Пока смерть не разлучит нас

Апрель в Ли Юэ всегда был месяцем дождей. Не таких, как зимние — холодных, пронизывающих, заставляющих кутаться в плащи и проклинать погоду. Нет, апрельские дожди были другими: тёплыми, почти ласковыми, они пахли мокрой землёй и распускающимися цветами, и после каждого такого дождя мир становился чуточку зеленее. Сад вокруг старого дуба, где висел их штаб, покрылся свежей травой, на клумбах проклюнулись тюльпаны, а на деревьях появились первые, ещё клейкие листочки. Птицы, вернувшиеся с юга, пели с утра до вечера, и их гомон был таким громким, что иногда заглушал даже звонок на урок. Феофан любил апрель. В этом месяце было что-то особенное — какое-то обещание, предвкушение. Обещание того, что скоро наступит лето, что впереди каникулы, что всё самое хорошее ещё впереди. Он просыпался теперь раньше — солнце вставало всё раньше, и его лучи, пробиваясь сквозь занавески, будили его ещё до того, как Искорка начинала возиться в клетке. Он лежал несколько минут, слушая птиц за окном, и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё вчера, кажется, они были первоклассниками, маленькими и испуганными. А теперь — почти третьеклассники. Почти взрослые. После мюзикла, который прошёл с таким успехом, в классе установилась какая-то особенная атмосфера. Все стали чуточку ближе друг другу — даже те, кто раньше держался особняком. Линь Мэй, которая когда-то обидела Каэдэ, сама подошла к нему после спектакля и сказала, что декорации были прекрасны. Каэдэ, помедлив, кивнул. Это было маленькое перемирие, но оно было важно. Феофан смотрел на них и думал, что мир действительно меняется. Медленно, незаметно, но меняется. И они меняются вместе с ним. В середине апреля господин Лу объявил, что скоро начнутся итоговые контрольные. Эта новость была встречена дружным стоном — никто не хотел думать об экзаменах, когда за окном пели птицы и светило солнце. Но господин Лу был непреклонен. — До конца учебного года осталось чуть больше месяца, — сказал он. — Это время пролетит быстро. И я хочу, чтобы вы встретили каникулы с чувством выполненного долга. Поэтому — никаких поблажек. Готовьтесь. И они готовились. Каждый день после уроков Феофан, Зандик, Скарамучча и Каэдэ собирались в штабе и занимались. Зандик, как всегда, помогал с математикой и естествознанием, терпеливо объясняя каждую тему. Скарамучча, который неожиданно для всех стал одним из лучших по литературе, помогал с чтением и сочинениями. Каэдэ, который хорошо разбирался в ботанике, объяснял темы по природоведению. А Феофан... Феофан просто был рядом. Подбадривал. Приносил чай. Следил, чтобы никто не переутомлялся. Однажды вечером, когда они сидели над особо сложной задачей по математике (Зандик утверждал, что она «элементарная», но никто, кроме него, так не считал), Скарамучча вдруг отложил карандаш и сказал: — Знаете, о чём я думаю? О том, что будет дальше. После школы. После академии. Через много лет. Мы всё ещё будем вместе? — Я рассчитал вероятность, — ответил Зандик. — Сейчас она составляет девяносто четыре процента. С каждым годом она растёт. — Ты опять со своими расчётами. А если серьёзно? — А если серьёзно — я не знаю, — признался Зандик, и это было так неожиданно, что все замолчали. Зандик, который всегда всё знал, признался в незнании. — Я не знаю, что будет через десять лет. Не знаю, куда нас заведёт жизнь. Но я знаю, что я хочу, чтобы мы были вместе. И я буду делать для этого всё, что в моих силах. — Это звучит как клятва, — тихо сказал Каэдэ. — Это и есть клятва. Я не умею говорить красиво. Но я умею держать слово. Я обещаю: что бы ни случилось, я не брошу вас. Никогда. В штабе повисла тишина. Слова Зандика повисли в воздухе, как что-то осязаемое. Как будто он только что скрепил их дружбу невидимой печатью. — Я тоже обещаю, — сказал Феофан. — Что бы ни случилось, я буду с вами. Всегда. — И я, — сказал Скарамучча. — Хотя это иррационально и, наверное, глупо. Но я обещаю. — И я, — сказал Каэдэ. — Я, наверное, самый слабый из нас. Но я обещаю. Они посмотрели друг на друга. Четыре пары глаз — сиреневые, тёмные, фиолетовые, серые. Четыре сердца, бьющихся в унисон. Четыре жизни, сплетённые в одну. — Значит, решено, — сказал Феофан. — Мы — отряд. И мы всегда будем вместе. Апрельские дожди продолжали шуметь за окном. Но здесь, на платформе старого дуба, было тепло и сухо. Потому что они были вместе. И вместе они могли всё. Контрольные, которых все так боялись, прошли на удивление спокойно. Может быть, дело было в том, что они хорошо подготовились. А может быть — в том, что теперь они знали: оценки — это не главное. Главное — то, что они есть друг у друга. Феофан сдал всё на «хорошо» и «отлично», и даже математика, которая обычно давалась ему с трудом, не подвела. Зандик, разумеется, получил высшие баллы по всем предметам. Скарамучча блестяще написал сочинение и получил «отлично» по литературе. Каэдэ, который раньше панически боялся контрольных, справился со всеми и даже получил похвалу от господина Лу. После последней контрольной, когда они вышли из класса, Итто громко закричал на весь коридор: «Мы свободны! Почти! Ещё месяц — и каникулы!» Горо попытался его утихомирить, но безуспешно. Аякс подхватил клич, и скоро весь класс скандировал: «Ка-ни-ку-лы! Ка-ни-ку-лы!» Господин Лу, проходивший мимо, только покачал головой и улыбнулся. Вечером они собрались в штабе. Апрельское солнце садилось поздно, и небо было окрашено в нежные розовые и персиковые тона. Пахло сиренью — кусты у забора наконец зацвели. Ветер был тёплым и ласковым, совсем как летом. Феофан сидел на платформе, свесив ноги, и думал о том, что этот год — второй класс — был, возможно, самым важным в его жизни. Он многому научился. Он нашёл друзей. Он стал собой. — О чём ты думаешь? — спросил Зандик, садясь рядом. — О том, как всё изменилось. О том, что я счастлив. — Я тоже. Хотя счастье — это субъективное ощущение, и его трудно измерить. Но я определённо чувствую что-то, что можно классифицировать как счастье. — Ты даже счастье классифицируешь. — Разумеется. Я всё классифицирую. Но это не мешает мне его испытывать. Феофан взял его за руку. Зандик не отдёрнул руку. Они сидели так, глядя на закат, и молчали.