IV
30 июня 2026 г., 22:31
Примечания:
тгк: doramrksh
Несколько минут спустя первоначальное удивление улеглось, и жизнь студии постепенно вернулась в привычное русло, в тот размеренный ритм, который всегда устанавливается после того, как все привыкают к присутствию нового человека. Элис сняла куртку, повесила её на спинку свободного стула, положила сумку возле дивана и устроилась в самом дальнем углу комнаты, по старой привычке, которая выработалась за годы работы в разных коллективах. Так было проще видеть всех сразу и при этом оставаться незаметной, контролировать пространство, не находясь в его центре. Она села, поджав одну ногу под себя, достала ноутбук, блокнот, наушники, открыла рабочие заметки, которые вела ещё с прошлой недели, буквально через несколько секунд переключилась в режим работы, будто никакого напряжения внутри не существовало и будто она не провела всё утро в тревожном ожидании этого самого момента.
Намджун заметил эту перемену первым, потому что стоял ближе всех и внимательно наблюдал за тем, как новый звукорежиссёр осваивается на новом месте. Его поразило, с какой скоростью она перешла от скованной позы к деловой сосредоточенности, как пальцы уверенно забегали по клавиатуре, а взгляд приобрёл ту особую цепкость, которая бывает только у людей, знающих своё дело до мелочей. Он подошёл ближе к ней и спросил, стараясь не нарушать её концентрацию:
— Так, с чего начнём? Может, тебе что-то нужно в первую очередь?
Элис подняла взгляд, в её глазах больше не было той растерянности, которую все видели несколько минут назад у двери.
— Мне нужны все утверждённые треки, все демки, все тексты, все версии текстов, все правки, которые вносились за последние недели, все комментарии менеджеров, список треков под вопросом, список треков, которые уже вылетели, список тех, которые ещё пишутся, и концепт альбома, его тоже, — произнесла она ровным тоном, перечисляя пункты так спокойно, будто заказывала продукты в магазине.
Намджун моргнул, переваривая этот поток, на его лице отразилась смесь уважения и лёгкого потрясения.
— Это всё? — уточнил он, уже предчувствуя ответ.
— Пока да.
— Пока?
— Когда посмотрю материалы, список станет больше. Скорее всего, мне понадобятся ещё исходники сессий и версии сведения, которые не пошли в работу, и референсы, которые вы использовали на раннем этапе.
Со стороны дивана послышался смешок Чонгука, который снова отвлёкся от телефона и теперь с интересом наблюдал за этой сценой.
— Она пугает меня, — сказал он, но в голосе не было страха, скорее восхищение.
— Меня тоже, — поддержал Тэхён, который отложил свою игру и теперь сидел, подавшись вперёд опершись локтями о колени.
Но Элис уже перестала их слышать, потому что её сознание полностью переключилось на работу, всё, что находилось за пределами экрана ноутбука, перестало для неё существовать. Она открыла новый документ, быстро создала несколько вкладок с разными названиями, начала сортировать то, что уже успела получить, раскладывать по папкам, отмечать цветом, проверять даты и версии, этот процесс полностью поглотил её внимание.
Юнги невольно наблюдал за этим из своего кресла, делая вид, что изучает открытую дорожку на мониторе, но на самом деле то и дело бросая короткие взгляды в её сторону. Ещё минуту назад она выглядела так, будто готова сбежать обратно домой при первой же возможности, сжималась под чужими взглядами и пряталась за вежливыми фразами, а сейчас работала с такой уверенностью, словно находилась здесь последние пять лет и знала каждый файл в лицо. Эта перемена была настолько разительной, что он не мог не задуматься о том, сколько ещё таких скрытых сторон существует в этом человеке, которого он, как выяснилось, почти не знал.
Намджун, всё ещё стоя рядом с ней, задал следующий вопрос, уже догадываясь, что ответ его снова удивит:
— Сколько времени тебе нужно, чтобы со всем этим разобраться?
Элис на секунду оторвалась от экрана и посмотрела на него, прикидывая в уме объём работы.
— На что именно? Разобраться в материалах или составить полную картину?
— Чтобы разобраться. Понять структуру, логику, что к чему.
— Часа два, — ответила она и снова уткнулась в экран.
В комнате наступила тишина, которую нарушил Хосок, отставивший свой кофе в сторону и теперь смотревший на неё с выражением крайнего недоумения.
— Два часа? — переспросил он, в его голосе звенело почти обиженное недоверие. — Ты шутишь, да?
Элис подняла голову, встретила его взгляд с абсолютным спокойствием.
— Нет.
Хосок посмотрел на Намджуна, ища поддержки, потом обратно на Элис, будто не мог поверить, что кто-то способен на такое.
— Там материала на несколько месяцев работы. Мы копили это всё почти полгода, там десятки версий, правок, заметок, обсуждений. Это огромный объём.
— Я знаю, — спокойно согласилась она.
— Ты даже не открывала файлы. Ты их только что получила и даже не пролистала ещё.
— Поэтому и говорю два часа, а не один, — ответила Элис, возвращаясь к своему занятию, будто этот разговор был самым обычным рабочим моментом.
Тэхён тихо прыснул от смеха, уткнувшись лицом в плечо Чонгука, который тоже не смог сдержать улыбку. Юнги спрятал усмешку за стаканом кофе, делая вид, что увлечённо пьёт, хотя на самом деле его губы дрогнули. Хосок же продолжал смотреть на неё так, будто пытался понять, серьёзно она сейчас говорит или это какая-то сложная шутка, потому что если в группе и существовал человек, помешанный на контроле рабочих процессов, сроках, организации и порядке, то это был именно он, Чон Хосок, и сейчас этот человек видел перед собой сотрудника, который пришёл в новый проект и через пять минут уже начал командовать процессом, причём делал это абсолютно спокойно, без попыток показать себя, без лишнего пафоса, без желания кому-то что-то доказать, а словно так и должно быть, словно это единственно возможный способ работать.
— Хорошо, — наконец сказал Намджун, принимая её темп, не собираясь больше ему сопротивляться. — Всё, что есть, сейчас тебе отправят. Я скажу менеджерам, чтобы скинули все материалы на твой рабочий аккаунт.
Элис коротко кивнула, не отрываясь от экрана.
— Отлично.
— И всё? — удивился Джин, который допил свой кофе и теперь стоял, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди. — Ты даже не нервничаешь перед таким объёмом?
Она посмотрела на него несколько секунд, в её взгляде промелькнуло что-то, что трудно было расшифровать, не то усталость, не то самоирония.
— Нервничаю, — честно ответила она.
— Тогда почему не выглядишь так? Ты сидишь как статуя и раздаёшь команды, будто всю жизнь здесь работала.
— Потому что нервничать бесполезно. Это не помогает разбирать файлы и не помогает слушать треки. От тревоги работа не делается быстрее, только медленнее, — сказала она и снова уткнулась в ноутбук, давая понять, что диалог для неё закончен, по крайней мере на ближайшие два часа.
Хосок проводил её задумчивым взглядом, в котором читалось искреннее уважение пополам с удивлением, потом наклонился к Намджуну и шёпотом, который, впрочем, услышали все, спросил:
— Она всегда такая?
— Какая именно? — уточнил Намджун, не сводя глаз с Элис.
— Как терминатор. Пришла, оценила обстановку, запросила данные, установила дедлайн и ушла в работу. Я таких людей видел только в кино.
— Хён, — возмутился Чимин, который стоял неподалёку и отряхивал невидимые пылинки с рукава.
По комнате прокатился смех, лёгкий и почти дружеский, даже Элис на мгновение оторвалась от монитора и слегка улыбнулась, всего на секунду, одними уголками губ, прежде чем снова скрыться за экраном ноутбука. Юнги заметил эту улыбку, потому что всё это время продолжал исподтишка наблюдать за ней, его внимание не ускользало ни от одной детали. Как заметил и другое: пока остальные шутили и обменивались репликами, она уже открывала первые материалы по альбому, просматривала тексты, ставила пометки в блокноте своим аккуратным угловатым почерком, сортировала файлы, создавала папки, переименовывала документы, будто пыталась догнать уходящее время, будто боялась его потерять или упустить что-то важное.
Юнги смотрел на то, как пальцы безошибочно находят нужные сочетания клавиш, как взгляд скользит по строчкам с той сосредоточенностью, которую он привык видеть у лучших продюсеров, с которыми ему доводилось работать, именно в этот момент он понял одну простую, но важную вещь, которая до сих пор ускользала от его осознания. Намджун был прав с самого начала, они действительно не ошиблись, когда решили вытащить её с других проектов и привести сюда, в эту студию, где требовался человек с острым слухом и холодной головой, способный увидеть картину целиком, а не только отдельные куски. Проблема была лишь в том, что сама Элис, кажется, до сих пор этого не понимала, и, судя по тому, как она сутулилась в своём углу и прятала лицо за экраном, убедить её в собственной ценности будет труднее, чем записать самый сложный трек в альбоме.
Спустя два часа в студии почти ничего не изменилось, только атмосфера стала тяжелее и утренняя расслабленность давно исчезла, растворилась в гуле компьютеров и шорохе перебираемых бумаг. На диванах уже никто не валялся, все подобрались, разбрелись по своим углам и занимались каждый своим делом, но напряжение висело в воздухе плотной пеленой. Кофе закончился ещё час назад, последнюю кружку допил Джин, который теперь сидел с пустыми руками и смотрел в стену отсутствующим взглядом. Терпение тоже постепенно подходило к концу, потому что работа над треком, застрявшим на одном месте, затянулась и никак не хотела сдвигаться с мёртвой точки.
Элис всё это время почти не поднимала головы от ноутбука, со стороны могло показаться, что она вообще забыла о существовании остальных людей в комнате. Она прослушала каждый трек, каждую демку, каждую отбракованную версию, каждый кусок текста и даже заметки менеджеров, которые те небрежно набрасывали на полях документов. Иногда она делала пометки в блокноте своим быстрым угловатым почерком, иногда возвращалась к одному и тому же треку по три или четыре раза, вслушиваясь в одни и те же несколько секунд так, будто пыталась расслышать в них что-то скрытое. Иногда она просто сидела и смотрела в одну точку перед собой, в эти моменты её лицо становилось особенно неподвижным, а глаза расфокусированными, будто она что-то собирала внутри головы, складывала из разрозненных кусков цельную картину. Со стороны это выглядело как бездействие, но на самом деле она уже начала видеть весь альбом целиком, не отдельные песни, не отдельные тексты, не разрозненные музыкальные фрагменты, а именно весь альбом как одну историю, которая начиналась где-то в точке боли и вела слушателя через все круги эмоционального ада к чему-то, что ещё не было определено словами.
Именно поэтому сейчас её внимание привлекла перепалка возле микшерного пульта, которая разгоралась всё громче и громче, пробиваясь даже сквозь наушники, которые она не снимала уже почти два часа.
Юнги сидел за компьютером вместе с одним из штатных звукорежиссёров. Они уже минут двадцать гоняли один и тот же кусок трека, снова и снова, с каждым повтором раздражение в голосах становилось всё заметнее. Звукорежиссёр, молодой парень с уставшим лицом и красными от недосыпа глазами, щёлкал мышкой, перетаскивал какие-то настройки, менял баланс, но каждый раз, когда он нажимал воспроизведение, Юнги качал головой.
— Нет, — сказал он в очередной раз, в его голосе прозвучала усталость, которая появляется только после многих часов бесплодных попыток.
— Не работает. Звучит не так, как должно.
— Тогда оставляем старую версию, — предложил звукорежиссёр, уже явно теряя терпение и начиная говорить сквозь зубы. — В ней хотя бы нет этого провала.
— Она тоже не работает, старая версия тоже не даёт нужного ощущения.
— Тогда что ты хочешь от меня? — парень развернулся в кресле и посмотрел на Юнги с выражением человека, который честно перепробовал всё, что знал, и теперь просто не понимает, чего от него ждут. — Я сделал уже четыре варианта, и все не подходят.
— Если бы я знал, что именно хочу, я бы уже сделал это сам, — ответил Юнги и раздражённо откинулся на спинку кресла, запрокинув голову уставившись в потолок.
Звукорежиссёр устало провёл рукой по лицу, растирая глаза, его плечи поникли.
— Мы убираем инструментал — становится пусто, — начал перечислять он, загибая пальцы. — Возвращаем инструментал обратно — становится перегружено, слишком много всего происходит одновременно.
— Именно. И я не знаю, как решить эту проблему.
— Тогда проблема не в сведении, — заключил парень, и в его голосе прозвучало облегчение от того, что вина лежит не на нём.
— Знаю, что не в сведении. Я с самого начала это знаю.
— Тогда в чём? В аранжировке? В структуре? В темпе?
— Если бы я знал, мы бы не сидели здесь уже двадцать минут, — раздался тяжёлый вздох, на несколько секунд воцарилась тишина, нарушаемая только гулом вентиляторов.
Элис подняла голову от ноутбука, сначала просто прислушалась, пытаясь понять суть спора, потом медленно сняла наушники, которые грели уши уже несколько часов, и положила их на стол. Юнги этого даже не заметил, потому что уже снова включил проблемный кусок, трек заполнил студию насыщенным звуком, от которого у Элис чуть дрогнули ресницы. Несколько секунд она слушала, склонив голову набок, потом попросила взглядом повторить ещё раз, и когда фрагмент отзвучал во второй раз, спокойно произнесла в наступившей тишине:
— Потому что он не должен звучать красиво.
Все обернулись одновременно, в комнате повисло то особенное молчание, когда никто не понимает, что именно сейчас произошло, но все чувствуют, что произошло что-то важное. Юнги тоже повернулся в её сторону, и его рука замерла над мышкой.
— Что? — переспросил он, и в его голосе смешались удивление и недоверие.
Элис пожала плечами, этот жест был настолько обыденным, будто она говорила о чём-то само собой разумеющемся.
— Вы пытаетесь решить не ту проблему. Вы бьётесь над звучанием, но проблема не в звуке, а в том, что вы пытаетесь сделать этот кусок красивым, а он не должен быть красивым.
Наступила тишина, Тэхён даже перестал листать телефон, зажав его между пальцами и уставившись на Элис с выражением крайней заинтересованности.
— Объясни, — сказал Намджун, подходя ближе и скрещивая руки на груди.
Элис закрыла ноутбук, чтобы он не отвлекал её от разговора, заговорила, чётко и размеренно.
— Этот трек стоит после песни про потерю контроля. До него идёт эмоциональный срыв, почти истерика, если судить по тексту и по тому, как выстроен вокал. После него начинается принятие, медленное и тяжёлое, когда человек только-только начинает осознавать, что с ним произошло. Я правильно поняла последовательность?
Несколько человек переглянулись, по их лицам пробежала тень удивления от того, насколько точно она описала то, что они сами обсуждали неделями.
— Да, — медленно ответил Намджун, в его голосе прозвучало что-то похожее на уважение. — Именно так мы и задумывали.
— Тогда почему вы пытаетесь сделать переход комфортным? — спросила она, и вопрос повис в воздухе, как неудобная правда, которую все чувствовали, но никто не решался произнести.
Юнги нахмурился, его брови сошлись на переносице.
— В смысле, комфортным? Мы просто пытаемся сделать так, чтобы трек звучал цельно.
— Потому что человеку внутри этой истории некомфортно, — Элис поднялась с дивана и подошла ближе к монитору, встав рядом с Юнги, но не слишком близко, сохраняя дистанцию. — Слушатель должен почувствовать этот надлом, эту трещину, которая проходит через всю песню. А сейчас вы его сглаживаете, делаете переход мягким, обтекаемым, как будто боитесь, что слушателю станет не по себе.
Звукорежиссёр рядом с Юнги нахмурился и развернулся к ней вместе с креслом.
— То есть ты предлагаешь специально сделать звучание хуже?
— Нет, — она покачала головой и указала пальцем на временную дорожку на экране. — Вот здесь, в этом месте, вы оставили слишком много пространства, слишком чистый переход, слишком красивое звучание. Это как если бы человек, который только что кричал от боли, вдруг заговорил спокойным голосом и сделал вид, что ничего не было.
Она замолчала на секунду, подбирая слова.
— Весь ваш альбом сейчас звучит как человек, который пытается честно рассказать о своих ранах, — продолжила она уже тише. — Каждая песня — это какой-то этап, какая-то ступень в этом рассказе. А этот кусок звучит как человек, который внезапно решил сделать вид, что всё нормально, что раны зажили, что можно выдохнуть. И это выбивается из общей картины.
Наступила тишина, на этот раз настоящая, глубокая. Юнги медленно повернулся к экрану, пробежался глазами по дорожкам, потом снова перевёл взгляд на Элис, в его лице что-то изменилось, какая-то тень промелькнула и исчезла.
Она продолжила, уже обращаясь напрямую к нему:
— Концепция альбома не о исцелении, она про путь к нему, а это разные вещи. Исцеление — это результат, финальная точка, где всё уже хорошо. А путь — это процесс, в котором всё ещё больно и страшно, слушатель должен это чувствовать. Если убрать этот дискомфорт, всю историю можно выкидывать, потому что она потеряет вес.
Чимин нахмурился и подошёл ближе, встав за спиной Намджуна.
— Подожди, — сказал он, пытаясь уложить услышанное в голове. — Ты сейчас говоришь про одну дорожку, про один конкретный трек, или про весь альбом?
— Про весь, — ответила Элис, даже не задумавшись. — Эта проблема есть не только здесь, просто здесь она заметнее всего, потому что это самый уязвимый момент альбома. Но если вы пройдётесь по остальным трекам, вы найдёте похожие моменты, где вы пытались смягчить то, что не должно быть мягким.
Тэхён присвистнул, и этот звук разрезал тишину, как нож.
— Вау, — только и сказал он, но в этом коротком слове поместилось всё, что остальные думали, но не произносили.
Элис этого даже не заметила, потому что уже снова смотрела на таймлайн трека, изучая структуру с той же сосредоточенностью, с какой хирург изучает снимок перед операцией.
— Вы пытаетесь исправить боль, — сказала она наконец, её голос прозвучал неожиданно мягко. — А должны дать ей прозвучать. Боль — это не ошибка, которую нужно исправлять, это часть истории, которую вы рассказываете. Если вы её уберёте, история станет фальшивой.
В комнате стало тихо, настолько тихо, что слышно было только гудение техники и чьё-то тихое дыхание. Намджун первым посмотрел на Юнги, потому что понял её слова раньше остальных и ждал. Юнги молчал очень долго, его лицо ничего не выражало, но пальцы, лежащие на мышке, чуть подрагивали, выдавая внутреннее напряжение. Потом он сделал несколько изменений в настройках, отключил одну дорожку, которую они безуспешно пытались вписать в аранжировку уже несколько дней, вернул старый слой, который изначально казался слишком грубым и резким, чуть изменил баланс, чтобы переход звучал более жёстко, нажал воспроизведение.
Трек заиграл снова, в этот раз в комнате никто не заговорил, потому что все услышали разницу. Она была не огромной, не очевидной для случайного слушателя, который никогда не слышал предыдущих версий, но теперь песня действительно царапала где-то внутри, оставляла после себя чувство смутной тревоги, будто в ней появилась трещина, которой раньше не хватало. Когда воспроизведение закончилось и последние ноты растаяли в воздухе, Хосок первым нарушил молчание, его голос прозвучал слегка осевшим:
— Ладно, это было жутко. Прямо мурашки по коже.
— Спасибо, — спокойно ответила Элис, принимая его слова как констатацию факта.
— Это был не комплимент, — уточнил Хосок, в его глазах мелькнула усмешка.
— Я знаю, — так же спокойно ответила она, от этого короткого диалога Чонгук тихо рассмеялся, уткнувшись лицом в ладони.
Намджун покачал головой, всё ещё переваривая услышанное и увиденное.
— Ты просидела два часа с ноутбуком, даже не общаясь с нами, но поняла концепт альбома быстрее некоторых людей, которые работают над ним несколько месяцев.
Элис пожала плечами, этот жест снова был лишён какой-либо рисовки.
— Он довольно очевидный, — сказала она, как будто это было самым обычным делом.
Вся студия одновременно посмотрела на неё, в коллективном взгляде смешались изумление, уважение и лёгкая растерянность.
— Очевидный? — переспросил Джин, который до этого молча сидел в своём кресле и наблюдал за происходящим. — Ты сейчас серьёзно?
— Да.
— Для кого очевидный? Потому что мы тут все сидим несколько месяцев, никто не сформулировал это так чётко, как ты сейчас.
Элис на мгновение замялась, её взгляд скользнул по лицам присутствующих, она ответила тише, но всё так же ровно:
— Для человека с психологическими проблемами.
После этих слов наступила новая пауза, на этот раз ещё более неловкая, каждый в комнате почувствовал, как воздух стал чуть тяжелее. Никто не знал, как реагировать на такое прямое признание, несколько секунд все просто молчали, обмениваясь быстрыми взглядами.
— А, — сказал Тэхён, нарушая тишину с той непринуждённой лёгкостью, которая была свойственна только ему. — Тогда вопросов нет. В этом случае всё действительно очевидно.
По комнате прокатился смех, нервный, но искренний, напряжение немного спало. Даже Юнги невольно усмехнулся, и его губы дрогнули в короткой улыбке, которая, впрочем, тут же исчезла.
К одиннадцати вечера студия почти опустела, и тишина, которая раньше пряталась под слоем голосов и музыки, теперь вышла на поверхность и заполнила собой всё пространство. Первым ушёл Джин, сославшись на то, что если он не поест нормально и не ляжет спать до полуночи, то завтра превратится в тыкву, и никто не хотел проверять, шутит он или нет. Он натянул куртку, махнул всем рукой.
Потом ушёл Хосок, пообещав всем нормально поспать хотя бы одну ночь и добавив, что если кто-то из присутствующих появится завтра с кругами под глазами, он лично заставит их пить травяной чай и слушать расслабляющую музыку. Никто не стал спорить с этим обещанием, потому что все знали, что Хосок, когда дело касалось здоровья, шутить не любил.
Чимин и Тэхён ушли вместе, по дороге продолжая какой-то бесконечный спор про фильм, который они так и не досмотрели, потому что оба заснули на середине, но каждый был уверен, что знает концовку лучше другого. Их голоса ещё какое-то время доносились из коридора, постепенно затихая, и последнее, что услышали оставшиеся, была фраза Тэхёна: «Говорю тебе, он не умер», на что Чимин возмущённо ответил что-то неразборчивое.
Чонгук исчез последним, настолько тихо, что заметили его отсутствие только минут через десять, когда кто-то случайно посмотрел на диван и обнаружил, что он пуст, хотя буквально недавно там сидел человек с телефоном. Никто не слышал, как он встал, никто не заметил, как он взял куртку, это было в его духе.
В итоге в студии остались лишь двое, оба заметили это далеко не сразу, потому что каждый был погружён в свою работу. Юнги сидел за монитором в своём углу, нацепив наушники на одно ухо, что-то правил в проекте, периодически отматывая один и тот же фрагмент и хмурясь, когда что-то шло не так. Элис устроилась на диване с ноутбуком на коленях и блокнотом, в который периодически что-то записывала, сверяясь с заметками на экране и тихо бормоча себе под нос какие-то цифры и пометки.
Тишина между ними была комфортной, что для них обоих являлось редким явлением, особенно учитывая, что ни один из них не любил лишние разговоры и пустое заполнение пауз. Юнги вообще предпочитал, когда в студии тихо, а Элис не умела поддерживать непринуждённую светскую беседу, поэтому то, что они могли молчать вместе и не чувствовать неловкости, уже говорило о многом.
Прошло минут двадцать, в течение которых слышны были только щелчки мышки, шорох перелистываемых страниц и тихое гудение техники. Потом ещё десять, за которые Юнги успел допить очередную чашку кофе и поморщиться от его вкуса, а Элис переписала одну и ту же строчку три раза, пока не осталась довольна формулировкой.
Первым заговорил Юнги, неожиданно даже для самого себя, и его голос прозвучал глуховато после долгого молчания.
— Ты правда никогда не спишь? Я серьёзно спрашиваю.
Элис подняла голову от ноутбука, на её лице отразилось лёгкое удивление от того, что он вообще обратил на неё внимание.
— Что? В смысле?
— Третий раз вижу тебя ночью в студии и который раз ты выглядишь так, будто спала часа три в лучшем случае, а то и меньше.
— Четыре, если повезёт, — поправила она.
— О, четыре, — он кивнул с серьёзным видом. — Ну, тогда всё нормально, четыре часа это же почти полноценный сон. Чего я вообще волнуюсь.
Элис невольно усмехнулась, её губы дрогнули в короткой улыбке, которая исчезла почти сразу.
— Конечно, четыре часа, это практически роскошь.
— Уже лучше, — заметил он.
— Что именно лучше?
— Обычно люди в такой ситуации начинают оправдываться или объяснять, почему они не спят, или перечислять причины, от них не зависящие. Ты просто уточнила количество часов, без попытки выставить себя жертвой обстоятельств.
— Потому что оправдываться нечем, — она пожала плечами. — Я сама выбираю не спать, это моё решение, никто меня не заставляет.
Юнги хмыкнул и откинулся на спинку кресла.
— Справедливо. Трудно поспорить.
Несколько секунд снова было тихо, тишина эта была всё такой же удобной, без необходимости срочно её заполнять. Потом он неожиданно спросил, повернувшись к ней вполоборота:
— Ты всегда хотела быть звукорежиссёром? Или это как-то само собой получилось?
Элис удивилась, на секунду её пальцы замерли над клавиатурой. Вопрос был настолько обычным, настолько простым и лишённым подтекста, что она даже не сразу нашла подвох, а потом поняла, что подвоха нет и именно это удивило её больше всего.
— Нет, не всегда.
— А кем хотела? Если не секрет.
Она задумалась, её взгляд устремился в потолок, будто там были написаны все её детские мечты.
— Всем подряд, если честно. У меня не было какой-то одной конкретной мечты, я перебирала варианты.
— Очень конкретно, — усмехнулся Юнги. — Прямо сразу вижу чёткий план.
— Я была ребёнком, мне было можно. Мне кажется, в какой-то момент я хотела стать археологом и раскапывать древние города. Потом писателем, писать книги и жить где-нибудь в горах. Потом адвокатом, чтобы защищать невиновных, хотя понятия не имела, что это значит. Потом рок-звездой.
Юнги рассмеялся, и его смех прозвучал неожиданно тепло.
— Последнее мне нравится больше всего. Рок-звезда, значит. Электрогитара, кожаная куртка, полные стадионы.
— Мне тоже, — призналась она с лёгкой улыбкой. — Там хотя бы можно было кричать, и никто не спрашивал бы, в порядке ли ты.
— И что случилось? Почему не стала?
Элис пожала плечами, её улыбка чуть потускнела.
— Жизнь случилась.
— Звучит депрессивно, — заметил он, но в его голосе не было насмешки.
— Потому что так и есть, — ответила она ровно.
— Справедливо, — снова повторил он, на этот раз они оба усмехнулись, признавая, что разговор свернул куда-то в сторону, которую ни один из них не планировал.
Разговор почему-то шёл легко, без напряжения, без привычного ощущения, что каждое слово нужно контролировать и взвешивать, прежде чем произнести. Элис поймала себя на том, что отвечает быстрее обычного, не делая тех долгих пауз, которые всегда брала, чтобы подумать, а стоит ли вообще открывать рот. А это уже было странно, потому что с посторонними людьми она так не разговаривала никогда.
— А ты? — спросила она, осмелев.
— Что я?
— Всегда хотел заниматься музыкой? Или тоже были варианты?
Юнги покрутился в кресле из стороны в сторону, обдумывая ответ, его пальцы машинально постукивали по подлокотнику.
— Нет, не всегда. Честно говоря, я вообще не думал о музыке как о профессии в самом начале.
— Серьёзно? Ты? Не думал о музыке?
— Серьёзно. Я вообще не думал о будущем в таком ключе, как другие.
— Не верю, — она покачала головой, но в её глазах читался интерес. — Ты продюсируешь треки, пишешь тексты, ты живёшь в студии, и ты хочешь сказать, что не мечтал об этом с детства?
— Я хотел просто выжить, — сказал он, и его голос стал чуть тише, но не потерял своей обычной ровности.
Элис на секунду замолчала, её лицо стало серьёзным, потому что она услышала за этими словами гораздо больше, чем он, вероятно, хотел сказать. Потом она медленно кивнула.
— Ладно, в это верю. Вот в это я верю без всяких уточнений.
— Кстати, — сказал он спустя некоторое время, когда пауза уже начала затягиваться, — у тебя странный аккаунт.
Элис резко подняла голову, и её глаза расширились.
— Что?
Юнги тут же понял, что сказал лишнее, на долю секунды позже, чем нужно, буквально на долю секунды, но этого хватило, чтобы его слова повисли в воздухе.
— Ты нашёл мой инстаграм? — Элис смотрела на него так, будто поймала за преступлением, в её голосе звенело что-то среднее между возмущением и недоверием.
— Ну, — протянул он, понимая, что отступать некуда, — это не совсем то, что ты думаешь.
— Ты нашёл мой инстаграм, — повторила она, теперь уже утвердительно.
— Это звучит хуже, чем было на самом деле, — попытался он оправдаться.
— Ты следил за мной? Искал меня специально?
— Нет, я не следил. Я просто... — он запнулся, подбирая слова. — Это вышло случайно. Почти случайно.
— Это именно так и звучит, как слежка, — сказала она, скрещивая руки на груди. — «Почти случайно» не работает как оправдание.
Юнги тихо застонал и провёл ладонью по лицу, чувствуя себя полным идиотом.
— Намджун виноват.
— Как именно Намджун виноват в том, что ты нашёл мой инстаграм?
— Я не знаю, — честно признался он, — но обычно в таких ситуациях виноват именно он. Это проверенная стратегия.
Элис неожиданно рассмеялась, по-настоящему, без сарказма, без защитной улыбки, которую она обычно использовала как щит, просто рассмеялась, запрокинув голову.
— Ладно, — сказала она, поднимаясь с дивана и начиная собирать вещи. — Мне пора, пока этот разговор не зашёл ещё дальше.
— Уже? — спросил он, в его голосе проскользнуло что-то похожее на разочарование.
— Если я сейчас не уйду, то усну прямо здесь, на этом диване, и завтра ты найдёшь меня в той же позе.
— Аргумент, — признал он. — Против такого не попрёшь.
Она начала быстро собирать вещи, её движения были чёткими и отлаженными: ноутбук в сумку, наушники туда же, зарядка, телефон, блокнот, хотя блокнот она положила не в сумку, а на подлокотник дивана, отвлёкшись на что-то ещё, и этого движения она потом не вспомнила. Юнги тем временем уже снова повернулся к монитору, делая вид, что полностью погружён в работу, хотя на самом деле краем глаза продолжал за ней наблюдать.
— Ты завтра придёшь раньше? — спросил он, не оборачиваясь.
— Скорее всего, да. Я не люблю опаздывать.
— Хорошо.
— Почему хорошо?
— Потому что Намджун придёт раньше, а значит, придётся работать с самого утра, и будет лучше, если ты тоже будешь здесь.
— Ужасно, — прокомментировала она, но в её голосе слышалась улыбка.
— Согласен, — ответил он, она усмехнулась, закидывая сумку на плечо.
— Тогда до завтра, Юнги.
— До завтра.
Элис коротко махнула рукой и вышла из студии, дверь закрылась за ней с тихим щелчком. В помещении снова стало тихо, так тихо, что было слышно, как за окном шумит ветер и где-то далеко в коридоре гаснут лампы.
Юнги остался один, как обычно, потому что тишина давно стала для него привычнее людей и он почти перестал замечать, когда она наступает. Монитор продолжал светиться перед глазами, где-то на фоне тихо играла очередная версия трека, которую он поставил на повтор ещё полчаса назад и с тех пор почти не слушал, просто механически правил какие-то детали, двигал ползунки, убирал лишние частоты, не вдумываясь в то, что делает.
Спустя ещё сорок минут он наконец откинулся на спинку кресла и потёр глаза, чувствуя, как веки наливаются тяжестью. Хватит, на сегодня определённо хватит, иначе завтра он просто не сможет работать. Он сохранил проект, проверил, что все файлы на месте, выключил оборудование, щёлкнул тумблерами на удлинителе и начал собираться домой. Ключи нашарил в кармане худи, телефон сунул в другой карман, наушники намотал на пальцы и уже собрался идти к двери, как его взгляд случайно скользнул по дивану и остановился.
Чёрный блокнот лежал на подлокотнике, почти сливаясь с тёмной обивкой, и если бы не золотистый уголок закладки, блеснувший в свете монитора, он бы его не заметил. Юнги замер и несколько секунд просто смотрел на него, чувствуя, как в груди появляется неприятное предчувствие. Потом он сразу понял, чей это блокнот, потому что видел его весь день в руках Элис, видел, как она что-то записывала в него, задумчиво покусывая колпачок ручки, как придерживала страницы ладонью, когда листала, как машинально поглаживала потёртую обложку большим пальцем.
— Чёрт, — тихо пробормотал он в пустоту, и голос прозвучал глухо.
Наверное, придётся отдать завтра, ничего страшного не случится, если блокнот переночует у него в сумке. Он подошёл ближе, наклонился и поднял блокнот, ощупывая пальцами потёртую обложку, многочисленные закладки, торчащие в разные стороны, исписанные края страниц, которые говорили о том, что вещь эта очень личная и очень старая, с историей.
Юнги уже собирался убрать блокнот в сумку, чтобы не забыть утром, но взгляд случайно зацепился за приоткрытую страницу, всего на секунду, он увидел знакомое название проекта, один из старых альбомов другой группы HYBE, над которым она, видимо, работала раньше. Рабочие пометки, технические записи, комментарии по сведению, всё вперемешку с цифрами и стрелочками, ничего особенного, обычные заметки звукорежиссёра. Он открыл ещё страницу, потом ещё одну, скорее из профессионального любопытства, пытаясь понять, как вообще работает голова Элис, как она мыслит, как подходит к материалу.
Первые несколько листов действительно были посвящены работе: разборы треков, заметки по частотам, технические решения, плюсы и минусы разных подходов к сведению, чёткие выводы в конце каждого раздела. Сухо, структурно, практически без эмоций, именно так, как он себе и представлял, глядя на неё днём.
А потом что-то изменилось, изменилось резко, без перехода, будто в книге закончилась одна глава и началась совсем другая. Почерк остался тем же, быстрым и угловатым, с наклоном влево, но записи стали другими, Юнги нахмурился, почувствовав эту перемену. Это были тексты песен, её собственные песни, не рабочие, не заказные, не те, что пишут для других артистов по техническому заданию, а свои, личные, те, что рождаются глубокой ночью и никогда не предназначаются для чужих глаз. Он сразу понял разницу, потому что люди не пишут такие строки для кого-то другого, только для себя, только когда уже некуда девать всё то, что сидит внутри и разрывает грудную клетку изнутри.
Юнги прочитал несколько строчек и почти сразу пожалел, что вообще открыл эту страницу. Не потому что они были плохими, наоборот, слишком хорошими, слишком честными, слишком живыми, будто кто-то содрал кожу и положил нервы прямо на бумагу, оставив их пульсировать на гладкой поверхности. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох и хотел закрыть блокнот, правда хотел, потому что это было неправильно, очень неправильно, так нельзя, это не его вещь и не его право. Но вместо этого он перевернул страницу, потом ещё одну, и ещё, и с каждой новой страницей внутри разрасталось что-то тяжёлое и холодное.
Тревога начала подниматься где-то глубоко внутри, медленно и неприятно, потому что чем больше он читал, тем сильнее понимал одну вещь, которая раньше ускользала от его внимания. Элис не просто была грустным человеком, не просто уставшим, не просто сломанным, каким он привык считать её после той ночи в коридоре. В её текстах сквозило что-то намного глубже, будто она годами жила внутри собственной головы без возможности выбраться наружу, будто каждый день был войной, о которой никто не знал, и никто вокруг этого не замечал.
Юнги тяжело выдохнул, закрыл блокнот и сжал пальцами переносицу, чувствуя, как начинает болеть голова. Хватит, достаточно, это уже слишком личное, дальше читать нельзя. Он открыл глаза, снова посмотрел на обложку и вдруг заметил несколько слов на боковой закладке, знакомых слов, очень знакомых. Он нахмурился, открыл нужную страницу и замер.
Agust D — AMYGDALA.
Несколько секунд он просто смотрел на название, не понимая, как оно вообще могло здесь оказаться, потому что это была его песня, его личная боль, выплеснутая в музыку, которую он выпустил под своим вторым именем. Он перевернул страницу, и за ней оказалась ещё одна: Agust D — Snooze, потом Agust D — Haegeum, потом What Do You Think, и каждая следующая страница была посвящена его трекам, его текстам, его музыке. Рука непроизвольно сжала край блокнота, костяшки пальцев побелели, а Юнги медленно сел обратно на диван, чувствуя, как тревога исчезает и её место занимает что-то другое, намного тяжелее.
Он начал читать, по-настоящему, вглядываясь в каждую строчку. Первая страница: разбор текста, разбор инструментала, отдельные заметки по вокалу, интонациям, паузам, даже по дыханию между строчками, там, где он специально оставил вдохи, чтобы создать ощущение живого присутствия. Юнги почувствовал, как по спине проходит холод, потому что это был не фанатский анализ, не восхищение, не восторг, какие обычно оставляют в комментариях. Это было похоже на вскрытие, очень аккуратное, очень точное, очень жестокое, словно кто-то разобрал его музыку по костям, страница за страницей, не пропуская ни одной детали.
Он перевернул лист и увидел заметки по треку AMYGDALA. Под заголовком шли записи, не хаотичные, а структурированные, почти пугающе структурированные, выстроенные как медицинский диагноз: «Не песня о боли, песня о памяти, разница принципиальна. Боль можно пережить, от памяти нельзя избавиться». Ниже, другим цветом, будто мысль пришла позже: «Главный страх — не потеря. Главный страх — повторение потери». И ещё ниже, обведённое один раз: «Человек пишет не о том, что произошло. Он пишет о том, что до сих пор живёт внутри него».
Юнги застыл, потому что именно это он тогда и пытался написать, когда сидел в студии один ночью, перебирая в голове воспоминания, которые не проходили, сколько бы времени ни прошло. Но он никогда никому не говорил об этом напрямую, никогда, ни одному человеку, даже самым близким.
Следующая страница была посвящена треку Snooze, и записи здесь стали ещё глубже: «Вся песня построена на желании защитить кого-то от того пути, который пришлось пройти самому. Здесь нет позиции успешного артиста, есть позиция человека, который знает цену выживанию. Усталость присутствует в каждой строчке, даже там, где слова звучат ободряюще». Юнги медленно перевернул страницу, потом ещё одну, и ещё, каждая запись попадала слишком точно, слишком близко, слишком глубоко, в те точки, которые он сам боялся трогать и которые обходил стороной даже в мыслях.
Будто Элис не анализировала музыку, будто она разговаривала напрямую с тем человеком, который её писал, с тем человеком, которого никто не должен был видеть, с Agust D, с тем самым внутренним демоном, которого он годами выпускал наружу только через музыку и прятал сразу после того, как замолкал последний аккорд.
На последней странице с его треками он остановился, потому что увидел строчку, обведённую ручкой и выделенную жирной чертой, всего одну, но она ударила сильнее, чем всё остальное: «Самое страшное в его музыке не гнев. Не депрессия. Не травма. Самое страшное — одиночество. Оно есть в каждой песне. Даже когда он о нём не говорит».
Студия погрузилась в абсолютную тишину, такую глубокую, что Юнги слышал биение собственного сердца и тихий гул лампы над головой. Он смотрел на эти слова очень долго, наверное, несколько минут, не в силах оторваться и не в силах осознать до конца, как кто-то, кого он едва знал, смог увидеть его так ясно и так безжалостно. Потом он закрыл блокнот, медленно и аккуратно, будто боялся сломать что-то внутри него и внутри себя тоже, положил его на колени, продолжая смотреть в одну точку перед собой.
***
Дом встретил её привычной тишиной, той самой, которая не требовала ничего и не задавала вопросов. Элис бросила ключи на тумбу, сняла куртку и сразу направилась в кабинет, даже не стала переодеваться, потому что в голове всё ещё крутились рабочие моменты, замечания по трекам, новые идеи, какие-то пометки для Намджуна и несколько мыслей по концепции альбома, которые нужно было записать, пока они не выветрились. Она собиралась поработать ещё хотя бы час, максимум два, пока организм окончательно не решит выключиться самостоятельно и она просто не упадёт лицом в клавиатуру. Поставив ноутбук на стол и открыв его, Элис по привычке потянулась за блокнотом, не глядя, на автомате, рука нащупала пустоту. Она нахмурилась, но ещё не придала этому значения, просто посмотрела на стол, потом на полки, потом на диван, на кресло, на стопку бумаг у стены. Ничего. Странно, подумала она и снова осмотрелась, на этот раз внимательнее, обходя комнату по кругу, заглядывая в каждый угол. Потом ещё раз, потому что иногда блокнот находился в самых неожиданных местах. И ещё раз, уже с нарастающим чувством, что случилось что-то непоправимое. Спустя пять минут внутри начало неприятно холодеть, этот холод поднимался откуда-то из живота, расползаясь по всему телу. Нет, нет, нет, повторила она про себя, каждое «нет» было всё громче. Она быстро открыла сумку и вытащила содержимое на стол, вытряхнула всё до последней мелочи: наушники, зарядка, ручки, кошелёк, папка с документами, таблетки от головы, смятая салфетка, старая шоколадка, которую она забыла съесть неделю назад. Блокнота не было. Тревога поднялась мгновенно, словно только ждала повода, ударила под дых с такой силой, что Элис пришлось опереться ладонью о стол, чтобы не пошатнуться. Она замерла посреди комнаты, пытаясь восстановить в памяти весь сегодняшний день, шаг за шагом, минуту за минутой. Студия, утро, приветствие, удивлённые лица, диван в дальнем углу, куда она села и положила сумку рядом. Ноутбук на коленях, блокнот справа, она делала пометки, пока слушала треки, потом отвлеклась на спор Юнги со звукорежиссёром, потом был тот разговор, когда она объяснила про боль, которую нельзя сглаживать, потом все начали расходиться, и они остались вдвоём. Разговор с Юнги, лёгкий и неожиданно тёплый, его вопрос про сон, её смех, её настоящий смех, которого она сама от себя не ожидала. Уход домой, быстрые сборы, сумка на плечо, короткое «до завтра». И в следующую секунду её сердце провалилось куда-то вниз, ухнуло в пустоту и осталось лежать где-то на уровне пола. Диван. Она оставила блокнот на диване, на подлокотнике, куда положила его на секунду, чтобы застегнуть сумку, а потом просто забыла. — Чёрт, — выдохнула Элис в тишину кабинета, а потом ещё раз, уже громче, почти выкрикнув: — Чёрт. Руки начали холодеть, пальцы стали ледяными и негнущимися, и она сжала их в кулаки, пытаясь вернуть чувствительность. В голове сразу вспыхнула только одна мысль, яркая как молния. Рабочие записи её волновали меньше всего, она могла восстановить их по памяти, да и не было там ничего такого, что нельзя было бы показать постороннему. Даже собственные тексты, даже личные заметки, которые она иногда делала на полях, когда становилось совсем невмоготу, даже они не пугали её так сильно. Нет, хуже было другое, намного хуже. Она слишком хорошо помнила те страницы, которые шли после рабочих записей и после её собственных стихов, те страницы, которые она заполняла долгими ночами, когда не могла уснуть и искала способ убежать от собственных мыслей. Разборы, записи, мысли, целые абзацы с анализом каждой строчки, каждой паузы, каждого вдоха. Песни Agust D, его песни, те самые, в которых он выворачивал душу наизнанку и прятал под агрессивным битом такую уязвимость, которую она узнавала, потому что носила в себе похожую. Те самые страницы, которые никогда, ни при каких обстоятельствах не должны были попасться ему на глаза, никогда. Элис резко схватила телефон с тумбы, и пальцы уже дрожали так, что она едва попала по иконке контактов. Нашла его имя, Юнги, просто Юнги, без фамилии и без эмодзи. Несколько секунд она смотрела на эти буквы, пытаясь унять дрожь в пальцах и бешеный стук сердца, а потом быстро напечатала сообщение, стараясь, чтобы оно звучало как можно более обыденно: «Привет. Странный вопрос. Ты случайно не видел мой чёрный блокнот?» Сообщение улетело, теперь оставалось только ждать, самое ужасное занятие на свете, которое Элис ненавидела больше всего. Она стояла посреди комнаты с телефоном в руке, не в силах сесть или чем-то занять себя, просто смотрела на экран, отсчитывая секунды. Ответ пришёл неожиданно быстро, слишком быстро, будто он ещё не спал и телефон лежал прямо рядом, на расстоянии вытянутой руки. «Видел», — гласило сообщение, сердце пропустило удар, а потом забилось с удвоенной силой. Следующее сообщение пришло почти сразу, одно за другим: «Он у меня. Лежал на диване, когда ты ушла». Элис закрыла глаза и несколько секунд просто стояла так, прижимая телефон к груди. Хотелось одновременно испытать облегчение и умереть, прямо здесь, на месте, раствориться в воздухе и никогда больше не появляться в той студии. Она быстро напечатала ответ, стараясь, чтобы он выглядел спокойно: «Спасибо. Передашь завтра?» «Конечно. Принесу утром, не забуду», — ответил он, можно было бы выдохнуть, можно было бы успокоиться и пойти наконец переодеться, но пальцы уже снова зависли над клавиатурой, потому что оставался самый важный вопрос, самый страшный, и не задать его было ещё страшнее, чем задать. Она всё-таки напечатала его, стёрла, потому что фраза получалась слишком прямой, снова напечатала, переставив слова, чтобы звучало мягче, снова стёрла, и наконец отправила: «Ты его открывал?» Ответ не приходил секунд двадцать, которые показались ей вечностью. Потом тридцать, с каждой новой секундой внутри становилось всё хуже, паника нарастала, как снежный ком, катящийся с горы. Потом минуту, за эту минуту Элис успела придумать тысячу катастрофических сценариев, один хуже другого. «Нет», — пришло наконец сообщение, одно короткое слово, она смотрела на него очень долго, пытаясь по интонации угадать, правда это или нет. Потом медленно выдохнула, плечи немного опустились, но облегчение почему-то не пришло, не накрыло её тёплой волной, как должно было бы. Потому что её мозг, её проклятый мозг, уже работал против неё, уже нашептывал ей на ухо сомнения, которые она не могла отогнать. Вдруг он врёт, вдруг врёт, чтобы не создавать неловкую ситуацию, и завтра она придёт в студию, а он будет смотреть на неё иначе, и все будут смотреть на неё иначе, потому что он, конечно же, рассказал остальным, и теперь они знают, что она не просто странный замкнутый звукорежиссёр, а человек, который по ночам разбирает чужие песни так, будто проводит вскрытие. Зачем ему врать, возразила она самой себе. Да потому что это неловко, потому что любой нормальный человек соврал бы в такой ситуации, чтобы не признаваться в том, что рылся в чужих вещах. Но зачем ему вообще открывать чужой блокнот, он же не подросток, он взрослый человек и должен понимать, что это личное. Он бы не стал, он не такой, он не производит впечатления человека, который будет читать чужие записи без спроса. Или стал бы, кто его знает, ты знаешь его всего ничего, пару дней, и уже готова доверять ему настолько, чтобы оставлять свои вещи где попало. Она зажмурилась, сжала пальцами виски и несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, пытаясь остановить этот внутренний диалог, который только раскручивал панику. Нет, хватит, нужно остановиться, иначе она просто сойдёт с ума до утра. Но тревога уже раскручивалась внутри на полную силу, набирая обороты с каждой секундой, и остановить её было уже невозможно. Элис опустилась на стул, закрыла лицо руками и несколько секунд просто сидела так, не двигаясь, чувствуя, как холодные пальцы прижимаются к разгорячённым щекам. Всё из-за неё, опять, всегда из-за неё. Расслабилась, потеряла контроль, отвлеклась, забыла, оставила, позволила себе почувствовать себя комфортно рядом с людьми, позволила себе расслабиться рядом с Юнги, и вот результат. Вот он, результат, который всегда один и тот же, сколько бы раз она ни повторяла эту ошибку. Она резко поднялась со стула и начала ходить по комнате, туда, обратно, снова туда, снова обратно, и шаги её были быстрыми и нервными. Сердце билось всё быстрее, кровь стучала в висках, привычный холодок панической атаки уже начинал покалывать кончики пальцев. Потому что проблема была не в блокноте, не в его содержании и даже не в том, прочитал ли его Юнги, проблема была в том, почему она вообще его забыла. Элис остановилась посреди комнаты и замерла, глядя в тёмное окно, где отражался её собственный силуэт. Ответ был слишком очевиден, от этого становилось ещё страшнее. Она забыла блокнот потому, что впервые не чувствовала угрозы, не ждала удара, не держала всё под контролем каждую секунду. Она разговаривала, смеялась, слушала, отвечала, спорила о музыке и концепции, в какой-то момент просто перестала быть настороже, потеряла бдительность, теперь ненавидела себя за это с такой силой, что сводило скулы. Потому что именно так всегда всё и начиналось, каждый раз, с каждой новой надеждой, которая в итоге оборачивалась болью. Сначала ты расслабляешься, потом привыкаешь, потом доверяешь, позволяешь себе думать, что эти люди не обидят тебя, что они не такие, как все остальные, а потом тебе делают больно, и ты снова оказываешься на том же полу, где сидела много раз до этого и подниматься с каждым разом всё труднее. Телефон завибрировал снова, Элис вздрогнула от неожиданности. Новое сообщение от Юнги, всего одно, короткое: «Не переживай». Она смотрела на экран несколько секунд, а потом горько усмехнулась, потому что если бы всё было настолько просто, если бы можно было просто взять и не переживать, она бы сделала это много лет назад. Но она не умела не переживать, не умела отпускать контроль и доверять людям, и каждое «не переживай» звучало для неё как насмешка над тем, чего она никогда не сможет достичь. Элис медленно положила телефон на стол, посмотрела на пустое место рядом с ноутбуком, где обычно лежал блокнот, ей стало по-настоящему страшно, не той поверхностной тревогой, которая возникала из-за забытой вещи, а глубоким, всепоглощающим страхом, который поднимался откуда-то из прошлого и накрывал с головой. Не потому что она могла потерять записи, не потому что кто-то мог их прочитать, а потому что она чувствовала, как кто-то слишком близко подошёл к тем дверям, которые она запирала всю свою жизнь, и этот кто-то даже не подозревал, что стоит за ними.
