измениться. Ты уже изменился за последние два года. Почему бы не измениться ещё немного? Скарамучча задумался. Феофан видел, как в его голове крутятся шестерёнки — он анализировал, взвешивал, принимал решение. Наконец он кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Я попробую. Не потому, что я хочу быть отличником. А потому, что я не хочу уезжать. Вы — единственное, что у меня есть. Я не могу вас потерять. — Ты нас не потеряешь, — сказал Феофан. — Что бы ни случилось, мы будем вместе. — Я записал это, — добавил Зандик. — Как обязательство. Каэдэ, который всё это время молчал, вдруг заговорил: — Я тоже хочу помочь. Я не знаю, как. Я не силён в стратегии, как Зандик, и не умею убеждать, как Феофан. Но я могу быть рядом. И ещё — я могу рисовать. — Рисовать? — переспросил Скарамучча. — Да. Ты говорил, что твой отец не понимает, зачем нужны друзья. Может быть, если он увидит, как мы вместе, он поймёт. Я могу нарисовать нас. Всех. Отряд. Чтобы он увидел, что ты не один. Скарамучча долго смотрел на Каэдэ. Его лицо, обычно такое надменное, сейчас было открытым и уязвимым. Феофан видел, как в его глазах блеснули слёзы — но он сдержал их, не позволил пролиться. — Спасибо, — сказал он. — Всем вам. Вы… вы даже не представляете, что вы для меня значите. — Представляем, — ответил Феофан. — Потому что ты значишь для нас не меньше. Ветер продолжал завывать в кронах дуба. Серое небо медленно темнело, готовясь к вечеру. Где-то вдалеке зажглись первые фонари, и их жёлтый свет разлился по мокрым улицам. А здесь, в штабе, четверо друзей сидели, прижавшись друг к другу под старым клетчатым пледом, и молчали. Но это молчание было наполнено смыслом. Оно было обещанием. Клятвой. Договором, скреплённым не кровью, а чем-то более ценным — дружбой. Следующие несколько дней прошли в странном, напряжённом ожидании. Скарамучча, верный своему обещанию, с головой погрузился в учёбу. Это было необычное зрелище: он, который всегда относился к школьным предметам с лёгким пренебрежением, теперь сидел над учебниками до позднего вечера, решал задачи, писал сочинения, зубрил формулы. Зандик помогал ему с математикой и естествознанием, Феофан — с литературой и историей. Каэдэ, который сам не был отличником, поддерживал морально — приносил из приюта травяной чай, заваренный по рецепту настоятельницы, и сидел рядом, пока Скарамучча корпел над очередным параграфом. — Ты можешь не сидеть здесь, — сказал однажды Скарамучча, не поднимая головы от учебника. — Я не ребёнок. Я сам справлюсь. — Я знаю, что ты справишься, — ответил Каэдэ. — Но я всё равно посижу. Вдруг тебе что-то понадобится. — Что мне может понадобиться? Чай у меня есть. Учебник есть. Ты мне не нужен. — Нужен, — спокойно сказал Каэдэ. — Не для учёбы. Для поддержки. Скарамучча хмыкнул, но ничего не ответил. Однако Феофан заметил, что он больше не прогонял Каэдэ. И когда через час Каэдэ молча пододвинул к нему чашку с остывшим чаем, Скарамучча взял её без слов и выпил. Это было его способом сказать «спасибо». Господин Лу, заметив внезапное рвение Скарамуччи, был приятно удивлён. На уроке литературы, когда Скарамучча прочитал своё новое стихотворение — о доме, о друзьях, о том, что настоящие корни держат крепче любых цепей, — учитель долго молчал, а потом сказал: — Это лучшее, что ты написал. Я вижу рост. Не только поэтический, но и душевный. Скарамучча кивнул, не в силах говорить. Похвала господина Лу значила для него больше, чем он готов был признать. Может быть, потому что господин Лу был одним из немногих взрослых, которые верили в него. Может быть, потому что он заменял ему отца — того отца, которого у него никогда не было. Альбедо тоже заметил перемены. На уроке алхимии, когда Скарамучча правильно ответил на сложный вопрос о катализаторах, учитель удовлетворённо кивнул и сказал: — Ты хорошо подготовился. Я ценю это. Скарамучча чуть порозовел от похвалы, но быстро взял себя в руки. «Я просто прочитал учебник», — ответил он с деланным равнодушием. Но Феофан видел: ему приятно. Очень приятно. Однажды вечером, когда они снова собрались в штабе, Скарамучча достал из портфеля конверт. Он был из плотной бумаги, с золотым тиснением — явно дорогой, явно из дома. Феофан сразу понял: что-то случилось. — Отец прислал письмо, — сказал Скарамучча, и его голос был ровным, но Феофан чувствовал напряжение, скрытое за этой ровностью. — Он пишет, что передумал. Пока. — Пока? — переспросил Феофан. — Да. Он пишет, что получил отчёт из школы. Что мои оценки улучшились. Что учителя довольны. И что он «готов дать мне шанс доказать, что я могу быть достойным сыном». — Скарамучча горько усмехнулся. — Достойным сыном. Как будто я должен заслужить право быть его ребёнком. — Это несправедливо, — сказал Каэдэ. — Я знаю. Но это лучше, чем Натлан. Пока я учусь хорошо, я здесь. С вами. — Значит, ты будешь учиться хорошо, — сказал Феофан. — Да. Буду. Даже если мне придётся прочитать все учебники от корки до корки. Даже если я возненавижу алгебру на всю оставшующуюся жизнь. Я останусь здесь. С вами. Зандик, который сидел с блокнотом, поднял голову. — Я проанализировал, — сказал он. — Твой отец — рациональный человек. Он принимает решения на основе данных. Если данные показывают, что ты успешен здесь, он не будет переводить тебя. Значит, наша стратегия работает. — Ты говоришь об этом как о военной операции, — заметил Скарамучча. — Это и есть военная операция, — ответил Зандик. — Только вместо оружия — знания. Вместо поля боя — школа. Вместо врага — невежество и предрассудки. Мы побеждаем. — «Мы», — повторил Скарамучча. — Ты сказал «мы». — Да. Потому что это наша общая победа. Не только твоя. Ты — часть отряда. Твоя победа — наша победа. Твоя угроза — наша угроза. Мы действуем как единый организм. Скарамучча ничего не ответил, но его глаза — те самые, фиолетовые, — блестели. Феофан знал: он тронут. Просто не хочет показывать. Ноябрьские ветры продолжали дуть, но теперь они казались не такими холодными. Потому что они были вместе. Потому что они справились. Потому что они знали: что бы ни случилось дальше, они встретят это плечом к плечу.