Office

      Чонгук и Тэхен были женаты уже несколько лет. Их история началась там, где случаются самые красивые сны: на крыше старого дома в Париже. Весь город мерцал внизу огнями, а над ними, смешиваясь с ароматом ужина и воска, витало обещание вечности. Свадьба была грандиозной — шумной, светлой, размашистой, как душа Тэхена, и такой же основательной, как характер Чонгука. Огромный зал, сотни гостей, музыка, которая не смолкала до самого утра, смех и слёзы счастья.       Но годы расставили всё по своим местам. Идиллия разбивалась о гранит реальности: быть генеральным директором крупной компании оказалось не просто работой, а жизнью, которая требовала Чонгука целиком, без остатка. Он возвращался домой, когда Тэхен уже спал, и уезжал затемно, иногда лишь по остывшей постели догадываясь о том, что муж был рядом.       В тот вечер Чонгук, даже не подняв глаз от вороха контрактов, набрал знакомый номер.       — Прости, Тэ, — голос его был глухим и усталым. — Сегодня не приеду. Горят сроки, дел невпроворот.       В трубке повисла та тишина, которая страшнее любого крика. А потом Тэхена прорвало.       — Ты хоть иногда дома будешь ночевать? — голос Ким дрожал и набирал высоту, переходя на ледяной, почти отчаянный крик. — Или мне поставить твою фотографию на подушку, чтобы не забыть, как ты выглядишь?       — Тэхен, у меня много дел, — Чонгук устало потёр переносицу, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Он не хотел ссоры. У него не было на неё сил. — У меня отчётность, потом встреча       Короткие гудки стали ответом. Чонгук сбросил трубку, возвращаясь к цифрам, даже не понимая, какой ураган запустил одним этим движением.       Тэхен смотрел на потухший экран телефона несколько секунд. В груди клокотало. Обида, злость, боль и что-то ещё, очень похожее на боевой азарт.       — Так просто, Чон Чонгук, это тебе с рук не сойдёт, — прошептал он в пустоту, и уголки его губ тронула та самая опасная улыбка, из-за которой младший когда-то и влюбился в него без памяти.       Ровно через час гранитный швейцар в холле штаб-квартиры не успел и глазом моргнуть, как мимо него пронёсся муж генерального директора. Тэхен не шёл – он летел. Он не стучался – он распахивал двери.       Дверь в кабинет Чонгука с грохотом ударилась о стену.       Чонгук вздрогнул, черкнув ручкой по отчёту, и поднял голову. На пороге, слегка запыхавшийся, с растрёпанными волосами и пылающими глазами, стоял его муж. В дорогом пальто, накинутом поверх домашнего свитера, со снежинками, тающими на щеках и ресницах.       — Тэхен? — только и выдохнул Чонгук. Глаза его расширились.       — Тихо, — Ким шагнул внутрь и захлопнул за собой дверь. — Ты хотел дел, Чонгук? — голос его был обманчиво мягким, как шёлк, натянутый перед выстрелом. — Будет тебе дело. Гораздо важнее всех твоих контрактов.       И в ту секунду, когда между ними оставался всего шаг, а количество градусов в комнате, казалось, достигло точки кипения, огромный начальственный кабинет перестал существовать. Остались только двое: тот, кто слишком долго убегал в работу, и тот, кто слишком долго ждал у пустого порога.       Тэхен обошел массивный стол и одним резким, но выверенным движением притянул Чонгука за галстук к себе. Между их лицами оставалось меньше пяти сантиметров, дыхание смешалось, и младший почувствовал исходящий от мужа жар.       — Если скажешь хоть слово, — голос Тэхена понизился до опасного, вязкого шёпота, — я выебу тебя на твоём же столе. Прямо здесь. Прямо сейчас.       В его глазах не было ни тени сомнения или игры. Ким не шутил.       — Тэ, успоко... — начал было Чонгук, поднимая ладони в примирительном жесте, но не успел договорить.       Сильные руки развернули его, и через мгновение он уже лежал животом на холодной полированной столешнице, среди разлетевшихся в стороны документов и контрактов.       Тэхен действовал без лишних движений. Ремень – глухой звон пряжки. Пуговица – щелчок. Ткань брюк скользнула вниз, открывая бледную кожу свету настольной лампы.       — Ким, мы в офисе, — голос Чона был напряжённым, срывающимся на хрип, но он не сопротивлялся. Не отодвинулся. Не остановил.       — Заткнись, — старший звонко шлёпнул его по ягодице, сначала через ткань трусов, но в ту же секунду исчезло и последнее препятствие. — Будь тише.       — Прекрати, сей... — попытался возразить младший, но слова застряли в горле.       Два чужих пальца – длинных, прохладных и уверенных оказались у него во рту.       — Соси и молчи, — велел Тэхен, и в этом приказе не было жестокости, только абсолютная, выжженная одиночеством власть.       Чонгук подчинился. Сделал так, как велел муж. Язык скользнул по пальцам, принимая их, покоряясь без боя, потому что где-то глубоко внутри он ждал этого сам. Ждал, когда Тэхен перестанет быть терпеливым супругом на пустом пороге и станет тем, кто напомнит ему, кому на самом деле принадлежит его тело и его время.       Тэхен, наконец, высвободил свой уже набухший, горячий член. Не торопясь, с почти болезненной нежностью жестокости, он начал дразнить младшего, входя только головкой раз, другой, третий. Этого касания оказалось достаточно, чтобы с Чонгука вмиг слетела маска серьёзного генерального директора, лопнула броня негодования, обнажая под собой лишь желание и ту самую жалобную, отчаянную нежность, которую он прятал от всех, но никогда от Тэхена.       По кабинету разнёсся приглушённый, скулящий стон.       Пальцы старшего скользнули ниже от подбородка по шее, обхватывая её в собственническом, душащем, но не причиняющем боли жесте. И в тот самый момент, когда Чонгук выгнулся навстречу, Тэхен вошёл в него – резко, глубоко, без предупреждения.       Громкий вскрик разбился о стены кабинета и затих где-то между книжными шкафами.       А потом Тэхен замер. Напряжённый, внутренне дрожащий, но абсолютно неподвижный.       — Сам, дорогой, — выдохнул он, и в этом «сам» было всё: и наказание за долгие ночи в одиночестве, и право выбирать, и доверие, которое Тэхен всё ещё дарил своему мужу, несмотря ни на что.       Чонгук не заставил ждать. Стиснув зубы и прикусив губу до металлического привкуса крови, он начал двигаться, насаживаться на член мужа медленно, чувствительно, почти молитвенно. Каждый толчок отдавался дрожью в коленях и влажным стоном, который он уже не мог сдерживать. Бёдра двигались сами: вверх-вниз, быстрее, глубже, отчаяннее.       И вдруг он почувствовал холодные пальцы на головке своего собственного члена – того, который был твёрдым с той самой секунды, как Тэхен вошёл в кабинет.       — Не останавливайся, — горячий шёпот обжёг ухо, и Чонгук ощутил только жар дыхания мужа, его близость, его власть.       Тэхен двигал рукой в ритме движений младшего, сжимал ровно настолько, чтобы сводило с ума, и одновременно впивался губами в шею – жадно, собственнически, оставляя цепочку укусов и засосов, которые под пиджаком будут ныть ещё несколько дней.       — Хороший мальчик, — шептал Ким между поцелуями. — Такой послушный, когда хочешь. Быстрее, любимый. Не смей останавливаться.       Чонгук кончил первым лежа на столе, среди разметанных бумаг, с дрожащими, подкашивающимися ногами и мутным взглядом, уставившимся в одну точку. Тело выгнуло судорогой удовольствия, и он выдохнул имя мужа так, словно молился.       Тэхен вышел из него почти сразу – аккуратно, несмотря на собственное дрожащее возбуждение. Несколько быстрых движений рукой и он кончил в приготовленную салфетку, которую тут же скомкал и бросил в корзину для мусора, стоящую под столом Чонгука.       Повисла тишина. Тяжёлая, влажная, наполненная запахом их смешавшихся тел и так и не сказанных слов.       Тэхен медленно застегнул брюки, поправил свитер. Посмотрел на Чонгука, всё ещё распластанного на столе, с брюками на щиколотках, покрасневшего, запыхавшегося, совершенно разбитого и одновременно странно, по-детски умиротворённого.       Ким наклонился, поцеловал мужа в уголок припухших губ и тихо сказал:       — Завтра я хочу, чтобы ты ужинал со мной. За столом. Дома. Не позже восьми.       И вышел, аккуратно притворив за собой дверь.       А Чонгук остался лежать, глядя в потолок, и впервые за долгие месяцы чувствовал не усталость, а странное, почти болезненное счастье. Потому что его любили. Даже когда кричали. Даже когда врывались в кабинет посреди ночи.