V
6 июля 2026 г., 02:45
Примечания:
тгк: doramrksh
Она не спала почти всю ночь, точнее, спала, но урывками, проваливаясь в короткие рваные отрезки сна, из которых её тут же выдёргивала тревога, резкая и безжалостная, как сигнал будильника, который она не ставила. Блокнот, сообщения, его короткое «нет». К утру она всё-таки сдалась, потому что организм требовал отдыха, а сознание отказывалось выключаться добровольно, и седативные были не лучшим решением, но единственным, которое позволило хотя бы на пару часов заглушить внутренний шум, тот самый, что гудел в ушах, как оборванный провод.
Будильники звонили, целых три, расставленных с интервалом в десять минут, но она не слышала их или слышала, но не воспринимала, звук проходил сквозь ватную пелену лекарственного сна и не достигал сознания. Она провалилась глубже, чем планировала, когда наконец открыла глаза, часы показывали время, которое не оставляло ни минуты на сборы.
***
В студию она влетела так, будто за ней кто-то гнался, это было недалеко от истины, потому что за ней гнался страх опоздать. Дверь открылась резко, ударилась ручкой о стену, шаги прозвучали быстрые и громкие, сумка на плече съехала вниз и хлопнула по бедру. Волосы были растрёпаны, одежда слегка помята, а лицо выглядело совсем не так, как вчера, без привычной собранности, без той холодной маски, которую она носила как щит. Дыхание было сбитым, как после бега, она на секунду замерла в дверях, пытаясь отдышаться. Разговоры внутри на мгновение стихли, и все обернулись к двери, кто с удивлением, кто с беспокойством, кто с любопытством. Джин замер с кружкой кофе на полпути ко рту, Чонгук оторвался от телефона и вытащил наушник из уха, Тэхён перестал листать что-то в планшете и поднял голову. — О, — только и сказал кто-то, кажется, Хосок. — Элис? — голос Чимина прозвучал удивлённо. — Ты чего так... — начал было Джин, но она даже не дала им закончить, потому что слова сорвались раньше, чем она успела их остановить, вырвались наружу помимо её воли. — Где Юнги? Тишина, неловкая, короткая, повисла в воздухе, в этой тишине все одновременно осознали, что она только что сказала. Элис моргнула, и только сейчас до неё дошло, что она не поздоровалась, не извинилась, вообще ничего не сказала, просто ворвалась в студию. Она быстро перевела взгляд с одного лица на другое и только тогда заметила, как Намджун слегка приподнял брови, с той самой лёгкой усмешкой, которая появляется у людей, когда они понимают больше, чем ты хотел показать. — Доброе утро тебе тоже, — спокойно сказал он, в его голосе не было осуждения, только мягкая ирония, от которой ей стало ещё более неловко. Элис замерла и почувствовала, как к щекам приливает жар. — Я... извини, — выдохнула она, пытаясь собрать себя обратно по кускам. — Я должна была сначала поздороваться. — За что именно извиняешься? — вмешался Хосок, в его голосе звучало искреннее любопытство без капли насмешки. — За... — она запнулась, провела ладонью по волосам и быстро выдохнула, пытаясь унять сердцебиение. — За опоздание. И за внешний вид. Я проспала, будильники не услышала. Тэхён хмыкнул и склонил голову набок, разглядывая её. — Это видно, да, — сказал он беззлобно, почти дружелюбно. Чимин тут же толкнул его локтем в бок и шикнул: — Не помогай, ты вообще иногда молчи, когда человеку неловко. Элис снова провела рукой по волосам, пытаясь хоть немного привести себя в порядок, заправила выбившуюся прядь за ухо, одёрнула футболку, поправила съехавшую сумку. — Я... не планировала опаздывать. Просто... Она запнулась, потому что не стала договаривать, да и не могла. Потому что «я не спала всю ночь из-за тревоги и приняла таблетки, чтобы вообще уснуть, а потом проспала всё на свете» — это было не то, что стоит говорить в первый же час работы, не то, что стоит говорить людям, с которыми ты знакома всего несколько дней. Намджун кивнул, в его кивке читалось понимание, которое она не ожидала встретить, будто он принял её объяснение без дополнительных вопросов и не собирался давить. — Юнги сегодня не будет, — сказал он ровно, возвращаясь к её первоначальному вопросу. Элис подняла взгляд, её реакция опередила мысли. — Почему? После этой секунды, после того, как слово уже сорвалось с губ, она поняла, как это прозвучало. Резко, слишком лично для человека, который спрашивает о коллеге. В комнате снова повисла пауза, на этот раз она была гуще, чем предыдущая. Чимин переглянулся с Чонгуком, в их взглядах промелькнуло что-то, что она не смогла расшифровать. Хосок слегка прищурился, скрестив руки на груди, его взгляд стал изучающим. Джин отпил кофе, но сделал это как-то слишком медленно, явно прислушиваясь. — По личным причинам, — ответил Намджун спокойно, его тон не предполагал дальнейших расспросов. Элис кивнула, слишком быстро, поспешно, как человек, который хочет закрыть тему раньше, чем она станет неудобной. — Поняла, — сказала она, голос прозвучал глухо. И снова тишина, теперь уже другая, более внимательная и осторожная, она почувствовала это кожей, почувствовала, как несколько пар глаз смотрят на неё с тем особым выражением, которое появляется у людей, когда они что-то заметили, но решили не озвучивать, по крайней мере пока. Элис медленно опустила взгляд, чтобы не встречаться ни с кем глазами, её пальцы сами собой сжали ремешок сумки. — Ещё раз... извините за опоздание, — произнесла она и чуть поклонилась, формально, сухо, привычно для неё, так, как она извинялась перед начальством на всех предыдущих работах. — Я сейчас включусь в работу, наверстаю всё, что пропустила. И почти сразу развернулась к своему месту. Она прошла к своему дивану, сняла сумку, поставила её на пол, открыла ноутбук, все эти движения были отточенными и автоматическими, но внутри уже всё пошло по знакомому сценарию, по тому самому, который она проходила десятки раз и который всегда заканчивался одинаково. Он не пришёл, он не здесь, его нет в студии, и он даже не посчитал нужным предупредить её лично, просто передал через Намджуна, как передают информацию для постороннего человека, не заслуживающего отдельного сообщения. Она села на диван и уставилась в экран ноутбука, не видя ни одной строчки, чувствуя, как внутри медленно, но верно сжимается что-то холодное и тяжёлое. Конечно, он не обязан был ей сообщать, они не друзья, не близкие, они просто коллеги, которые вчера впервые поговорили нормально, этого недостаточно, чтобы ждать отдельного предупреждения. Но где-то глубоко внутри, в том месте, которое она старалась не слушать, уже поселилась маленькая, но настойчивая мысль о том, что его отсутствие как-то связано с блокнотом, с теми страницами, которые он, возможно, всё-таки открыл, и с тем, что он прочитал там то, что не должен был читать. И от этой мысли становилось так тошно, что хотелось встать и уйти, раствориться в воздухе, исчезнуть из этой студии навсегда. Элис работала почти автоматически, выполняла привычные действия, которые были отточены годами практики, со стороны могло показаться, что она полностью погружена в процесс. Она слушала треки, отмечала проблемные места, сравнивала версии, кивала в ответ на вопросы коллег и даже пару раз включалась в обсуждение, когда Намджун спрашивал её мнение, но делала это как будто с задержкой, мозг догонял слова позже, чем они уже были сказаны, и ей приходилось переспрашивать, чтобы уточнить детали. И всё равно каждый раз, когда наступала короткая пауза между треками или кто-то отвлекался, чтобы налить кофе, её взгляд уходил в сторону телефона, лежащего на подлокотнике дивана. Экран оставался чёрным, неподвижным, без уведомлений, без пропущенных сообщений, без каких-либо признаков жизни, эта неподвижность раздражала её всё сильнее с каждым часом. Она ловила себя на том, что тянется к телефону, берёт его в руку, проверяет, не пропустила ли вибрацию, и тут же возвращается к работе, ругая себя за эту привычку, которая становилась слишком частой и слишком заметной. Но никто не комментировал напрямую, никто не спрашивал, почему она смотрит на экран каждые несколько минут, только Хосок пару раз мельком бросил взгляд в её сторону, когда думал, что она не видит, и в его глазах читалось лёгкое беспокойство, смешанное с любопытством. Потом Намджун, который обычно ничего не упускал из виду, тоже посмотрел на неё внимательнее обычного, задержав взгляд на пару секунд дольше необходимого. Потом Чимин, повернувшись к ней с каким-то вопросом, осёкся на полуслове, заметив её отсутствующее выражение лица. Но вслух никто ничего не сказал, и она была благодарна им за это молчание, потому что не знала, как объяснить то, что сама не до конца понимала. До перерыва она дотянула с трудом, когда Намджун объявил, что можно передохнуть, она почти сразу вышла из комнаты в коридор, прижимая телефон к груди. Элис написала сообщение почти сразу, как оказалась одна, пальцы не дрожали, но двигались слишком быстро, опережая мысли, которые ещё не успели оформиться во что-то связное. «Ты где сегодня? Почему не пришёл? Мне нужно забрать блокнот. Там рабочие записи». Сообщение улетело, только после этого она заметила, как резко оно прозвучало, слишком резко, прямо, без приветствия, без обычных вежливых фраз, которые люди вставляют, чтобы смягчить тон. Она даже не перечитала написанное, просто убрала телефон в карман и вернулась обратно в студию почти сразу, чтобы никто не заметил её отсутствия. И всё же внутри что-то уже сжалось в тугой комок, потому что ответа не было, и интуиция, та самая, что редко её подводила, уже начинала нашёптывать нехорошие мысли. Минуты шли, складываясь в часы, и каждая минута без ответа ощущалась всё тяжелее. Прошёл час, потом ещё один, телефон оставался тихим, ни звука, ни вибрации, ни короткого гудка уведомления. Элис продолжала работать, но теперь это было другое состояние, не концентрация, а ожидание, замаскированное под работу, когда руки делают привычные движения, а мысли крутятся где-то далеко. Каждый вибрационный импульс в голове, который оказывался ложным, каждое движение телефона в кармане, которое оказывалось её собственной иллюзией, каждая секунда, когда ей казалось, что экран засветился, а на самом деле он оставался чёрным, всё это медленно сводило её с ума. Она ловила себя на том, что проверяет экран слишком часто, раз за разом, и каждый раз одно и то же — пусто, ничего, никакой реакции. Сообщение даже не прочитано, две серые галочки горели на экране насмешливым напоминанием о том, что её слова долетели до адресата, но так и не были увидены. Это было странно, слишком странно, потому что Юнги не был человеком, который игнорирует работу, он не исчезал без причины, он вообще не был человеком, который просто пропадает, не предупредив никого. Но он пропал, и чем дольше длился день, тем сильнее внутри нарастало давление. Сначала лёгкое, почти фоновое, как шум вентилятора, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать, потом навязчивое, от которого уже не получалось отмахнуться, потом уже физически ощутимое, как напряжение в груди, которое не разжать ни вдохом, ни отвлечением, ни попыткой убедить себя, что всё в порядке и у него просто могут быть свои дела. К вечеру это стало очевидно даже со стороны, и маска спокойствия, которую она так старательно держала весь день, начала давать трещины. — Ты сегодня какая-то... — начал Чимин, подойдя к ней во время очередного перерыва, но не договорил, словно не мог подобрать правильное слово. Элис посмотрела на него, её взгляд был пустым, как экран телефона, который она только что проверяла. — Какая? — спросила она, голос прозвучал ровно, но безжизненно. — Никакая, — он замялся, явно жалея, что вообще начал этот разговор. — В смысле... не как обычно. Ты обычно такая собранная и резкая, а сегодня сидишь и смотришь в одну точку. Она кивнула, не став спорить или оправдываться. — Я устала, просто устала, плохо спала, — сказала она и вернулась к экрану ноутбука, давая понять, что разговор окончен. Разговор закончился, но внимание со стороны остальных не ослабло. Хосок снова посмотрел в её сторону, уже дольше, в его взгляде читалось что-то похожее на беспокойство старшего товарища, который видит, что кто-то в команде явно не в порядке. Намджун тоже посматривал на неё внимательнее обычного, в какой-то момент ей показалось, что он хочет подойти и спросить напрямую, но что-то его останавливает. Будто каждый из них что-то фиксировал, какую-то перемену в её поведении, но не собирался вмешиваться, уважая её личное пространство, или не зная, как подступиться. Вечер пришёл тихо, как всегда в студии, где время теряло свои очертания и часы сливались в один бесконечный рабочий поток. Работа постепенно завершалась, кто-то уходил первым, сославшись на усталость, кто-то выключал оборудование, кто-то собирал вещи, обмениваясь короткими фразами на прощание. Элис оставалась до последнего, делая вид, что ей нужно доделать ещё пару правок, хотя на самом деле она просто ждала, сама не зная чего, может быть, запоздалого ответа, может быть, чуда, которое не произойдёт. Но телефон так и не ожил, ни одного уведомления, ни одного ответа, даже отметки о прочтении, это молчание было громче любых слов. Она закрыла ноутбук медленно, каждый щелчок застёжки сумки отдавался в тишине пустой студии глухим эхом. В конечном итоге она позволила себе мысль, которую гнала от себя с самого утра, которую пыталась не формулировать, чтобы не сделать её реальной. Он не просто занят, он не просто забыл телефон дома, он не просто уехал по срочным делам и не может ответить. Он сознательно не отвечает, и это молчание адресовано именно ей, а не кому-то другому.***
Юнги не пришёл в студию не потому, что забыл о работе или решил проигнорировать свои обязанности, и даже не потому, что не хотел видеть Элис после их вчерашнего разговора. Проблема была в другом, гораздо более сложном и запутанном, и он сам до конца не мог разобраться в том, что чувствует. Он не спал почти всю ночь, это не было для него чем-то необычным, бессонные ночи случались часто, особенно когда альбом находился в активной стадии работы. Сначала он действительно собирался лечь нормально, как обычно, короткий сон на несколько часов, чтобы дать мозгу перезагрузиться перед новым днём, полным работы и обсуждений. Но вместо этого он снова открыл блокнот, тот самый, чёрный, потёртый, который оставила Элис на подлокотнике дивана. Это стало ошибкой, которую он осознал далеко не сразу, а только когда было уже слишком поздно. Сначала он просто пытался понять структуру её записей, профессионально и отстранённо, как продюсер, который оценивает чужую работу и пытается понять ход мыслей коллеги. Он перелистывал страницы с разборами треков, читал технические заметки, сравнивал её подход к сведению со своим собственным и даже делал какие-то мысленные пометки о том, что можно было бы обсудить позже на студийной встрече. Но очень быстро это перестало быть профессиональным, потому что в какой-то момент он снова наткнулся на те самые страницы, которые перевернули всё его восприятие, и понял, что перед ним не анализ песен, а разбор его самого, не как артиста, не как продюсера, не как участника группы, а как человека. Он помнил каждую строку своих треков, каждое слово, которое он записывал в текстовый файл глубокой ночью, каждую эмоцию, которая стояла за этими словами. Помнил, в каком состоянии писал их, какая тишина была в комнате, когда он сидел один перед монитором и выплёскивал наружу то, что никогда не решился бы сказать вслух. Какая злость его душила, какая пустота разливалась внутри после того, как последняя строчка была написана. И теперь всё это было разложено на бумаге чужой рукой, спокойно, точно, без эмоций, от которых можно было бы спрятаться, без жалости, за которую можно было бы зацепиться и оттолкнуть. И это злило его, не резко, не вспышкой гнева, которую можно было бы выплеснуть и забыть, а медленно, тяжело, как давление в груди, которое нарастает постепенно и никуда не уходит, сколько ни пытайся его игнорировать. Потому что с одной стороны он видел точность, слишком точную, пугающе точную, такую, которая бывает только у людей, которые сами прошли через что-то похожее. А с другой стороны он чувствовал вторжение, границу, которую никто не просил пересекать и которую он сам не открывал никому, а она взяла и перешагнула через неё, даже не спросив разрешения. Он несколько раз закрывал блокнот, решительно, сжимая обложку пальцами и давая себе слово, что больше не откроет его. Ставил его на стол, отодвигал подальше, даже убирал в ящик, но через какое-то время снова доставал и снова открывал на тех же страницах, перечитывая одни и те же строки, будто надеясь найти в них что-то новое или опровергнуть то, что уже прочитал. Потом он просто сидел, глядя в стену перед собой, и чувствовал, как внутри всё смешивается в один неразборчивый клубок, из которого невозможно вытащить ни одной отдельной нити. В какой-то момент, когда за окном уже начало светать и первые лучи солнца пробились сквозь жалюзи, он понял, что не поедет в студию утром. Не потому что устал физически, хотя усталость, конечно, была, а потому что не хочет сейчас видеть её, не готов смотреть ей в глаза и делать вид, что ничего не произошло, что он не читал её записей, что он не знает того, что теперь знает. Не хочет разговаривать с ней так, будто всё в порядке и их отношения остались на том же уровне, что и вчера вечером, когда они сидели в пустой студии и смеялись над какими-то глупостями. Потому что всё изменилось, произошло что-то, что перевернуло его представление о ней, и он не мог решить, что именно он чувствует по этому поводу. Злость на неё за то, что она посмела залезть так глубоко, даже не спросив. Интерес к ней как к человеку, который способен на такой уровень анализа и понимания чужой боли. Уважение к её уму и её способности видеть то, что другие пропускают мимо. Непонимание того, зачем ей вообще понадобилось разбирать его музыку с такой дотошностью, если она не фанатка и не исследователь. И странное, почти раздражающее ощущение, которое он не мог ни назвать, ни прогнать, ощущение, что она увидела в нём больше, чем он сам когда-либо хотел показывать кому-либо, включая самых близких людей. Телефон лежал рядом на тумбе, он видел её сообщение сразу, как только экран загорелся и на нём высветилось её имя. Вопрос был обычным, рабочим, простым, она спрашивала, где он и почему не пришёл, просила вернуть блокнот, и это должно было быть легко, элементарно, написать пару строк в ответ, объяснить, что приболел или занят, пообещать принести блокнот завтра и закрыть тему. Но он не ответил, сначала просто отложил телефон экраном вниз, чтобы не видеть уведомления, потом снова взял его в руку и перечитал сообщение, потом снова отложил, и так несколько раз, пока не поймал себя на том, что это превращается в какой-то бесконечный цикл. И каждый раз, когда он смотрел на её сообщение, внутри поднималось одно и то же чувство, не желание поговорить и всё прояснить, а острая необходимость дистанции, потребность отодвинуться, отойти на безопасное расстояние, чтобы перевести дух и разобраться в себе. Словно если он сейчас ответит, всё снова станет слишком близко и он не сможет спрятаться за привычной стеной молчания, и отстранённости. А ему нужно было время, просто время, чтобы переварить всё, что он узнал, и решить, как теперь с этим жить дальше. Поэтому он остался дома, никуда не поехал, даже не вышел из квартиры за весь день. Работал над треками, которые были открыты на домашнем компьютере, переслушивал демки, пытался вернуться в альбом, в его концепцию и структуру, но концентрация не шла, мысли постоянно соскальзывали куда-то в сторону. Потому что где-то фоном всё время оставалась мысль о блокноте, который лежал на столе в соседней комнате, и о том, как легко она читала его музыку, как точно попадала в самые болезненные точки, словно знала заранее, где искать и на что смотреть. И самое неприятное во всей этой ситуации было то, что он не мог перестать думать о том, что это значит, не для музыки, не для альбома, не для рабочего процесса, а для него самого, для его восприятия этой девушки, которая ещё неделю назад была просто случайной фигурой в ночном коридоре. Сообщение от неё так и осталось без ответа, не потому что он не видел его или забыл ответить, а потому что он принял решение не отвечать, принципиально, сознательно, взвесив все за и против. Не из жестокости, не из желания сделать ей больно или наказать её за вторжение, а из необходимости вернуть себе контроль над ситуацией, хотя бы в этом, хотя бы в такой мелочи, как непрочитанное сообщение. Ему казалось, что если он ответит сейчас, то потеряет что-то важное, какую-то опору, которой он держался, поэтому он молчал, смотрел на экран и молчал, отгораживаясь от неё тишиной, как единственным доступным щитом.***
Выходные должны были быть пустыми у всех, так задумывалось изначально, когда они составляли график работы над альбомом. Пара дней тишины, чтобы выдохнуть, перезагрузиться и вернуться в понедельник со свежими силами. Но к обеду субботы Намджун уже понял, что это не работает, что план, который выглядел таким разумным на бумаге, в реальности рассыпается на глазах. Дедлайн, который они сами себе поставили, не двигался с места, он не просто стоял, он начал откатываться назад, как только часть команды разъехалась по делам, к родителям, к друзьям, по личным вопросам, которые накопились за время интенсивной работы. Студия опустела слишком быстро, эта пустота оказалась удобной для всех остальных, но разрушительной для процесса, потому что альбом требовал постоянного присутствия, постоянного внимания, постоянного движения вперёд, а без людей движение остановилось. Намджун сидел в кабинете своего загородного дома один уже третий час, уткнувшись в ноутбук, перед которым были разложены распечатки текстов, заметки и графики сведения, пытался собрать воедино то, что рассыпалось без команды. За окном шумел ветер в соснах, где-то вдалеке лаяла собака, но эти звуки лишь подчёркивали тишину, в которой он работал. Чем дольше он слушал демки, переключаясь с одного трека на другой, тем яснее становилось одно: без Юнги этот альбом не двигается, и все попытки продвинуться хоть на шаг упираются в его отсутствие. Но Юнги не отвечал, ни на сообщения в общем чате, ни на личные сообщения, ни на звонки, ни на рабочие уведомления, которые Намджун отправлял ему несколько раз за утро. Это было не похоже на него, совершенно не похоже, потому что Юнги всегда держал связь, даже когда был занят или не в настроении разговаривать, он хотя бы сбрасывал короткое «позже» или «занят». Намджун откинулся на спинку кресла, потянулся так, что хрустнули позвонки, посмотрел на экран телефона, где висело непрочитанное сообщение, отправленное ещё час назад, несколько секунд просто молчал, прикидывая варианты. Потом набрал номер, решив, что хватит ждать и пора действовать. Гудки шли долго, он уже начал думать, что звонок снова останется без ответа, но на пятом гудке на том конце раздался щелчок соединения. — Ты где, — сказал Намджун без приветствия, без паузы, сразу переходя к делу, и его голос прозвучал жёстче, чем он планировал. Юнги на другом конце ответил не сразу, и в этой заминке уже чувствовалось что-то необычное, какая-то тяжесть, которой раньше не было. — Дома, — голос был сухой и плоский, лишённый привычных интонаций, которые выдавали его настроение. — Ты не пришёл на студию. Ни вчера, ни сегодня. — Я не обязан приходить в выходной, — ответил Юнги, в его тоне проскользнуло раздражение. — Выходные для того и существуют, чтобы не приходить. — У нас дедлайн, — напомнил Намджун, стараясь говорить спокойно. — Ты сам его устанавливал и сам говорил, что мы не успеваем. — У тебя дедлайн, — поправил его Юнги, это прозвучало как пощёчина. — Ты его устанавливал, ты за него и переживай. Намджун медленно выдохнул, считая про себя до трёх, чтобы не сорваться на резкость, которая сейчас была бы совсем не к месту. — Элис там одна, — сказал он, это имя повисло в воздухе как нечто, что нельзя было проигнорировать. Тишина на том конце стала длиннее обычного, слишком заметной для человека, который всегда отвечает быстро и не даёт себе времени на раздумья. — И что? — спросил Юнги наконец, его голос стал ещё более глухим. — Она сейчас тянет всё одна в студии, потому что все разъехались, а мы с тобой оба знаем, что альбом в одиночку не вытянуть. Снова пауза, на этот раз ещё дольше, Намджун слышал в трубке только тихое дыхание Юнги и отдалённый шум улицы за его окном. — И ты хочешь, чтобы я что сделал, — произнёс он наконец. — Помог, — просто ответил Намджун. — Приехал в студию и помог, как ты делал это всегда. — Она справляется, — сказал Юнги, в его голосе мелькнуло что-то похожее на упрямство. — Ты сам говорил, что она профессионал. — Она не должна справляться одна, — Намджун повысил голос ровно настолько, чтобы было понятно, что он не шутит. — Это командная работа, и ты часть команды, хочешь ты этого сейчас или нет. Юнги тихо усмехнулся, в этой усмешке не было веселья. — Это ты теперь решаешь, кто часть команды, а кто нет? — Я решаю, потому что иначе мы потеряем темп, который набирали месяцами, — отрезал Намджун. — И потеряем альбом. Секунда, две, три. — Намджун, — голос Юнги стал холоднее, в нём появилась та стальная нотка, которая всегда предшествовала серьёзному разговору. — Я не собираюсь работать с человеком, который копается в моей голове без разрешения. Намджун замолчал, в его голове наконец сложилась полная картина. Теперь стало понятно, что всё это не дедлайн, не усталость, не график и выходные. — Ты про блокнот, — сказал он, это был не вопрос, а утверждение. — Я про границы, — поправил Юнги, каждое слово прозвучало отчётливо и веско. — Про личные границы, которые кто-то пересёк, даже не спросив. Намджун медленно потёр переносицу, чувствуя, как начинает болеть голова от напряжения. — Ты его прочитал полностью, этот блокнот? — спросил он, уже зная ответ. — Достаточно, чтобы понять, что она знает обо мне больше, чем я когда-либо рассказывал кому-то из вас. Этого достаточно. — И ты просто исчезаешь из-за этого? Прячешься в своей квартире и делаешь вид, что ничего не происходит? — Я не исчезаю, — возразил Юнги, в его голосе мелькнула живая эмоция, раздражение, смешанное с усталостью. — Я беру паузу, чтобы подумать. — Это одно и то же, — сказал Намджун. — Для неё, для команды, для альбома это выглядит как исчезновение. Юнги не ответил, в трубке повисла долгая пауза, наполненная только шумом дыхания и какими-то далёкими звуками. Прошло пять секунд, прежде чем Намджун заговорил снова, теперь его голос звучал иначе, мягче, без прежнего напора. — Она не враг тебе, — сказал он, эти слова были простыми, но важными. — Она не делала этого, чтобы навредить или использовать против тебя. — Я этого не говорил, — быстро ответил Юнги. — Тогда в чём проблема? Объясни мне, потому что я правда хочу понять. И вот тут Юнги замолчал дольше, чем во все предыдущие разы, слишком долго для человека, который всегда отвечает быстро, не давая себе времени на колебания. — Проблема в том, — наконец сказал Юнги, его голос прозвучал глухо, будто он говорил через силу, — что она видит слишком много. И при этом делает вид, что это нормально, будто каждый день видит людей насквозь и не придаёт этому значения. Намджун закрыл глаза и прислонился затылком к спинке кресла, чувствуя, как внутри оседает понимание того, что этот разговор зашёл совсем не туда, куда он планировал. Он думал, что дело в усталости или в обычном нежелании работать в выходной, а оказалось, что всё гораздо сложнее и глубже. Он перевёл давление, сменив тактику, потому что спорить с Юнги о чувствах было бесполезно, а вот апеллировать к профессионализму всё ещё работало. — Ты можешь злиться сколько хочешь, я не собираюсь тебя переубеждать в том, что ты чувствуешь. Но она сейчас одна в студии, и если ты не придёшь, это будет не о тебе и не о твоих границах. Это будет про альбом и про то, что ты сам от него отказываешься, своими руками. Тишина на том конце стала долгой и тяжёлой, Намджун уже начал думать, что перегнул палку и сейчас Юнги просто бросит трубку. Но вместо этого в динамике раздался тихий, почти неслышный вздох. — Во сколько? — спросил Юнги таким тоном, будто каждое слово давалось ему с огромным трудом и этот вопрос раздражал его даже больше, чем изначальный отказ. — Сейчас, — ответил Намджун, чувствуя, как напряжение немного отпускает плечи. — Она в студии прямо сейчас. — Я не буду с ней обсуждать блокнот, — предупредил Юнги, и это прозвучало как условие. — Не сейчас, не сегодня, вообще не готов это обсуждать. — Тебе не нужно обсуждать. Тебе нужно просто работать, заниматься треками, как ты делал это всегда. Всё остальное подождёт. Пауза, короткая, но наполненная внутренней борьбой. — Ладно, — сказал Юнги наконец, прозвучало как капитуляция, но не перед Намджуном, а перед собственным чувством ответственности, которое не позволяло ему бросить альбом на полпути.***
Юнги приехал в офис через сорок минут. Всю дорогу он прокручивал в голове возможные сценарии встречи, и ни один из них не казался ему приемлемым. Офис встретил его привычной тишиной пустых коридоров и пустым лифтом, который поднял его на нужный этаж без единой остановки. Только на подходе к студии он замедлился, почти незаметно для постороннего наблюдателя, но достаточно, чтобы выровнять дыхание. В руках у него был блокнот. Он не планировал брать его с собой, когда выходил из квартиры, но в последний момент не смог оставить на столе. Слишком много в нём было незакрытого, слишком много вопросов, на которые он так и не дал себе ответа. И теперь он шёл туда, где эти вопросы были живыми и дышали, сидели в пустой студии. Дверь студии была приоткрыта, из щели пробивалась узкая полоска света, падающая на пол коридора. Он остановился на секунду, прислушиваясь, но изнутри не доносилось ни звука, только тихое гудение аппаратуры. Потом толкнул дверь, чувствуя, как ручка холодит ладонь, и вошёл внутрь. Она сидела в наушниках, полностью утонув в звуке, сгорбившись над столом так, будто пыталась физически вжаться в работу, исчезнуть в ней, раствориться без остатка, не оставляя места ни для мыслей, ни для тревоги. Зубы машинально тянулись к ногтю, она поймала себя на этом движении только когда уже прикусила край, снова, старая привычка возвращалась каждый раз, когда мозг не справлялся с перегрузкой и искал выход в телесных ощущениях. Она даже не услышала, как дверь открылась, потому что наушники плотно прилегали к ушам, а музыка, которую она слушала, была достаточно громкой, чтобы заглушить все внешние звуки. Шаги были тихими для человека, которого она теперь невольно начала ожидать каждую минуту, и даже лёгкое движение воздуха позади неё не вызвало никакой реакции, потому что она была слишком глубоко погружена в работу, в этот спасительный транс, который отключал всё лишнее. И только когда чужая рука легла ей на плечо, спокойно, без предупреждения, без предварительного звука шагов или голоса, тело среагировало раньше разума, резко, мгновенно, с той первобытной реакцией испуга, которую невозможно контролировать. — БЛЯТЬ, ТВОЮ МАТЬ! Она дёрнулась так сильно, что наушники съехали с одного уха, ударились о плечо и повисли на проводе, а рука инстинктивно взметнулась в воздух перед собой, будто защищаясь от невидимой угрозы. Сердце сразу ушло в горло, забилось где-то у самого кадыка, кровь запульсировала в висках с такой силой, что она на секунду оглохла от собственного пульса. Она резко обернулась, уже зная, кого увидит. — Ты... ты с ума сошёл? — выдохнула она, голос прозвучал выше обычного, срываясь на возмущение пополам с остатками испуга. Юнги стоял за спиной. Уголок его губ дёрнулся в коротком тихом смешке, который он даже не пытался скрыть, это выражение лица, самодовольное и чуть насмешливое, заставило её почувствовать одновременно облегчение и раздражение. Он ничего не сказал сразу, не стал извиняться или объяснять, только молча положил рядом с ней на стол блокнот, чёрный, знакомый, слишком важный, чтобы быть просто вещью, которую можно забыть и не вспоминать. Элис на секунду застыла, глядя на блокнот так, будто это была не просто тетрадь с записями, а нечто гораздо более ценное, нечто, что она уже мысленно похоронила и оплакала. Потом резко перевела взгляд с блокнота на него, в её глазах отразилась целая гамма чувств, от неверия до облегчения, от злости до чего-то тёплого, что она тут же задавила. — Ты... — она сглотнула, чувствуя, как в горле пересохло. — Ты пришёл. — Очевидно, — ответил он ровно, в этом слове было всё: и констатация факта, и лёгкая ирония, и что-то ещё, что она не смогла расшифровать. Он отодвинул стул, но не сел сразу, задержался на мгновение, как будто проверял её реакцию, как будто давал ей время привыкнуть к его присутствию. Пауза затянулась, Элис медленно сняла наушники окончательно, положила их на стол, теперь в комнате стало тихо, отчётливо слышно было даже тихое гудение монитора и её собственное всё ещё неровное дыхание. Она посмотрела на него внимательнее, отмечая про себя детали, которые раньше ускользали от её взгляда: тёмные круги под глазами, говорившие о бессонной ночи, слегка помятая футболка, будто он одевался в спешке, и выражение лица, закрытое и насторожённое, но не враждебное. — Ты не ответил вчера, — сказала она, и её голос прозвучал ровно, но в нём сквозило что-то, что она не смогла спрятать до конца. Он не сразу отреагировал, как будто обдумывал, стоит ли вообще отвечать на этот вопрос, потом сказал спокойно, почти равнодушно: — Был занят. — Ты не прочитал сообщение, оно до сих пор висит. — Я видел сообщение, — поправил он её. — Я не сказал, что не видел его. — Это не одно и то же, — ответила она, в её голосе мелькнула горечь. — Видеть и прочитать, это разные вещи, и ты это знаешь. Снова пауза, воздух в студии стал плотнее, будто между ними натянулась невидимая струна. Он наконец сел напротив, опершись локтем о стол и слегка подавшись вперёд, сокращая дистанцию ровно настолько, чтобы это стало заметно. — Ты пришла сюда выяснять это? — спросил он, его тон был нейтральным, но вопрос прозвучал как тест. — Я пришла работать, — почти сразу отрезала она, как будто сама себя поймала на лишнем шаге и резко вернула контроль над разговором. — У нас дедлайн, забыл? Юнги кивнул, как будто принял этот ответ, но что-то в его взгляде говорило о том, что он не до конца поверил ей, что он заметил её секундную заминку и сделал какие-то свои выводы. — Тогда работаем, — сказал он и подтолкнул блокнот ближе к ней, так что тот скользнул по гладкой поверхности стола и остановился у самого края. — Только без сюрпризов на этот раз. Элис медленно выдохнула, взяла блокнот, провела пальцами по знакомой потёртой обложке и положила его рядом с ноутбуком, туда, где он должен был лежать всё это время. И только после этого посмотрела на него снова, в её взгляде читался вопрос, который она не могла не задать. — Почему ты вообще приехал? — спросила она, вопрос прозвучал тише, чем она хотела. — Если знаешь что это просто блокнот с заметками, почему ты приехал после того, как игнорировал меня? Юнги задержал взгляд на её лице дольше обычного, в этом взгляде было что-то новое, не как на коллегу, не как на часть команды, а как на проблему, которую он ещё не решил для себя и которая требовала времени и усилий. — Потому что Намджун попросил, — сказал он наконец. — И потому что альбом стоит на месте, и мы оба это знаем. Он откинулся назад, увеличивая дистанцию. — Всё, это единственная причина. Элис кивнула, ровно, собранно, но пальцы снова чуть сильнее сжали край стола, это уже не было незаметно. Юнги увидел этот жест, отметил про себя, но ничего не сказал, только поднялся со стула и подошёл к монитору, включая его одним привычным движением. — Показывай, что ты там снова придумала за эти дни, — сказал он, его голос звучал уже почти обычно. — Намджун сказал, ты тут в одиночку весь альбом тянешь. И в этот момент они оба сделали вид, что вернулись в рабочее состояние, что всё снова идёт по плану и ничего не изменилось в их отношениях. Но на самом деле ни один из них туда полностью уже не вернулся, потому что что-то сдвинулось, что-то неуловимое и важное, и оба чувствовали это, но не готовы были признать вслух. Элис открыла проект и начала показывать правки, которые сделала за эти дни, а Юнги слушал её, кивал, задавал вопросы, но часть его сознания всё ещё была занята совсем другим, тем, что лежало сейчас на столе в чёрной потёртой обложке. Через пару часов работа снова начала трещать, сначала незаметно, как тонкий лёд под ногами, когда ещё не знаешь, проломится он или выдержит, а потом всё сильнее и громче, пока трещины не пошли по всему рабочему процессу. Они спорили уже не словами, а звуком, сэмплами, короткими резкими обрывками демки, которые Юнги снова и снова возвращал назад, отматывал к одному и тому же месту, а Элис упрямо перестраивала по-своему, двигая ползунки и меняя настройки с такой скоростью, будто пыталась доказать что-то не только ему, но и себе. — Нет, это ломает ритм, — резко сказала она, не отрываясь от экрана и продолжая щёлкать мышкой. — Не ломает, — ответил он, стоя у неё за спиной и глядя на монитор поверх её плеча. — Ломает, я слышу это, переход становится рваным и неуклюжим. — Ты слышишь не то, что я делаю, ты слышишь старую версию в своей голове. — Я слышу именно то, что ты делаешь, и это звучит неправильно, как будто один слой наезжает на другой и они не дышат вместе. Юнги стоял позади её кресла, слишком близко, сначала он просто смотрел на экран, сжимая спинку кресла пальцами так, что костяшки побелели. Потом он начал тыкать пальцем в экран через её плечо, показывая, где, по его мнению, должна быть точка акцента, и его палец оставлял едва заметные следы на поверхности монитора. — Вот здесь, видишь эту частоту? Ты теряешь напряжение, ты вырезаешь середину, а на ней держится вся энергия куска. — Я его не теряю, я его перераспределяю, и если ты посмотришь на общую картину, а не на один конкретный пик, то увидишь, что напряжение не уходит, а перетекает в другую частоту. — Теряешь, — стоял он на своём, его голос становился всё твёрже. — Нет, — отвечала она, её голос тоже терял вежливые нотки, становясь жёстче и короче. С каждым ответом слова становились всё более резкими, воздух между ними уплотнялся, как перед грозой, и тихое гудение аппаратуры казалось неестественно громким в этой напряжённой тишине. Элис резко откинулась на спинку кресла и подняла голову, чтобы увидеть его лицо. — Ты сейчас слышишь микс или споришь со мной просто потому, что тебе не нравится, что я вообще делаю правку? — Блять, — резко выдохнул он, в этом коротком слове было больше эмоций, чем во всём их предыдущем разговоре. В следующую секунду он наклонился ближе, быстро, резко, его ладонь легла поверх её руки, которая держала мышку, накрыла её полностью, тёплая и тяжёлая, он просто взял контроль, даже не спрашивая разрешения. Он двигал курсор сам, жёстко, точно, без лишних объяснений, перетаскивая ползунки и меняя настройки с той уверенностью, которая появляется только у людей, знающих каждый миллиметр своего рабочего пространства. — Вот здесь, видишь, это место, — говорил он, его голос звучал прямо у неё над ухом, низкий и сосредоточенный. — И вот так, слушай разницу, чувствуешь, как низ уходит в грудь? Экран реагировал на его движения мгновенно, спор перестал быть спором, он превратился в действие, в которое она была втянута помимо своей воли. Элис замерла, чувствуя его лицо так близко от своего виска, что ощущала тепло его дыхания на своей коже, слишком близко для рабочего пространства, слишком близко вообще для любого пространства, где находятся двое людей, которые ещё не решили, кем друг для друга являются. Она задержала дыхание, это выдало её раньше, чем лицо, раньше, чем она успела надеть привычную маску безразличия. Щёки предательски потеплели, и она чуть опустила голову, пытаясь спрятать реакцию за экраном монитора. — Хорошо, я поняла, — тихо сказала она, голос прозвучал глуше, чем она хотела. — Извини, ты был прав, я не слышала этого перехода. Юнги остановился, на секунду просто держал руку на её ладони, не двигая мышкой и не глядя на экран, а потом убрал свою руку и почти сразу отступил на шаг назад. Он сел на соседнее кресло, резко, как будто отрезал сам момент и закрыл за ним дверь, откинул голову назад и закрыл глаза на секунду, прижимая пальцы к переносице. — Я сам перегнул, — сказал он в потолок. — Это не должно было так выглядеть. Тишина, пару минут они просто молчали, в студии слышны были только звук системы охлаждения и далёкий шум офиса за дверью, чьи-то шаги в коридоре и приглушённый смех. Юнги выдохнул, опустил руку и открыл глаза. — Извини, — повторил он уже тише. — Я правда перегнул. Элис не ответила сразу, она всё ещё держала руку на мышке, но теперь как будто не знала, куда её деть, пальцы слегка подрагивали от напряжения. Он провёл ладонью по лицу, растирая уставшие глаза. — Я не должен был так давить на тебя, это не имело отношения к работе, — сказал он, а потом, почти сразу и чуть тише, добавил: — Просто это всё... из-за твоего чёртового блокнота. Элис подняла взгляд, медленно, в её глазах мелькнуло что-то острое. — Из-за моего чего? — переспросила она, хотя отлично расслышала каждое слово. Он открыл глаза и на долю секунды встретился с ней взглядом, а потом быстро отвёл его в сторону. — Ничего, забудь. Сказано было быстро, оборвано, нервно для простого «ничего», каждое слово звучало как попытка отступить, которую она не могла не заметить. Элис выпрямилась в кресле и перестала играть в рабочую дистанцию, перестала притворяться, что между ними ничего не происходит. — Ты его читал, — сказала она, это был не вопрос, а утверждение. Юнги не ответил, но его молчание было красноречивее любых слов. — Ты всё прочитал, от начала до конца, и те страницы тоже. Пауза стала тяжелее, гуще, она заполнила собой всё пространство между ними, в этой паузе каждый из них слышал дыхание другого. Он медленно повернул голову обратно к ней, в этом взгляде не было защиты, не было привычной стены, которую он всегда держал между собой и миром. Только усталость, глубокая и настоящая, и то самое раздражение, которое уже некуда было спрятать, которое прорвалось наружу помимо его воли. — Да, — коротко, честно, без попытки сгладить или оправдаться. — Я читал. Элис застыла не от громкости, не от того, как это прозвучало, а от точности удара, от того, как одно короткое слово обрушило все её попытки убедить себя, что он не видел, не знает, не понимает. Потому что теперь это перестало быть догадкой, страхом, тревожной мыслью, которая крутилась в голове бессонными ночами, и стало фактом, тяжёлым и необратимым, который нельзя отмотать назад и нельзя притвориться, что его не было. Они сидели в тишине опустевшей студии, и где-то на краю стола лежал чёрный блокнот, немой свидетель всего, что только что произошло между ними.***
Он ушёл молча, без объяснений, просто встал, забрал телефон со стола и вышел из студии, оставив её одну с открытым проектом и странным ощущением, что разговор не закончился, а просто завис в воздухе, как нота, которую забыли закрыть. Элис сначала не придала этому значения, пожала плечами и вернулась к экрану, но минуты шли, сначала пять, потом десять, потом двадцать, а работа не шла, она пару раз прокрутила один и тот же кусок демки, не слыша его, не воспринимая ни одной ноты. В какой-то момент она просто откинулась на спинку кресла и уставилась в экран, где бежали цветные волны звуковых дорожек, тишина стала громче, чем любой звук, который она могла бы включить. Только тогда в голове появилась мысль, которую она не хотела формулировать, потому что слова делали её реальной: он ушёл, не из студии, не на перерыв, а вообще из разговора, из этого хрупкого моста, который они начали строить, и теперь она снова одна в пустом помещении с чувством, что всё испортила. Она уже почти убедила себя в этом, уже начала прокручивать в голове все свои ошибки и неловкие фразы, когда дверь открылась, Юнги вошёл обратно. В руке у него были две чашки, и одну из них он поставил перед ней, горячий чай, простой, без сахара, именно такой, какой она обычно пила. — Спасибо, — сказала Элис, голос прозвучал глухо от долгого молчания. Он не ответил сразу, только кивнул, прошло ещё несколько минут, прежде чем она, почти в пустоту, тихо произнесла: — Извини. Юнги поднял взгляд от монитора, его глаза встретились с её глазами. — За что, — спросил он, это был не вопрос, а скорее утверждение, констатация факта. Элис чуть сжала пальцы вокруг горячей чашки, чувствуя, как тепло разливается по ладоням. — За всё это, — она обвела рукой неопределённый круг в воздухе. — За блокнот, за то, что полезла в твою музыку и в тебя самого. Я не должна была так раскладывать это по полочкам, это выглядело неправильно. Она выдохнула и добавила тише: — Мне просто было интересно, кто ты на самом деле, что ты вкладываешь в эти песни. Я слушала их снова и снова и не смогла остановиться, а потом начала записывать то, что слышала, и это превратилось в целый анализ. Юнги не перебивал, он просто смотрел на неё. — Ты всегда так работаешь? — спросил он наконец. Элис подняла взгляд и непонимающе моргнула. — Как именно? — С людьми, — сказал он, она замолчала, потому что поняла, что вопрос не о работе, не о методах анализа, а про что-то гораздо более глубокое. Юнги сделал глоток чая и, не глядя на неё прямо, добавил: — Я видел твои записи, не только те, что касались моих треков. Элис напряглась, очень коротко, но заметно, и пальцы на чашке сжались чуть сильнее. — Не всё, — уточнил он сразу, почти спокойно, заметив её реакцию. — Но достаточно, чтобы понять, что там было много твоего, а не только моего. Твои тексты, твои мелодии, твои идеи. Почему ты не выкладываешь свои треки? Они ведь готовы, я слышал их. Вопрос был простой, но он лёг в тишину так, будто у него был вес, будто каждое слово было камнем, брошенным в воду. Элис медленно отвела взгляд, уставилась куда-то в угол студии. — Это не... — она запнулась, попробовала снова. — Это не для людей. Это не для того, чтобы кто-то слушал и оценивал. Юнги чуть приподнял бровь, в этом жесте не было насмешки, только искреннее непонимание. — Тогда для кого? Для кого ты пишешь, если не хочешь, чтобы это слышали? — Это личное, — сказала она наконец. — То, что я пишу, это не музыка для публики, это просто способ справиться с тем, что внутри. — У тебя в сторис тоже «личное», — заметил он, и она резко посмотрела на него, потому что это было прямое признание того, что он смотрел её истории, все до одной. Юнги не отреагировал на это движение, не стал оправдываться или отводить взгляд, просто продолжил: — Ты поёшь там так, будто никто не должен это слышать, будто ты сама не веришь, что твой голос может существовать в чьих-то наушниках. Почему. Она отвела взгляд и заговорила тише обычного, почти шёпотом: — Потому что когда это слышат, это становится реальным. То, что я пишу, это не просто слова, это то, что я чувствую, и если кто-то это услышит, мне придётся признать, что это существует. Она замолчала, понимая, что сказала слишком много, больше, чем планировала, больше, чем позволяла себе с кем-либо. — У меня с этим плохо, — добавила она, слова были обрезанные, неполные, но честные настолько, насколько она могла позволить себе сейчас. Юнги не стал развивать тему, не спросил дальше, не потребовал подробностей, только кивнул один раз, медленно, как будто принял это как факт, а не как историю, которую нужно расследовать. Он не сразу продолжил разговор, как будто проверял, не закроется ли она обратно, не уйдёт ли в привычную дистанцию, из которой её потом не вытащить. Но Элис осталась на месте, не отодвинулась, не спряталась в работе, тогда он заговорил снова, уже иначе, спокойнее и мягче. — Какую музыку ты вообще слушаешь? — спросил он, вопрос прозвучал настолько обыденно, что она не сразу поверила. Элис подняла взгляд от чашки, и её глазах мелькнуло подозрение. — Это вопрос из серии «рабочих или личных»? — Обычный, — ответил он, по его лицу нельзя было понять, врёт он или нет. Она чуть прищурилась, в этом прищуре было что-то похожее на прежнюю Элис, ту, что не давала спуску никому. — Не верю. Юнги не улыбнулся, но уголок губ дёрнулся в коротком движении, которое говорило больше, чем широкая улыбка. — Просто ответь, — повторил он. Она выдохнула и покачала головой, признавая временное поражение. — Всё зависит от состояния, от того, что мне нужно в конкретный момент. Иногда это что-то тяжёлое, иногда что-то совсем пустое и фоновое. — Удобный ответ, — заметил он. — Можно подстроить под любой следующий вопрос. — Он честный, — возразила она, Юнги кивнул, будто принял этот ответ. А потом вдруг добавил, почти лениво, глядя куда-то в сторону: — Любимое время года? Элис моргнула, потому что переход был настолько резким, что она не сразу сообразила, серьёзно ли он. — Это сейчас к чему вообще? — Ничему, — ответил он, в его голосе была та самая интонация, которая заставляла её сомневаться. — Ты врёшь, у тебя всегда есть причина. — Возможно, — согласился он. — Ты странный, ты это знаешь? — Я знаю. — Нет, правда, — она повернулась к нему всем корпусом. — Ты сейчас пытаешься что, интервью у меня взять? Задаёшь вопросы, как будто анкету заполняешь. — Может быть. Элис тихо рассмеялась, сухо и коротко, и на секунду напряжение в груди ослабло, разжалось, как сжатая пружина. — Лето, — всё-таки ответила она. — Наверное, лето. — Почему? — Потому что люди меньше думают о смысле жизни, когда им жарко и лень. Летом всем всё равно, все слишком заняты тем, чтобы не расплавиться. Юнги посмотрел на неё внимательно, в его взгляде промелькнуло что-то похожее на понимание. — Звучит как опыт, — сказал он. — Как наблюдение человека, который много думает о смысле жизни. — Звучит как наблюдение, — поправила она. — Просто наблюдение за людьми вокруг. Пауза, а потом он снова изменил направление разговора, резко, без подготовки, как будто специально не давал ей привыкнуть к одному ритму: — Как ты оказалась в Корее? Элис замерла, не потому что вопрос был сложный, а потому что он был слишком прямой после всего, что было до этого, после лёгкой болтовни о погоде и музыке, после смеха и чая. Она медленно поставила чашку на стол. — Это уже не «просто разговор», — сказала она, голос прозвучал настороженно. — Я и не говорил, что это просто разговор, — ответил он спокойно. Она смотрела на него несколько секунд, проверяя, где граница, где та точка, в которой разговор становится опасным и нужно отступать. Но он не отвёл взгляд, и это было хуже всего, потому что там не было давления, не было требований, только ожидание, тихое и терпеливое, которое не давило, но и не отпускало. — Работа, — сказала она наконец, это прозвучало как первый слой правды. — Какая именно работа? — Звук. — Где ты до этого была? До того, как приехать сюда? Пауза стала длиннее, она отвела взгляд в сторону, будто выбирала, сколько можно сказать, не открывая слишком много и не обнажая того, что должно остаться скрытым. — Европа, — ответила она коротко. — Конкретнее. Элис чуть усмехнулась, но уже без лёгкости, и в этой усмешке промелькнула тень старых воспоминаний. — Ты не сдаёшься, да? Тебе обязательно нужно знать всё до конца. — Нет, не сдаюсь, — подтвердил он. Она кивнула, почти незаметно, и начала говорить, медленно, подбирая слова: — Я не попала сюда случайно, если ты об этом. Это не была случайная вакансия или чей-то совет. Меня пригласили через портфолио, я работала на других проектах до этого, делала рекламные треки, студийные записи, ничего большого или громкого. Пауза, она сделала глоток чая, чтобы выиграть время. — Потом предложили контракт здесь, в HYBE, и я согласилась. Юнги кивнул, принимая эту информацию. — И ты приехала, просто собрала вещи и переехала в другую страну. — Да. Он чуть наклонил голову, в этом движении читался следующий вопрос. — Почему? Что заставило тебя всё бросить и уехать? Элис тихо выдохнула и на мгновение прикрыла глаза. — Потому что там я уже всё знала наперёд, — сказала она, голос прозвучал глухо. — Каждый день, каждый проект, каждый разговор, я знала, что будет дальше, и от этого становилось только хуже. Пауза, она сама удивилась, что сказала это вслух, что позволила этим словам вырваться наружу. Юнги не перебил, не вставил комментарий, он просто ждал, и тогда он задал последний вопрос, уже тише, почти вполголоса: — А кто ты была до этого? До того, как стать звукорежиссёром, до Европы, до всех этих проектов? Элис замерла, дольше, чем во все предыдущие разы, глубже. — Человек, который слишком долго пытался доказать, что он вообще кому-то нужен, — сказала она наконец, почти без голоса, одними губами, эти слова повисли в воздухе, как признание, которое она никогда никому не делала. И тут же отвела взгляд, как будто сама себе не позволила задержаться в этом ответе, как будто он обжёг ей губы. Юнги не сказал ничего сразу, не стал утешать или задавать новые вопросы, только медленно опустил взгляд на свою чашку. Юнги говорил не сразу, как будто сначала проверял, можно ли вообще произносить это вслух, стоит ли открывать то, что он обычно держал при себе. Потом всё-таки начал, его голос прозвучал задумчиво, словно он сам пересматривал старые воспоминания, которые давно не доставал с дальней полки. — Я вообще не планировал быть айдолом, — сказал он, глядя куда-то в сторону, на студийный монитор, который давно погас. Элис подняла взгляд от чашки, её брови чуть приподнялись. — Серьёзно? Ты, который стоит на сцене перед десятками тысяч людей, не планировал? — Да, серьёзно, — он коротко усмехнулся, в этой усмешке было что-то давнее, почти забытое. — Я пришёл сюда как продюсер, хотел просто писать музыку, сидеть в студии и никуда не выходить. Мне сказали, что так и будет, что я буду работать над треками и мне не придётся быть на сцене. Он сделал глоток чая, пауза затянулась ровно настолько, чтобы она поняла: продолжение будет не таким простым. — А потом оказалось, что не совсем так, как обещали. Пришлось учиться танцевать, выступать, улыбаться на камеру. Элис тихо хмыкнула и покачала головой. — Классическая история обмана индустрии. Заманили музыкой, а заставили танцевать. — Не обмана, — поправил он спокойно, его голос прозвучал без обиды. — Просто расширенного плана, о котором забыли предупредить заранее. Она усмехнулась уже заметнее, её плечи чуть расслабились, опустились, перестав быть похожими на натянутую струну. Потом она встала с кресла, потянулась, разминая затёкшую спину, перешла на диван и села, подтянув ноги под себя и обхватив колени руками. — Давай перерыв, — сказала она, в её голосе не было требования, только предложение. — Раз уж у нас тут почти интервью, можно хотя бы устроиться поудобнее. Юнги посмотрел на неё секунду, оценивая, насколько она серьёзно. — Это я виноват в том, что мы отвлеклись от работы? — Частично, — ответила она, в её тоне мелькнула та самая дерзость, которую он слышал от неё раньше. Он кивнул, как будто принял обвинение и не собирался оспаривать его, и тоже встал, пересёк комнату в несколько шагов и сел на диван рядом с ней. Не близко, но и не далеко, между ними осталось пространство, достаточное, чтобы не касаться друг друга, но недостаточное, чтобы не чувствовать чужое присутствие каждой клеткой кожи. Пару секунд они просто молчали, и тишина была уже не напряжённой, а скорее задумчивой, как будто каждый переваривал то, что уже было сказано. Потом Элис первой нарушила молчание, и её вопрос прозвучал неожиданно даже для неё самой: — Они правда такие, какими выглядят на камеру? Ну, мемберы, вся группа. Юнги понял сразу, о ком речь, и даже не стал переспрашивать. — Нет, не такие. — Хуже? — спросила она с лёгкой усмешкой. — Громче, — ответил он, это прозвучало так искренне, что она тихо рассмеялась. — Зато честно, — признала она, и разговор пошёл сам, без усилия, как будто у них наконец появилась тема, в которой не нужно было защищаться и можно было просто говорить. Он рассказывал про мемберов, коротко, без лишнего пафоса, но с той теплотой, которая проступала между строк. Про то, как Чонгук может застрять в одной идее на шесть часов и не выйти из студии, пока не доведёт её до совершенства. Про то, как Чимин делает вид, что всё контролирует и всё помнит, но забывает ключи от студии и потом стоит в коридоре с виноватым лицом. Про то, как Хосок способен разрядить любую тишину, даже когда это совершенно не нужно, и как он однажды включил танцевальную музыку посреди серьёзного обсуждения просто потому, что атмосфера стала слишком мрачной. Про Джина и его бесконечные споры о еде, про Тэхёна и его способность задать такой вопрос, который переворачивает весь ход мыслей, про Намджуна и его привычку терять вещи в самых очевидных местах. Элис слушала внимательно, иногда задавала вопросы, иногда просто кивала, её лицо постепенно теряло то напряжённое выражение, которое не сходило с него весь день. Чем дальше шёл разговор, тем сильнее спадало напряжение в комнате, тем мягче становился воздух, и минуты превращались в час, а потом ещё в один. Юнги как раз рассказывал очередную историю, что-то про то, как Намджун однажды перепутал демки и отправил менеджеру не ту версию трека, а потом всем офисом пытались понять, почему песня звучит так странно. Он повернул голову, чтобы увидеть её реакцию, и замолчал на полуслове. Элис спала. Голова аккуратно лежала у него на плече, естественно и доверчиво для человека, который не мог уснуть из-за тревоги. Её дыхание было ровным и медленным, таким, которое невозможно подделать или симулировать, ресницы чуть подрагивали во сне. Юнги сначала не пошевелился, просто смотрел пару секунд, чувствуя, как внутри что-то медленно переворачивается. Потом тихо выдохнул, почти без звука, и усмехнулся, не громко, скорее себе самому. — Ну конечно, — прошептал он в пустоту, в его голосе не было раздражения. Он чуть опустился глубже в спинку дивана, чтобы ей было удобнее и чтобы она не упала вперёд, если вдруг дёрнется во сне. Не отстранился, не разбудил её, просто остался так, чувствуя тепло её головы на своём плече и тихое дыхание, которое щекотало его шею. В какой-то момент он перестал говорить совсем, только слушал её дыхание, тишину студии и собственную усталость, которая вдруг перестала давить так сильно, словно кто-то ослабил хватку у него на горле. Прошло минут пять, может больше, он не считал и не следил за временем. Мысли постепенно стали медленнее, разрозненнее, перестали цепляться друг за друга, пока не исчезли вовсе, растворились в этом странном спокойствии. Голова слегка откинулась назад, он сам не заметил, как глаза закрылись, как дыхание выровнялось и стало таким же медленным, как у неё. Последнее, что осталось в сознании перед тем, как провалиться в сон, было ощущение чужого спокойного присутствия рядом и тишина, в которой впервые за долгое время не нужно было ничего контролировать.
