Пока смерть не разлучит нас

Декабрь пришёл в Ли Юэ незаметно, как всегда приходит зима в этих краях — не с морозами и снегопадами, а с холодными туманами, пронизывающим ветром с моря и тем особенным, ни с чем не сравнимым ощущением приближающегося праздника. Город преображался: на улицах появились гирлянды из красных фонариков, в витринах магазинов выставляли праздничные товары, а из пекарен доносился запах имбирных пряников и корицы, который смешивался с привычным ароматом морской соли и создавал удивительную, пьянящую смесь. До Нового года оставалось чуть больше трёх недель, и весь Ли Юэ, от портовых грузчиков до богатых купцов, жил в предвкушении самого главного праздника в году. Для учеников «Небесного нефрита» декабрь был месяцем особенным. С одной стороны, приближались зимние каникулы — две недели свободы, которые можно было провести с друзьями, в тепле и уюте. С другой — конец семестра означал итоговые контрольные, и эта мысль отравляла радость предвкушения. Господин Лу, понимая состояние своих подопечных, старался не нагнетать обстановку: он повторял с ними темы спокойно, методично, без спешки, и никогда не ругал за ошибки. «Ошибка — это не провал, — говорил он. — Это возможность узнать что-то новое. Если вы ошиблись сейчас, вы запомните правильный ответ и не ошибётесь на контрольной». Но даже его спокойствие не могло полностью развеять тревогу, витавшую в воздухе. Феофан просыпался теперь в полной темноте. Рассвет наступал поздно, и первые лучи солнца пробивались сквозь занавески лишь к восьми часам. Он лежал в постели, закутавшись в одеяло до самого подбородка, и слушал, как за окном завывает ветер. В доме было холодно — тётя Линь топила камин только в гостиной, а в спальне температура опускалась до такой степени, что изо рта шёл пар. Но Феофан не жаловался. Он привык. Он вообще много к чему привык за эти годы — к холоду, к одиночеству, к равнодушию отца. Но теперь у него были друзья, и это делало даже самый холодный декабрьский день теплее. Искорка, в своей клетке, зарылась в опилки и почти не показывалась. Она не любила холод. Феофан насыпал ей зерна, сменил воду и накрыл клетку старым платком, чтобы сохранить тепло. «Скоро каникулы, — прошептал он ей. — Будем сидеть у камина, читать книги, рисовать. Ты, я и друзья. Обещаю». За завтраком тётя Линь, как всегда, суетилась. Она приготовила горячую рисовую кашу с мёдом и орехами, заварила чай с имбирём и корицей. Феофан ел медленно, наслаждаясь теплом, которое разливалось по телу от горячей еды. Он думал о предстоящем дне. Сегодня должна была быть контрольная по литературе — его любимому предмету. Он не боялся. Он знал, что подготовился хорошо. Но всё равно немного волновался — так, как всегда волнуются перед важным событием. — Маленький господин, вы сегодня какой-то бледный, — заметила тётя Линь, подливая ему чай. — Опять плохо спали? — Нормально, тётя Линь. Просто холодно. — Я затоплю камин в вашей комнате сегодня вечером, — пообещала она. — Нельзя, чтобы вы мёрзли. Ещё простудитесь. Феофан хотел сказать, что не нужно — дрова стоили дорого, и он знал, что отец не одобряет лишних трат, — но промолчал. Ему действительно хотелось тепла. Хотя бы один вечер. Дорога в школу в то утро была особенно холодной. С моря дул пронизывающий ветер, и Феофан кутался в шарф, который тётя Линь связала ему прошлой зимой. Шарф был длинным, пушистым, серого цвета — его хватало, чтобы обмотать шею трижды и ещё оставить концы свисать до пояса. Феофан любил этот шарф. Он пах домом — сушёными травами, которые тётя Линь хранила в шкафу, и ещё чем-то неуловимым, что он не мог определить. Может быть, заботой. На перекрёстке его, как всегда, ждал Зандик. Сегодня он был в тяжёлом тёмном пальто, которое явно было ему великовато — рукава свисали, закрывая пальцы, и только кончики, державшие книгу, выглядывали наружу. Феофан знал, что это пальто досталось Зандику от дяди. Оно было старым, но добротным, и Зандик носил его с тем же равнодушием к внешнему виду, с каким носил всё остальное. Ему было всё равно, как он выглядит. Ему было важно, чтобы было тепло. — Доброе утро, — сказал Феофан, подходя. — Доброе, — ответил Зандик, закрывая книгу. — Ты сегодня на четыре минуты раньше обычного. Я предполагал, что ты придёшь позже — из-за холода. — Я вышел пораньше, чтобы не опоздать. Контрольная сегодня. — По литературе. Я помню. Ты готов? — Кажется, да. Я перечитал все произведения, которые мы проходили. Даже выучил несколько стихотворений наизусть. На всякий случай. — Ты любишь стихи? — Да. Особенно те, которые мы читали с господином Лу. Они… живые. Как будто автор говорит с тобой через века. — Интересное наблюдение, — заметил Зандик. — Я не воспринимаю стихи так. Для меня это просто текст, структурированный определённым образом. Рифма, ритм, метр. Но я понимаю, что для других это может быть иначе. — А для тебя что-нибудь бывает «живым»? Ну, кроме людей? Зандик задумался. Они шли по пустынной улице, и ветер бросал им в лицо колючие снежинки — первый снег в этом году. Феофан заметил, как Зандик нахмурился, обдумывая вопрос. — Кристаллы, — сказал он наконец. — Когда я смотрю на кристаллы под микроскопом, я вижу, как они растут. Это похоже на жизнь. Медленную, невидимую глазу, но жизнь. И ещё — звёзды. Когда я смотрю на звёзды, я знаю, что многие из них уже умерли, но их свет всё ещё идёт к нам. Это тоже похоже на жизнь. На память. На то, что остаётся после. Феофан улыбнулся. Зандик, который утверждал, что не понимает поэзию, только что произнёс самую поэтичную фразу, которую он когда-либо слышал. Но он не стал говорить ему об этом. Зачем? Зандик был Зандиком. И это было прекрасно. У ворот школы их ждал Скарамучча. Он стоял, прислонившись к стволу старой сосны, и, как всегда, рисовал в своём альбоме. Но сегодня он был не один — рядом с ним стоял Каэдэ, который что-то тихо рассказывал, показывая на свой рисунок. Скарамучча слушал, и на его лице было выражение, которое Феофан редко видел — спокойное, почти умиротворённое. Они обсуждали что-то, связанное с рисованием — может быть, технику штриховки, может быть, композицию. Феофан не стал прислушиваться. Ему было просто приятно видеть их вместе. Два человека, которые когда-то были чужими, а теперь стали частью одного целого. — Доброе утро, — сказал он, подходя. — Доброе, — ответил Скарамучча, не отрываясь от рисунка. — Ты сегодня рано. Обычно ты приходишь позже. — Я хотел успеть повторить материал перед контрольной. — По литературе? Не волнуйся. Ты лучший в классе по этому предмету. После меня, разумеется. — После тебя, — улыбнулся Феофан. — Я написал новое стихотворение, — вдруг сказал Скарамучча, и его голос стал чуть тише. — О зиме. О холоде. О том, что даже в самый холодный день можно найти тепло. — Прочитаешь? — Может быть. После контрольной. Если настроение будет. — Я буду ждать. Каэдэ, стоявший рядом, улыбнулся. Он знал, что Скарамучча никогда не читает свои стихи просто так. Для этого нужен был особый момент, особое настроение. И если он обещал прочитать — значит, доверял. Прозвенел звонок, и дети направились в класс. Контрольная по литературе ждала их. Феофан сел за свою парту, достал ручку, тетрадь и приготовился. Господин Лу раздал листы с заданиями, и в классе воцарилась тишина — та особенная, напряжённая тишина, которая бывает только во время контрольных. Феофан пробежал глазами по вопросам. Первый — анализ стихотворения. Второй — сочинение на тему «Что значит быть человеком». Третий — вопросы по прочитанным произведениям. Он улыбнулся про себя. «Что значит быть человеком». Эта тема преследовала его последние недели. И теперь он мог написать об этом — о друзьях, о доме, о том, что человечность измеряется не запахом, не статусом, не деньгами, а способностью любить и быть любимым. Он начал писать. Слова лились легко, как будто сами собой. Он писал о Зандике, который учился чувствовать. О Скарамучче, который учился доверять. О Каэдэ, который снял маску. О себе, который перестал бояться. Он писал о том, что быть человеком — это не данность, а выбор. Ежедневный, ежеминутный выбор. Выбор быть добрым, даже когда это трудно. Выбор помогать, даже когда не просят. Выбор верить, даже когда кажется, что всё потеряно. Когда он закончил, урок почти подошёл к концу. Он перечитал написанное и остался доволен. Это было честно. Это было от сердца. И он знал: мама, если бы она могла это прочитать, гордилась бы им. Контрольная закончилась, и дети высыпали в коридор, обсуждая задания. Итто, как всегда, громко заявлял, что «сочинение — это ерунда, потому что нельзя написать то, что думаешь, если думаешь о битвах». Горо пытался объяснить ему, что сочинение — это не про битвы, а про чувства, но Итто только отмахивался: «Битвы — это и есть чувства! Самые сильные!» Кокоми и Чжун Ли сверяли ответы на вопросы по прочитанным произведениям. Хэйдзо и Синобу обсуждали анализ стихотворения. Аякс рассказывал, что написал про своего отца, который научил его быть сильным, и про маму, которая научила его быть добрым. Барбара тихо напевала мелодию — она всегда так делала, когда нервничала. Тома раздавал мятные леденцы — «для ясности ума». Коломбина, как всегда, загадочно улыбалась, глядя на всё это. Феофан, Зандик, Скарамучча и Каэдэ стояли у окна в конце коридора. За стеклом падал снег — первый настоящий снег в этом году. Крупные, пушистые хлопья медленно опускались на землю, укрывая школьный сад белым покрывалом. Старый дуб, на котором висел их штаб, стоял, раскинув голые ветви, и снег оседал на них, делая дерево похожим на сказочное существо. Пруд с золотыми карпами покрылся тонкой коркой льда, и рыбы, наверное, ушли на дно, в самую глубокую часть, где вода оставалась тёплой. Всё вокруг преображалось, становилось чистым, светлым, почти волшебным. — Красиво, — тихо сказал Феофан. — Как в сказке. — Снег — это замёрзшая вода, — заметил Зандик. — Кристаллы льда имеют гексагональную структуру. Каждая снежинка уникальна — не существует двух одинаковых. Это доказано научно. — Ты даже снег анализируешь, — сказал Скарамучча, но без обычного раздражения. — Я анализирую всё. Но это не мешает мне находить снег красивым. Анализ и эстетическое восприятие не исключают друг друга. — Ты находишь снег красивым? — удивился Феофан. — Да. Особенно когда он падает. Движение снежинок подчиняется законам аэродинамики, но выглядит это… гармонично. Я не могу объяснить, почему гармония вызывает у меня положительные эмоции. Но это так. Скарамучча покачал головой, но было видно, что он не злится. Он уже привык к тому, что Зандик мог находить красоту даже в математических формулах. В этом был весь Зандик — он искал порядок в хаосе, структуру в беспорядке, смысл в бессмысленном. И часто находил. — Я написал стихотворение, — вдруг сказал Скарамучча. — О снеге. О том, как он скрывает всё грязное и делает мир чистым. Хотите послушать? — Конечно, — ответил Феофан. Скарамучча достал из кармана сложенный листок бумаги. Он развернул его — листок был исписан мелким, но аккуратным почерком с зачёркнутыми строчками и пометками на полях. Видно было, что он работал над этим стихотворением долго. Скарамучча откашлялся, и его голос, обычно резкий и надменный, стал мягче. Он начал читать: «Летят снежинки с неба, словно пух, И покрывают землю белой шалью. Мир затихает, замедляет дух, И даже боль становится печалью. Печалью светлой, тихой, как зима, Которая не мучит, а врачует. Снег заметает прошлого дома, Снег обещает: „Всё пройдёт, не дуйся“. И я смотрю, как падает он с неба, На грязь и пыль, на камни и асфальт, И верю: где бы я ни был, кем бы ни был, Зима подарит новый чистый старт». Когда он закончил, в коридоре было тихо. Даже Итто, который обычно не мог молчать больше десяти секунд, замер с открытым ртом. А потом Феофан захлопал — сначала один, потом к нему присоединился Каэдэ, потом Кокоми, потом все остальные. Скарамучча стоял, растерянный, сжимая в руках листок, и явно не знал, что делать с этой неожиданной славой. — Это было прекрасно, — сказал Феофан. — Особенно про «новый чистый старт». Ты правда в это веришь? — Я учусь верить, — ответил Скарамучча. — Но после всего, что случилось за эти месяцы, я начинаю думать, что это возможно. Новый старт. Второй шанс. Не для всех, может быть. Но для тех, кто хочет измениться. — Ты изменился, — сказал Каэдэ. — Я помню тебя в детском саду. Ты был… другим. — Я был ужасным, — признался Скарамучча. — Надменным, злым, завистливым. Я считал, что весь мир против меня, и поэтому я должен быть против всего мира. Но вы показали мне, что это не так. Что мир не против. Что в нём есть место для дружбы. Для любви. Для прощения. — Ты говоришь как философ, — заметил Зандик. — Я говорю как человек, который много думал. Это разные вещи. Прозвенел звонок на следующий урок, и дети нехотя разошлись по классам. Впереди был урок математики, и Феофан, который обычно нервничал перед этим предметом, сегодня был спокоен. Стихотворение Скарамуччи всё ещё звучало у него в голове. «Зима подарит новый чистый старт». Может быть, это было правдой. Может быть, зима действительно давала шанс начать всё заново. Смыть старое, как снег смывает грязь с улиц. Оставить прошлое позади и шагнуть в будущее — с надеждой, с верой, с друзьями. После уроков, когда снег уже укрыл весь школьный двор пушистым белым ковром, Феофан, Зандик, Скарамучча и Каэдэ отправились в штаб. Подниматься по обледенелой лестнице было скользко, и Каэдэ чуть не упал, но Зандик вовремя подхватил его за руку. «Спасибо», — тихо сказал Каэдэ. «Вероятность падения была высокой, — ответил Зандик. — Я подготовился». Он всегда готовился. Ко всему. На платформе было холодно, но они расстелили старый клетчатый плед и сели, прижавшись друг к другу. Снег продолжал падать, укрывая дуб белыми шапками, и в воздухе стояла та особенная тишина, которая бывает только во время снегопада. Все звуки — шум порта, крики чаек, грохот повозок — стали приглушёнными, далёкими, как будто доносились из другого мира. Здесь, наверху, был их собственный мир. Маленький, но настоящий. — Скоро каникулы, — сказал Феофан. — Две недели. Что будете делать? — Читать, — ответил Зандик. — У меня есть список книг, которые я хочу прочитать. И ещё дядя обещал показать мне новый микроскоп в больнице. Говорит, там можно увидеть бактерии. — Бактерии? — переспросил Каэдэ. — Это которые вызывают болезни? — Не все. Есть полезные бактерии. Например, в кишечнике. Без них мы не могли бы переваривать пищу. Это симбиоз — взаимовыгодное сосуществование. Как у нас. — Ты сравнил нашу дружбу с бактериями? — уточнил Скарамучча. — Да. Это комплимент. Симбиоз — это эффективно. Скарамучча закатил глаза, но было видно, что он не злится. Он уже привык к тому, что Зандик мог найти аналогию дружбы даже в микробиологии. В этом был весь Зандик. — А ты, Каэдэ? — спросил Феофан. — Что будешь делать на каникулах? — Рисовать, — ответил тот. — Настоятельница сказала, что в храме будет рождественская ярмарка. Там нужны открытки. Я вызвался помочь. Буду рисовать ангелов, звёзды, снежинки. Это успокаивает. — Ты хорошо рисуешь, — сказал Скарамучча. — У тебя талант. — Спасибо. — Каэдэ чуть покраснел. — Я учусь. — Мы все учимся, — сказал Феофан. — Каждый день. Чему-то новому. Снег продолжал падать. Ветер стих, и теперь снежинки опускались медленно, плавно, как в замедленной съёмке. Феофан смотрел на них и думал о том, что сказал Зандик — о том, что каждая снежинка уникальна. Как и каждый человек. Как и каждая дружба. Не существовало двух одинаковых отрядов, двух одинаковых компаний, двух одинаковых связей. То, что было у них, — это было их собственное, уникальное, неповторимое. — Я хочу провести каникулы с вами, — сказал он. — Не всё время, конечно. Но хотя бы несколько дней. Мы могли бы сходить на ярмарку. Или покататься на санках. Или просто сидеть здесь, в штабе, и смотреть на снег. — Я за, — сказал Скарамучча. — Только если не будет слишком холодно. — Холод — это субъективное ощущение, — заметил Зандик. — Его можно уменьшить с помощью тёплой одежды и горячего чая. — Тогда ты принесёшь чай. — Договорились. Каэдэ улыбнулся и достал свой альбом. Он начал рисовать — быстро, уверенно, и на бумаге постепенно проступали очертания четырёх фигур на платформе старого дуба. Феофан заглянул через плечо и увидел, как Каэдэ выводит детали: вот Зандик с книгой, вот Скарамучча с альбомом, вот он сам, а вот и сам Каэдэ — без маски, с улыбкой на лице. И над ними — снег, падающий с неба, укрывающий всё белым покрывалом. — Это будет моя лучшая работа, — сказал Каэдэ. — Я назову её «Отряд». Снег продолжал падать весь следующий день, и к утру понедельника улицы Ли Юэ превратились в белоснежную сказку. Город, обычно серый и деловой, теперь сиял чистотой, и даже привычный шум порта звучал приглушённо, словно сам воздух стал плотнее от холода. Крыши домов украсились пушистыми белыми шапками, карнизы обросли сосульками, которые искрились в лучах редкого зимнего солнца, а мостовые, обычно запруженные повозками и торговцами, теперь были покрыты утоптанным снегом, который приятно хрустел под ногами. Дети, шедшие в школу, то и дело наклонялись, чтобы слепить снежок и запустить им в товарища, и воздух звенел от смеха и радостных криков. Зима, несмотря на холод, принесла с собой какое-то особенное, детское счастье — то самое, которое заставляет забыть о контрольных, о домашних заданиях, о всех тревогах и просто жить настоящим моментом. Феофан шёл в школу и улыбался. Ему нравилось, как снег хрустит под ногами. Нравилось, как солнечные лучи играют на ледяных узорах, разрисовавших окна домов. Нравилось, что Итто, бегущий впереди, то и дело поскальзывался и падал в сугроб, а Горо, как всегда, помогал ему подняться и отряхивал снег с его пальто. Нравилось, что Кокоми и Чжун Ли шли рядом и обсуждали какую-то древнюю легенду о Снежной Королеве. Нравилось, что Аякс, который вырос в краю вечных снегов, смотрел на всеобщую радость с лёгким снисхождением — «вы бы видели, какие у нас сугробы, вот это да, а это так, пыль». Нравилось всё. На перекрёстке его ждал Зандик. Сегодня он был в том же тяжёлом пальто, но теперь к нему добавился шарф — длинный, тёмно-зелёный, явно связанный кем-то неумелой, но заботливой рукой. Феофан заметил этот шарф ещё издалека и улыбнулся. Он знал, что дядя Зандика, при всей своей занятости в больнице, находит время на такие мелочи. Может быть, это была его форма любви — так же, как тётя Линь выражала свою любовь через еду и заботу, дядя Карим выражал свою через тёплые вещи и книги. — Доброе утро, — сказал Феофан, подходя. — Доброе, — ответил Зандик. — Сегодня температура опустилась до минус трёх. Это ниже среднего для Ли Юэ. Я рекомендую не снимать перчатки. — Ты измерил температуру? — Разумеется. Я всегда измеряю температуру перед выходом. Это помогает правильно подобрать одежду. — Ты подбираешь одежду по температуре? — Да. При минус трёх необходим шарф, перчатки и тёплые носки. Я также рекомендую шапку, но сам её не ношу — у меня достаточно густые волосы, они сохраняют тепло. Феофан покачал головой, но без осуждения. Зандик был Зандиком, и он любил его именно таким. У ворот школы их ждали Скарамучча и Каэдэ. Они стояли под старой сосной, чьи ветви согнулись под тяжестью снега, и о чём-то тихо беседовали. Скарамучча держал в руках термос — Феофан узнал его, это был тот самый термос, который Каэдэ приносил из приюта, с травяным чаем. Значит, Скарамучча наконец принял заботу Каэдэ. Это было хорошим знаком. — Доброе утро, — сказал Феофан. — Доброе, — ответил Скарамучча. — Холодно. У меня замёрзли пальцы. Я не могу рисовать. — Поэтому ты пьёшь чай? — Да. Каэдэ сказал, что это помогает. И действительно помогает. — Он сделал глоток и протянул термос Феофану. — Хочешь? Феофан взял термос и сделал глоток. Чай был горячим, с привкусом мяты и мелиссы. Он действительно согревал. — Вкусно, — сказал он. — Спасибо. — Это не я, — ответил Скарамучча. — Это Каэдэ. Он теперь наш главный по чаю. — Я научился у настоятельницы, — сказал Каэдэ. — Она говорит, что чай — это лекарство. От холода, от грусти, от одиночества. — От одиночества? — переспросил Феофан. — Да. Когда пьёшь чай с кем-то, ты уже не один. Даже если вы молчите. Чай соединяет. Зандик, который слушал этот разговор, достал блокнот и что-то записал. — «Чай соединяет», — прочитал он вслух. — Интересное утверждение. Я проверю его эмпирически. — Как ты проверишь, соединяет ли чай? — удивился Скарамучча. — Буду пить чай с вами и фиксировать изменения в уровне социальной близости. Это потребует времени, но я готов. — Ты готов пить чай с нами ради эксперимента? — Я готов пить чай с вами. Эксперимент — это дополнительный стимул. Скарамучча закатил глаза, но Феофан видел: он тронут. Зандик, который никогда не делал ничего просто так, был готов тратить время на чаепития с друзьями. Это было больше, чем просто эксперимент. Это было признание. Признание того, что они важны для него. Первый урок в тот день был особенным. Господин Лу, войдя в класс, объявил, что сегодня они будут не просто читать, а писать. Писать письма. — Письма? — переспросил Итто. — Кому? Я не знаю, кому писать! — Письма себе, — ответил господин Лу. — Но не сегодняшним. А тем, кем вы будете через пять лет. Представьте, что вы уже выросли. Что вы учитесь в старшей школе. Что вы стали старше, умнее, сильнее. Что бы вы сказали себе сегодняшним? Что бы посоветовали? О чём предупредили? По классу прокатился заинтересованный гул. Писать письма в будущее — это было что-то новое, необычное, захватывающее. Дети зашушукались, обсуждая, кто что напишет. Итто громко заявил, что напишет себе «не забывать тренироваться, а то станешь слабаком». Горо сказал, что напишет «быть терпеливее с друзьями, даже если они иногда бесят». Кокоми — что напишет «продолжать читать, потому что знания — это сила». Чжун Ли — «изучать историю, потому что без прошлого нет будущего». Хэйдзо — «никогда не прекращать расследования». Синобу — «соблюдать законы, но не забывать о справедливости». Феофан взял лист бумаги и задумался. Что бы он сказал себе тринадцатилетнему — тому, кем он станет через пять лет? Он представил себя в старшей школе: выше, сильнее, увереннее. Представил, что Зандик всё ещё рядом. Что Скарамучча всё ещё пишет стихи. Что Каэдэ, может быть, уже вернулся из Фонтейна. Что отряд всё ещё существует. «Дорогой я, — начал он писать. — Я не знаю, каким ты станешь. Может быть, ты будешь совсем другим. Может быть, ты забудешь то, что я знаю сейчас. Но я хочу напомнить тебе: ты не один. У тебя есть друзья. Зандик, Скарамучча, Каэдэ. Кокоми, Чжун Ли, Хэйдзо, Синобу, Итто, Горо, Аякс, Тома, Барбара, Коломбина. Они — твоя семья. Не забывай о них. Не отдаляйся от них. Даже если жизнь будет трудной. Даже если вам придётся расстаться. Помни: они — часть тебя. И ты — часть их. Береги это». Он остановился и перечитал написанное. Слова казались слишком простыми, слишком наивными. Но они были искренними. А искренность — это то, что нельзя подделать. Зандик, сидевший рядом, уже закончил своё письмо. Оно было коротким — всего несколько строк, написанных его мелким, точным почерком. Феофан не стал заглядывать, но Зандик сам повернул лист так, чтобы ему было видно. «Я пишу тебе, чтобы напомнить: эмоции — это не слабость. Друзья — это не отвлечение от работы. Любовь — это не помеха исследованиям. Я знаю, что ты, возможно, забыл это. Но я, сегодняшний, помню. И я хочу, чтобы ты помнил тоже». Феофан прочитал и почувствовал, как к глазам подступают слёзы. Зандик написал это. Зандик, который всегда считал эмоции слабостью, а дружбу — отвлечением. Он изменился. Он действительно изменился. Скарамучча, сидевший с другой стороны, тоже показал своё письмо. Оно было написано стихами — конечно, стихами, как иначе. «Ты, кто прочтёт через пять лет, Не забывай, что ты — поэт. Не забывай, что ты любим, Что ты не стал навек чужим. Что рядом те, кто верит в нас, Кто не предаст в последний час. Держись за них — и не падёшь, И свет во тьме всегда найдёшь». Феофан улыбнулся. Скарамучча, который когда-то утверждал, что друзья — это обуза, теперь писал стихи о том, как важно держаться за них. Это был прогресс. Огромный прогресс. Каэдэ, сидевший через проход, писал дольше всех. Его лицо было сосредоточенным, а рука двигалась медленно, как будто каждое слово давалось ему с трудом. Наконец он закончил и, заметив взгляд Феофана, показал листок. «Я не знаю, где я буду через пять лет. Может быть, в Фонтейне. Может быть, здесь. Может быть, где-то ещё. Но где бы я ни был, я хочу, чтобы ты помнил: ты снял маску. Ты перестал бояться. Ты нашёл друзей, которые приняли тебя таким, какой ты есть. Не теряй этого. Не прячься снова. Мир не всегда добр, но в нём есть доброта. Я видел её. Я чувствовал её. Она существует. И она стоит того, чтобы ради неё жить». Господин Лу собрал письма в большую коробку, которую запечатал сургучной печатью. — Я сохраню эту коробку, — сказал он. — И через пять лет, когда вы будете заканчивать седьмой класс, мы откроем её вместе. Вы прочитаете свои письма и увидите, какими вы были. И, может быть, улыбнётесь. Или заплачете. Но главное — вы вспомните. Вспомните этот день, этот снег за окном, этот класс. Вспомните себя. Феофан слушал его и чувствовал, как внутри разливается тепло. Через пять лет они снова соберутся здесь — уже подростками, уже почти взрослыми. И прочитают эти письма. И, может быть, улыбнутся своей детской наивности. Но он надеялся, что слова, написанные сегодня, не потеряют своей силы. Что они будут напоминанием — о дружбе, о верности, о том, что действительно важно. После уроков они снова собрались в штабе. Снегопад прекратился, и небо расчистилось, открывая россыпь звёзд — ярких, холодных, мерцающих в вышине. Луна, почти полная, заливала сад серебристым светом, и снег искрился так, будто кто-то рассыпал по нему алмазную крошку. Было холодно, но они закутались в пледы, принесённые из дома, и сидели, прижавшись друг к другу, глядя на звёзды. — Знаете, — сказал Феофан, — я думаю о том, что мы написали. О письмах. О будущем. Через пять лет мы будем уже большими. Может быть, мы изменимся. Может быть, мы даже не будем помнить этот день. Но я хочу верить, что мы останемся вместе. Что бы ни случилось. — Вероятность того, что мы останемся друзьями через пять лет, составляет примерно восемьдесят семь процентов, — сказал Зандик. — Но с каждым годом, проведённым вместе, эта вероятность растёт. Это статистика. — Ты посчитал? — спросил Скарамучча. — Разумеется. Я считаю всё. — А что с оставшимися тринадцатью процентами? — Оставлены на непредвиденные обстоятельства. Но я уверен, что мы справимся. Феофан улыбнулся. Зандик был прав. Они справятся. Потому что они были вместе. Последняя неделя перед каникулами выдалась особенно напряжённой. Итоговые контрольные шли одна за другой, и дети, уставшие от бесконечной зубрёжки, считали дни до свободы. Даже самые стойкие — Зандик, который никогда не жаловался на усталость, и Кокоми, которая могла читать учебники сутки напролёт, — выглядели измотанными. Что уж говорить об Итто, который на каждом уроке засыпал, уронив голову на парту, и Горо приходилось его будить. Господин Лу, понимая состояние класса, снизил требования: домашние задания стали меньше, а на уроках он чаще рассказывал интересные истории, не связанные с программой. «Сейчас важно не перегрузить вас, — говорил он. — Знания придут, если дать им время улечься. А сейчас — отдыхайте. Хотя бы мысленно». Феофан старался держаться. Он знал, что подготовился хорошо: Зандик помог с математикой, Скарамучча — с литературой, Каэдэ — с естествознанием (он, оказывается, прекрасно разбирался в ботанике благодаря книгам, которые читал в приюте). Но всё равно каждый экзамен был испытанием. Каждый раз, когда господин Лу или Альбедо клали перед ним лист с заданиями, сердце начинало биться быстрее, а ладони становились влажными. Он боялся не столько самих вопросов — он знал ответы, — сколько возможности ошибиться. Ошибка казалась ему чем-то непоправимым, катастрофой, которая перечеркнёт все его старания. И хотя господин Лу много раз повторял, что ошибки — это часть обучения, Феофан всё равно не мог избавиться от этого страха. Он был родом из детства, из тех времён, когда отец ругал его за каждую помарку в тетради. Но рядом были друзья. И это помогало. В четверг, после особенно трудной контрольной по математике, они сидели в столовой. Обед был праздничным — повара, зная, что дети устали, приготовили их любимые блюда: рисовые шарики с кунжутом, сладкий суп из батата, компот из сухофруктов. Феофан ел медленно, чувствуя, как напряжение последних дней постепенно отпускает. За столом было шумно: Итто, как всегда, рассказывал о своих подвигах, Горо его поправлял, Аякс добавлял комментарии из жизни Снежной. Кокоми и Чжун Ли обсуждали какую-то древнюю рукопись, которую Чжун Ли принёс из дома. Хэйдзо и Синобу играли в шахматы прямо на подносе. Тома раздавал конфеты — сегодня это были шоколадные трюфели, привезённые его отцом из Фонтейна. Барбара тихо напевала мелодию, разучивая новую песню к празднику. Коломбина, как всегда, сидела в углу и загадочно улыбалась. — Ещё два дня, — сказал Скарамучча, помешивая ложкой суп. — И мы свободны. — Свобода — это отсутствие обязательств, — заметил Зандик. — Но даже на каникулах у нас будут обязательства. Например, есть, спать и проводить время с друзьями. Это тоже обязательства. — Ты даже отдых превращаешь в расписание? — Расписание помогает оптимизировать отдых. Если у тебя есть план, ты успеваешь больше. В том числе — больше отдыхать. — Парадокс, — сказал Скарамучча. — Но в твоём исполнении он звучит логично. — Потому что это логично. Каэдэ, сидевший рядом, вдруг сказал: — Я получил письмо. Из Фонтейна. Все замерли. Даже Итто, который обычно не замечал перемены настроения за столом, замолчал. Феофан отложил ложку и посмотрел на Каэдэ. Тот выглядел спокойным, но пальцы его, сжимавшие кружку с компотом, чуть дрожали. — Что они пишут? — спросил Феофан. — Программа, в которую меня приглашали, закрывается. — Каэдэ сделал паузу. — Они не набрали достаточно учеников. Поэтому перевод отменяется. Я остаюсь здесь. За столом повисла тишина. А потом Итто закричал на всю столовую: «Ура! Каэдэ остаётся!» — и запустил в воздух салфетку. Горо попытался его утихомирить, но безуспешно. Аякс хлопнул Каэдэ по плечу с такой силой, что тот чуть не подавился компотом. Кокоми и Чжун Ли обменялись улыбками. Хэйдзо сделал пометку в блокноте: «Дело о переводе закрыто». Синобу сказала: «Это справедливо». Тома полез в карман за дополнительной порцией трюфелей. Барбара запела радостную мелодию. Феофан смотрел на Каэдэ и чувствовал, как внутри разливается тепло. Каэдэ оставался. Их четвёрка оставалась вместе. Это был, пожалуй, лучший подарок к Новому году. — Ты рад? — спросил он. — Да, — ответил Каэдэ. — Очень. Я боялся, что если уеду, то потеряю вас. А теперь… теперь я знаю, что это мой дом. Здесь. С вами. — Мы всегда это знали, — сказал Скарамучча. — Ты просто наконец-то поверил. — Да. Поверил. Зандик, который до этого молчал, достал блокнот и что-то записал. — Я обновляю прогноз, — сказал он. — Вероятность того, что наш отряд останется вместе, повысилась до девяноста трёх процентов. Это хороший показатель. — А что с оставшимися семью? — спросил Каэдэ. — Оставлены на непредвиденные обстоятельства. Но с каждым днём вероятность растёт. В тот вечер они снова собрались в штабе. Снег, выпавший накануне, уже начал подтаивать, но на ветвях дуба ещё лежали белые шапки. Платформа была холодной, но они закутались в пледы и сидели, прижавшись друг к другу, глядя на закат. Небо окрасилось в розовые и золотые тона, и снег на ветвях казался розовым. Было тихо и спокойно. — Я думаю о том, как всё изменилось, — сказал Феофан. — Ещё год назад Каэдэ носил маску. Скарамучча был надменным и злым. Зандик не умел выражать чувства. А я… я боялся всего. А теперь — посмотрите на нас. — Мы изменились, — сказал Скарамучча. — Но не потеряли себя. Мы стали лучше. Сильнее. Ближе. — Это называется рост, — заметил Зандик. — Биологический, психологический, социальный. Мы растем. И это хорошо. — Ты даже рост анализируешь, — улыбнулся Каэдэ. — Я анализирую всё, что имеет значение. А вы имеете значение. Феофан взял его за руку. Зандик не отдёрнул руку. Скарамучча взял за руку Каэдэ. И они сидели так — четверо друзей, связанных невидимыми нитями, — и смотрели, как солнце опускается за горизонт. Завтра был последний учебный день перед каникулами. А потом — две недели свободы, праздников, радости. И они встретят их вместе. Последний учебный день перед каникулами наступил внезапно — как всегда наступают долгожданные события, которых ждёшь с таким нетерпением, что само ожидание становится частью реальности. Утром Феофан проснулся с ощущением, что сегодня случится что-то важное. Не просто окончание семестра, не просто прощание с уроками на две недели — а что-то большее. Что-то, что он пока не мог выразить словами, но чувствовал всем своим существом. Может быть, дело было в том, что этот год — второй класс — подходил к середине, и они все становились старше. Может быть — в том, что Каэдэ оставался с ними, и это было как подарок судьбы. А может быть — в том, что декабрьское солнце, выглянувшее из-за туч, светило особенно ярко, словно обещая: всё будет хорошо. Он оделся особенно тщательно. Форма была выглажена, ботинки начищены, галстук завязан с третьей попытки. Искорка, которая уже привыкла к его утреннему ритуалу, бегала по клетке и пищала, требуя внимания. Феофан насыпал ей зерна, сменил воду, погладил по спинке. — Сегодня последний день, — сказал он ей. — А потом каникулы. Целых две недели. Мы будем сидеть у камина, читать книги, рисовать. Ты, я и друзья. Обещаю. Искорка, как всегда, не ответила, но её светящиеся глаза смотрели на него с пониманием. За завтраком тётя Линь, которая знала, что сегодня особенный день, приготовила праздничный завтрак: рисовые шарики с кунжутом, яичницу с помидорами, свежие булочки с корицей. На столе стояла маленькая вазочка с веткой остролиста — тётя Линь где-то раздобыла её и теперь гордилась своим умением создавать уют. — Маленький господин, вы сегодня сияете, — заметила она. — Как будто уже начались каникулы. — Они начнутся сегодня, — ответил Феофан. — После уроков. — И чем планируете заняться? — Всем. Гулять, читать, рисовать. Проводить время с друзьями. Просто быть счастливым. — Это самый лучший план, — улыбнулась тётя Линь. — Счастье не нужно планировать. Оно приходит само. На перекрёстке его ждал Зандик. Сегодня он был без книги — это становилось традицией в особенные дни. Вместо книги он держал в руках небольшой свёрток, перевязанный серебристой лентой. Феофан удивлённо посмотрел на него. — Это подарок, — сказал Зандик, протягивая свёрток. — К Новому году. Я знаю, что ещё рано, но я не уверен, увидимся ли мы до праздника. Поэтому дарю сейчас. — Ты сделал мне подарок? — Феофан взял свёрток, и его руки чуть дрожали. Зандик никогда раньше не дарил ему подарков — по крайней мере, не в материальной форме. Его подарками были помощь с уроками, защита от обидчиков, тихое присутствие рядом. Но теперь — настоящий, завёрнутый в бумагу подарок. — Да. Я долго думал, что тебе подарить. Ты не нуждаешься в практичных вещах — у тебя всё есть. Поэтому я сделал то, что не имеет практической ценности, но, возможно, имеет ценность эмоциональную. Феофан развернул бумагу. Внутри лежала небольшая рамка, а в ней — рисунок. Это был портрет: Феофан, сидящий на платформе их штаба, смотрящий на закат. Рисунок был выполнен карандашом, с удивительной точностью и вниманием к деталям. Каждая чёрточка лица, каждая складка одежды, каждый листок на дубе были прорисованы с той тщательностью, которая была свойственна только Зандику. — Ты нарисовал меня? — прошептал Феофан. — Да. Я не очень хорошо рисую — это не мой навык. Но я практиковался несколько недель. Хотел, чтобы получилось похоже. Это ты. Таким, каким я тебя вижу. — Каким ты меня видишь? — Спокойным. Светлым. Смотрящим в будущее. — Зандик помолчал. — Ты — моя константа. Я уже говорил это. Но теперь у тебя есть визуальное подтверждение. Феофан прижал рамку к груди. Слёзы наворачивались на глаза, но это были хорошие слёзы. Слёзы благодарности. Слёзы счастья. — Спасибо, — прошептал он. — Это лучший подарок в моей жизни. — Это просто рисунок, — ответил Зандик. — Но я рад, что тебе нравится. У ворот школы их ждали Скарамучча и Каэдэ. Они тоже держали в руках свёртки — значит, Зандик был не единственным, кто решил сделать подарки заранее. Скарамучча протянул Феофану конверт. — Это стихотворение, — сказал он. — Я написал его для тебя. Не показывай никому. Только тебе. Феофан открыл конверт и прочитал. Стихотворение было коротким, но пронзительным — о дружбе, о свете, о том, что даже в самой тёмной ночи есть звёзды. Последние строки гласили: «Ты — свет, который не погаснет, / Пока мы помним, кто мы есть. / Ты — дом, в котором не угаснет / Огонь, дарующий нам весть». Феофан дочитал и посмотрел на Скарамуччу. Тот стоял, отвернувшись, делая вид, что разглядывает снег на ветвях. — Это прекрасно, — сказал Феофан. — Спасибо. — Это просто слова, — ответил Скарамучча. — Но я рад, что они тебе понравились. Каэдэ протянул свой подарок. Это был рисунок — тот самый, который он начал рисовать несколько дней назад. Четыре фигуры на платформе старого дуба, под снегопадом. «Отряд», — гласила надпись внизу. — Я дарю его вам всем, — сказал Каэдэ. — Потому что вы — мой отряд. Моя семья. Феофан посмотрел на рисунок, на портрет от Зандика, на стихотворение от Скарамуччи. И вдруг понял, что ему нечего подарить в ответ. Он не рисовал так хорошо, как Каэдэ. Не писал стихов, как Скарамучча. Не обладал терпением Зандика, чтобы практиковаться неделями. — У меня нет подарков для вас, — сказал он, опуская голову. — Я не подумал. — Твой подарок — это ты, — ответил Зандик. — Ты — наша константа. Этого достаточно. — Этого больше, чем достаточно, — добавил Скарамучча. — Ты даришь нам себя каждый день, — сказал Каэдэ. — Это лучший подарок. Феофан почувствовал, как слёзы всё-таки потекли по щекам. Но он не стыдился их. Потому что это были слёзы счастья. Последний урок в том семестре был посвящён не учёбе, а прощанию. Господин Лу, войдя в класс, не стал доставать учебники. Вместо этого он сел на край своего стола — что было ему несвойственно — и оглядел притихших учеников. — Вот и закончился первый семестр второго класса, — сказал он. — Я знаю, что вы устали. Знаю, что вы ждали этих каникул. Но я хочу, чтобы вы запомнили этот момент. Не оценки, не контрольные, не домашние задания. А это чувство — чувство завершения, чувство достижения. Вы прошли через испытания. Вы справились. И теперь вы заслужили отдых. Он помолчал, подбирая слова. — Я горжусь каждым из вас. Вы растёте не только умственно, но и душевно. Вы становитесь добрее, мудрее, сильнее. Вы учитесь дружить, прощать, поддерживать. Это важнее любых оценок. Помните об этом. Итто, который сидел на первой парте, вдруг встал и сказал: — Господин Лу, вы лучший учитель в мире! Мы вас любим! — Поддерживаю, — сказал Аякс. — В Снежной учителя не такие. Там все строгие и кричат. А вы — нет. — Спасибо, — растроганно ответил господин Лу. — Я тоже вас люблю. Всех. Даже тех, кто иногда срывает уроки. Итто сделал вид, что не понял намёка. После уроков, когда дети высыпали из школы, их встретил снегопад — лёгкий, пушистый, почти невесомый. Снежинки кружились в воздухе, танцуя свой бесконечный танец, и оседали на волосах, на ресницах, на протянутых ладонях. Феофан стоял на ступеньках школы и смотрел, как его друзья разбегаются по домам — кто-то с радостными криками, кто-то с тихой улыбкой. Каникулы начались. — Мы встретимся завтра? — спросил он, обращаясь к Зандику, Скарамучче и Каэдэ. — Разумеется, — ответил Зандик. — Я проанализировал расписание. Завтра утром я свободен. — Я тоже, — сказал Скарамучча. — Отец уехал. Дом пустой. Я лучше буду с вами. — Я тоже приду, — сказал Каэдэ. — Настоятельница отпустила меня на все каникулы. Говорит, что я заслужил отдых. Феофан улыбнулся. Все четверо были свободны. Все четверо были вместе. Что может быть лучше? Они разошлись по домам, но ненадолго — всего на одну ночь. Завтра начнутся каникулы. Завтра они снова соберутся в штабе, будут пить чай, рассказывать истории, смотреть на снег. Завтра они будут счастливы. А сегодня — сегодня был просто хороший день. Последний учебный день перед каникулами. День, когда Зандик подарил портрет, Скарамучча — стихи, а Каэдэ — рисунок отряда. День, когда господин Лу сказал, что гордится ими. День, когда снег падал с неба, укрывая город белым покрывалом. День, который Феофан запомнит навсегда.