Что творится в душе у Гадюки. Рождённый в тени

Pov. Семен Я пришел в зал в новом прикиде, который Костя торжественно окрестил «современной спортивной модой». На деле это выглядело так, будто я ограбил бабушкин сундук с вещами, которые она берегла на случай ядерной войны. Штаны парусили, футболка висела мешком, но я шел с видом короля подиума. А рядом вышагивал Анзор в шортах такой ядовитой расцветки, что ими впору было подавать сигналы бедствия кораблям в океане. -- Красава, -- оценил я его прикид. — Осталось только наклейки светящиеся выдать, чтобы твой прикид было видно даже из космоса. Анзор заржал так, что у людей в соседнем зале, наверное, заложило уши. Мы были той ещё парочкой: два ходячих недоразумения, которых зачем-то засунули в одну команду. Потом началась тренировка. Задача — восьмерки на пилоне. Казалось бы, что сложного? Оказалось -- всё. Через минуту я так «грациозно» исполнил фигуру, что чуть не снес Костю. -- Семён! -- взвыл тот. -- Это танцы, а не попытка самоубийства! -- Я импровизирую! -- огрызнулся я, пытаясь распутаться в собственных ногах. -- Ты угрожаешь безопасности окружающих! Тут же нарисовались Свят и Егор -- два наших самых горячих «фаната». Нет, парни нас любят, но свои шуточки они увы, любят больше. -- Если бы нам платили за каждую твою ошибку, мы бы купили остров, — заметил Свят. -- И назвали бы его Семёноградом, -- подхватил Егор. -- Потому что всё самое опасное там тоже происходит случайно. И что удивительно -- мы смеялись. Мы привыкли падать, путаться в руках-ногах и выглядеть полными идиотами. Это нас и сплотило. Когда настал день выступления, мы стояли за кулисами, и меня потряхивало. -- Если провалимся, будем делать вид, что это комедийный перформанс, -- предложил я. — А если все будет совсем плохо? -- спросил Анзор. -- Тогда скажем, что это тонкое экспериментальное искусство. -- Гениально. Мы вышли на сцену, и, как ни странно, зал взорвался овацими. То ли зрители реально оценили наш «концептуальный хаос», то ли просто не поняли, что происходит, но зашло на ура. Хотя, если честно, когда мы входим в раж, мы с Анзором реально выдаем базу -- там уже не до смешных шорт, там чистая техника и драйв. Но настоящий ад начался после. Костя, воодушевленный нашим «успехом», решил сделать из нас атлетов. -- Парни, чтобы не выглядеть как пьяные пингвины, -- объявил он, -- начинаем пахать. И мы начали. Через полчаса я лежал на полу, превратившись в мокрую лужу, а футболка прилипла к телу так, будто хотела меня задушить. Анзор рядом напоминал светящуюся неоновую вывеску, у которой замкнуло проводку. Он дышал так, будто пытался надышаться на всю оставшуюся жизнь. -- Если я сейчас сдохну, -- прохрипел он, -- не хороните меня в сырости. Не хочу быть единственным призраком с радикулитом. Свят и Егор, как обычно, сидели на скамейке с водой и комментировали наш позор. -- Смотри, Семёноград сейчас потечет, как ручей, -- тыкал пальцем Свят. -- Это не пот, -- попытался оправдаться я, весьма не изящно впечатавшись лицом в мат. -- Это очищение души. -- Скорее, очищение от остатков самоуважения, -- припечатал Егор. Тар прошел мимо -- как всегда, свежий, холодный, даже не вспотел. -- Вы выглядите как жертвы кораблекрушения, -- сказал он. -- Еще пять минут, и я вызову трактор. -- Давай трактор! -- прохрипел я. --Там хоть кондей есть! Мы валялись в этом «фитнес-аду», потные, убитые, в нелепой одежде, и ржали над собой. Но самое крутое, что я понял: несмотря на весь этот клоунский антураж, мы -- мощная команда. Мы умеем страховать друг друга, умеем пахать, а когда включается музыка -- мы реально крутые. -- Ну что, команда «Мокрые майки», повторим? -- спросил Анзор, пытаясь встать и эпично шлепнувшись обратно. -- Только если завтра будешь светить шортами в другую сторону, а то у меня от их сияния глаза болят -- ответил я, чувствуя, что завтра мы снова разнесем этот зал. Мы медленно поднялись. Было больно, тяжело, потно, зато весело. И, кажется, мы только входим во вкус. Тренировка шла своим чередом -- мы с Анзором как раз пытались изобразить некое подобие синхронного вращения, когда дверь в зал распахнулась с таким грохотом, будто кто-то решил снести её с петель. На пороге стоял мужчина. Высокий, сухой, с лицом, на котором застыла вековая печать вселенской скорби. От него веяло холодом и запахом ладана. Анзор, который в этот момент был на пилоне, моментально соскользнул вниз. Его лицо стало белее, чем магнезия на наших руках. Он не просто замер -- он как будто съежился, превратившись в того самого испуганного пацана, которым, судя по всему, был когда-то давно. -- Анзор, -- произнес гость. Его голос звучал так холодно, что я аж к ледяную крошку превратился. -- Мы тебя заждались, -- заявил он, -- хватит, набегался, некогда наслаждаться мнимой свободой, у тебя есть обязанности. Я выпрямился, стер с лица пот и сделал шаг вперед, заслоняя Анзора. -- Эй, мужик, — сказал я, стараясь говорить как можно спокойнее.-- У нас тут частная тренировка. Если хотите записаться -- ресепшн в коридоре, но запись на три месяца вперед закрыта. И вообще, вы ошиблись дверью, вам на пилон уже нельзя, возраст не тот. Мужчина даже не взглянул на меня. Его взгляд, холодный и тяжелый, был прикован только к Анзору. -- Ты думал, что убежишь от своего предназначения? -- продолжил он, игнорируя моё присутствие. — Что будешь околачиваться здесь, в этом притоне, с этими...-- он брезгливо окинул взглядом нашу команду, -- маргиналами, и мы не попытаемся вернуть тебя обратно? Твой дар -- это не игрушка, пойми, он от лукавого и очень опасен. Тебе место в монастыре, в тишине и смирении. Ты должен искупить то, что опозорил наш род своим бегством, да и вообще родился. В зале повисла звенящая тишина. Костя, Свят и Егор перестали дышать. Мы все переводили взгляд с Анзора на этого чопорного типа. -- Подождите, -- подал голос Свят, прищурившись. -- Какой еще монастырь? Анзор, ты чего, в семинарию собирался, что ли? Анзор молчал. Его била мелкая дрожь. Я никогда не видел его таким -- обычно он первым отпускал шутки, а сейчас выглядел так, будто его заперли в клетке. -- Он не уйдет, -- сказал я, вставая между ними. -- Мы не знаем, о чем вы там говорите и причём тут «долг» и «опозоренный род», но Анзор -- часть нашей команды. Мы вместе пашем, вместе выглядим как идиоты, вместе учимся доверять друг другу. Если вы думаете, что можете просто прийти и забрать его, как вещь -- это точно не так. -- Ты не понимаешь, во что лезешь, -- мужчина наконец удостоил меня холодным взглядом. -- Его место -- в монастыре, а не в объятиях Дениса. Этот человек... он оскверняет его душу, прикрываясь добрыми делами. Анзор, ты идешь со мной добровольно, или мне напомнить тебе, что бывает с теми, кто идет против воли семьи? Меня передернуло. Он имеет ввиду Дениса Викторовича -- нашего препода? Этого хмыря? В голове щелкнуло: оказывается, Анзор не просто «поступил» в пансион, его получается протежировал Алатырь? Боже, какая мерзость! Хотя в принципе, я-то чего завёлся, это вообще, по сути, не мое дело, Анзор -- мальчик взрослый, и с кем он спит -- его дело, сейчас просто надо тупо его спасать, остальное потом. -- Знаете что? -- я подошел к Анзору и положил руку ему на плечо. Оно было ледяным. -- Мне плевать на ваши семейные дрязги и на то, что вы считаете «грехом». Сейчас он здесь, с нами. И если вы хотите его забрать, вам придется пройти через нас, а мы, поверьте, мастера по части «случайных» разрушений. Костя, не дожидаясь приглашения, шагнул вперед. Свят и Егор молча заняли позиции по бокам. Мы не знали всех деталей этой драмы, но это было неважно. -- Анзор, -- я повернулся к нему, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. -- Ты сам-то чего хочешь? Если скажешь «уходим» -- мы разнесем тут всё, но тебя выведем. Анзор поднял голову. В его глазах вдруг проскользнула искра -- та самая, с которой он всегда выходил на сцену. Он посмотрел на нас, свою «семью» — на потных, орущих парней, которые были ему дороже любого «спасения» в монастырских стенах. -- Я не вернусь, -- сказал он. Голос дрогнул, но прозвучал отчетливо. — Там нет места для меня и никогда не было, это не мой путь. -- Значит, решили, -- я сжал кулак. -- Уходите, обратился я к мужчине, пока я не превратил ваше дорогое пальто в половую тряпку. Сегодня у меня, на редкость отличное настроение для импровизации, могу сделать из вас стильный предмет интерьера. Мужчина помедлил, оглядел нас всех своим ледяным взглядом, будто запоминая лица, и, не прощаясь, пошел к выходу. -- Ты пожалеешь об этом, Анзор, холодно бросил он на пороге, от зова крови не сбежишь, он позовёт тебя. Когда дверь захлопнулась, в зале повисла тишина. Мы долго молчали. Анзор осел прямо на пол, закрыв лицо руками. -- Так, -- осторожно начал Костя. -- Кажется, у нас есть одна очень большая проблема, о которой мы ни черта не знаем. Анзор поднял голову и криво усмехнулся — так же, как всегда. -- Простите, парни. Это было... Действительно жутко. Хотите рассказ о моей прежней жизни? Я расскажу, мне терять нечего, но, боюсь, придется заказать много пиццы. -- Пицца будет, -- кивнул я, опускаясь рядом с ним. — Но сначала расскажи, какого черта происходит. Мы же команда, верно? А команда не бросает своих. Анзор глубоко вздохнул. Я понял: сейчас будет очень долгий и тяжёлый разговор и я не уверен, что мы к этому готовы. Анзор долго смотрел в одну точку, теребя край своей промокшей футболки. Потом выдохнул -- тяжело, с каким-то странным свистом -- и начал говорить. Голос у него был тихий, непривычно ровный, никаких шуток про «Семёноград» или «пляжный волейбол». Только правда, от которой в зале стало как-то совсем зябко, несмотря на жару. -- Тот тип, который приходил... --Анзор запнулся, будто слово застряло в горле. — Он всегда считал, что магия — это болезнь. Грязь, которую нужно выжигать каленым железом. Он посмотрел на свои руки — ладони были в мелких белых шрамах, которые мы раньше принимали за следы от тренировок или неудачных падений. -- Меня не учили управлять своим даром, меня «исправляли». Знаете, как выбивают ковер? Вот так же пытались выбить из меня то, что я умел. Розги, плеть, тёмные подвалы, где неделями не давали еды, где совсем не было света... Они были уверены: если довести тело до предела, измотать его, дар испугается и спрячется. А если не спрячется — значит, нужно просто бить сильнее, пока от человека останется только пустая, послушная оболочка. Костя, который обычно не мог усидеть на месте и пяти минут, сидел как каменный. Свят и Егор просто забыли, как дышать. Я молчал, чувствуя, как внутри меня что-то медленно превращается в лед. Я вспомнил наши тренировки, то, как Анзор иногда вздрагивал от резких звуков, и как он отчаянно цеплялся за нас, когда мы начали общаться. Теперь это обрело смысл. Он не просто был «ходячим бедствием» — он выживал, каждый божий день. -- Они думали, что сломают меня, --продолжил Анзор, и на его губах появилась кривая, почти болезненная усмешка. — Но чем сильнее они били, тем отчётливее я понимал: этот дар — единственное, что у меня есть. Это была моя единственная защита. Когда мне было совсем невыносимо, я просто... отключался. Уходил куда-то внутрь себя, где они не могли меня достать. И, видимо, это их бесило еще больше. Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. -- Потом я сбежал. Сначала просто слонялся по улицам, жил в самых жутких притонах, крал еду, чтобы не сдохнуть. А потом меня нашел Алатырь. Он просто увидел меня в переулке — грязного, голодного, с глазами, в которых уже не было надежды. Он не спрашивал, кто я и что умею. Он просто отвел меня в пансион, отмыл, накормил и дал шанс. Он был единственным, кто никогда не спрашивал про шрамы и не заставлял меня «быть правильным», у него были другие приколы. За свою помощь он запросил цену, которую я заплатил, заплатил сполна и, поверьте, она была высокой. Меня передёрнуло, судя по слухам, Алатырь увлекался э... не совсем стандартными любовными практиками, скажем так, и быть его любовником я, например, точно не захотел бы. Анзор замолчал, обводя нас взглядом. В его глазах было столько боли, что мне захотелось просто пойти и врезать тому мужику в пальто — лично, прямо сейчас. -- Вы теперь понимаете, почему я так смеялся? -- тихо спросил он. -- Потому что каждый раз, когда я захожу в этот зал, когда мы дурачимся, когда мы падаем — я чувствую, что я живой, не в подвале, не жду удара. Я здесь, с вами, и мне впервые не страшно. А когда он пришел сегодня... я на секунду подумал, что всё это время я просто спал, и сейчас проснусь опять в том доме. Я не выдержал. Просто подошел и притянул его к себе, обняв за плечи. Потом подтянулись остальные. Мы сидели в этом пыльном, пропахшем потом зале — команда, которая вчера была просто кучкой неудачников, а сегодня стала чем-то гораздо большим. -- Слушай меня, -- сказал я, глядя ему прямо в глаза. -- Тот тип больше сюда не сунется, а если сунется — пожалеет, что вообще родился. Ты больше не один, ты — часть нашей банды. И если кто-то захочет тебя «исправить», ему придется сначала разобраться с целым «Семёноградом». Понял? Анзор шмыгнул носом, и в его глазах наконец-то мелькнуло что-то живое, какая-то тень той самой жизни, о которой он только что говорил. -- Понял, -- сказал он, вытирая лицо рукавом. -- Только жаль, что пиццу вы зажали, парни, и это действительно печально. После такого рассказа мне срочно нужны углеводы, иначе я сойду с ума от трагизма происходящего, для меня это увы, перебор. -- Будет тебе пицца, -- буркнул Костя, вставая и похлопывая его по спине. -- С горой сыра. И с двойной порцией... не знаю, чего еще, закажешь то, что любишь, одним словом. Главное, что мы тебя поняли. А теперь — давайте договоримся: завтра тренировка по расписанию. И ни один придурок в пальто нам не помешает. Мы начали расходиться, но я видел, как Анзор дольше всех задержался у пилона, просто касаясь его рукой. Он был дома. И мы были рядом. Следующая тренировка тоже была безжалостно прервана, да что ж ты будешь делать, интересно, нас оставят когда нибудь в покое? Алатырь вошел, даже не постучав. В зале сразу стало как-то душно от его парфюма. Рядом с ним, словно тень, застыл тот самый мужик в пальто, от которого несло холодом. Алатырь был спокоен, даже слишком. В руке он держал лист плотной бумаги с официальной печатью Гильдии. -- Анзор, собрал манатки и на выход, -- бросил он, показав нам бумагу. -- тебя отчислили по приказу Гильдии без права восстановления. Он швырнул бумагу Анзору в лицо, но тот даже не стал ее касаться, просто замер. Лист бумаги медленно спланировал на пол. Я подлетел первым. Схватил приказ — черным по белому, подписи, печати, а уж формулировки просто блеск! Анзор Одишария отчислен за морально-этическое несоответствие званию студента. Бред. Интересно, какой полоумный у них в Гильдии такие бумажки составляет? -- Вы совсем охренели! Рявкнул я, чувствуя, как внутри всё закипает. -- Он один из лучших наших студентов! Какое еще «морально-этическое несоответствие»? -- Семён, успокойся, -- Алатырь посмотрел на меня как на грязь под ногтями. -- Решение принято и это не обсуждается. Он опасен для пансиона. И вообще, -- он обвел взглядом нашу компанию, -- вы все здесь -- сброд, который мы подобрали из милости, но даже у милости есть предел. К нам подошли двое охранников, здоровенных, как шкафы. Они даже не стали церемониться: схватили Анзора под локти и потащили к выходу. -- Парни! -- крикнул Анзор, дернувшись, но его держали крепко. -- Всё нормально, я... -- Куда?! -- я рванул следом, за мной Костя, Свят и Егор, но путь нам преградили охранники. Один из них выставил руку, ударив меня в грудь так, что я чуть не вылетел обратно в зал. -- Назад, -- рявкнул охранник. -- У нас приказ -- забрать только одного, остальные продолжают занятия. -- Пошли они к черту! -- рявкнул Костя, пытаясь прорваться, но его тут же скрутили двое других. Мы бились, как идиоты, пытаясь вырваться, но нас просто запихали обратно в зал. Алатырь стоял, скрестив руки на груди, и с каким-то садистским удовольствием наблюдал, как Анзора волокут к воротам. Тот напоследок обернулся, его лицо было бледным, но в глазах... в глазах не было мольбы. Был только этот его сумасшедший блеск. Ворота пансиона захлопнулись с лязгом, от которого заложило уши. Анзор остался по ту сторону. Один. На улице, без гроша в кармане, с этим типом в пальто, который явно не собирался предлагать ему конфеты. -- Они его убьют, -- выдохнул Егор, вцепившись в решетку. -- Жизни ему не будет. Я смотрел на эту закрытую дверь, чувствуя, как внутри что-то щелкнуло. Страх, годами живущий внутри, вдруг исчез. Если они лишили нас того, что было единственной опорой, нам больше нечего терять. -- Если Алатырь думает, что он выиграл, -- сказал я, поворачиваясь к парням, то он очень сильно ошибается. В зале было тихо, Алатырь уже ушел, оставив нас в тишине. -- Он думает, что мы будем сидеть и ждать, пока он сожрет нас по очереди? Этого не будет! -- И что ты предлагаешь? -- Костя вытирал кровь с разбитой губы. -- Мы даже выйти не можем. -- Мы не будем выходить, -- сказал я, глядя на тяжелую дубовую дверь в конце коридора. -- Мы пойдем к Максиму. -- К директору? -- Свят хмыкнул. -- Семён, он даже не знает, как нас зовут. Для него мы -- статистика. -- Значит, познакомимся, -- я направился к выходу из зала. -- Если Алатырь играет по-взрослому, значит, мы должны ответить ему тем же . Максим -- единственный, кто может отменить приказ Гильдии. Если он откажет -- значит признает, что этот пансион официально принадлежит Алатырю, и нам тут делать нечего. -- Это бунт, Семён, -- тихо сказал Егор, -- открытый, нас отчислят к чертовой матери. -- Это попытка спасти друга, -- отрезал я. -- Кто со мной? Костя сплюнул на пол, поправил футболку и пошел первым. Свят и Егор переглянулись и двинулись за нами, Тар шел последним, но то, что он поддержал нас, лично для меня было очень важно. Мы шли по коридорам пансиона, мимо классов, где студенты учились магии, не подозревая, какой беспредел творится в пансионе прямо сейчас. Мы шли не как ученики, а как банда, у которой отняли её частичку, но мы не намерены были отдавать. Дверь в кабинет директора оказалась приоткрыта. Мы ввалились внутрь все пятеро — потные, злые, с ссадинами после стычки с охраной. Максим сидел за массивным столом, перебирая какие-то бумаги. Он поднял взгляд, и в его глазах промелькнуло удивление, которое тут же сменилось холодным раздражением. -- Парни, что случилось? У вас по расписанию, вроде бы, практика, -- он не повышал голос, но от этого тона становилось не по себе. -- Тар, опять твои шуточки? -- Это не шутка, -- перебил я, чувствуя, как кровь стучит в висках. Костя, Свят и Егор встали полукругом, закрывая дверь, Тар держался рядом. Я вышел вперед и оперся ладонями о столешницу, глядя Максиму прямо в глаза. -- Алатырь только что выкинул Анзора за ворота, -- начал я, стараясь говорить четко и спокойно хотя внутри всё клокотало. -- Прикрылся приказом Гильдии. А знаете, почему он это сделал? Потому что у Анзора есть дар, который Алатырь не может контролировать. И потому что этот ваш «уважаемый преподаватель» продал его, как скот, какому-то мужику, который явился за ним прямо в тренировочный зал. Максим нахмурился, его рука замерла над бумагами. -- О чем вы говорите? Денис Викторович -- ведущий специалист по финансовым потокам, он... -- Он -- падальщик! -- выпалил Тар и голос сорвался на хрип. -- Он не учит нас с финансовой магии, он просто гнобит тех, кто слабее, лизая задницы золотым деткам. Он обращается с нами, как с грязью, может прилюдно унизить, но у нас тоже есть зубы, хватит, нам это надоело! Да, мы сироты. Мы выросли в трущобах, где нас учили, что единственный способ выжить -- первым перегрызть глотку врагу, бить первым, не дожидаясь удара. Но здесь, в этом зале, мы впервые за всю жизнь узнали, что можно по-другому. Мы стали командой. Мы учились доверять, страховать, поднимать после падений. Мы стали семьей, которой у нас никогда не было. Тар сделал глубокий вдох, и тут слово взял я, понимая, что терять мне уже нечего. -- Алатырь ненавидит нас за то, что мы не сломались, пытаемся вылезти из той грязи, которой он нас постоянно попрекает. Он ненавидит Анзора, потому что тот — единственный, кто не стал его покорной игрушкой, для него свобода оказалась важнее денег. Вы сейчас сидите здесь, за этим столом, и думаете, что пансион — это дисциплина и отчеты Гильдии. А на деле ваш «лучший преподаватель» прямо у вас под носом организовал торговлю людьми! Он выставил Анзора на улицу как «морально несоответствующего», потому что тот перестал быть для него удобным. Да и вообще, если вы верите бумажке с печатью больше, чем своим ученикам, тогда этот пансион гроша ломанного не стоит. Вы можете отчислить нас всех прямо сейчас, можете вернуть меня назад в "Жемчужину", нам не привыкать. Но если вы директор, если в вас осталось хоть что-то, кроме желания угодить спонсорам, вы должны это остановить. Алатырь делает из этого места арену для удовлетворения своих личных амбиций, и только вы сможете его остановить. Максим молчал. Тишина в кабинете давила на уши. Я видел, как он медленно переводит взгляд с меня на Костю, потом на Свята и Егора, на Тара, он старался не смотреть. Он смотрел не на «учеников», а на парней, которые только что поставили на кон всё, что у них было, просто чтобы спасти друга. -- Вы говорите о сделке, -- наконец тихо произнес Максим. -- Есть доказательства? -- Нам некогда собирать доказательства, -- рявкнул я, чувствуя, что сейчас сорвусь с катушек, -- наш друг сейчас в руках у фанатиков, с которыми Алатырь прокручивает какие-то темные делишки, вы это понимаете? Вызовите его. Спросите, почему приказ пришел именно сегодня. Спросите, кто был тем мужчиной в пальто, с которым он пил кофе этим утром. Только, прошу вас, не дайте ему шанса «исправить» бумаги. Он ведь не только денежный маг, Максим. Он умеет заметать следы, но не сможет скрыть то, что он сделал с Анзором, пока мы здесь, клянусь, не сможет. Я замолчал, чувствуя, что выложил всё. Теперь всё зависело от того, увидит ли директор в нас людей или просто статистику, о которой говорил Егор. Максим молчал долго. Слишком долго. Я уже был уверен, что нас сейчас просто вышвырнут отсюда, даже не дослушав. Кто мы вообще такие? Пятеро студентов, которые вломились к директору без стука, перепачканные и злые. Но он поднял взгляд и посмотрел на Тара, внимательно так, в упор. -- Подождите… Тар? -- он будто не верил своим глазам. Тар кивнул, коротко и сухо: -- Да. -- Ты сам сюда пришел? -- Да уж не на верёвке волокли. Максим перевел взгляд на Костю. -- И ты? -- Ага. Я не понимал, к чему он клонит, но по лицу директора было видно -- он всё понял. У него было такое выражение лица, будто он увидел, как стена, которая казалась монолитом, вдруг пошла трещинами. -- Пять лет, -- тихо сказал он. -- Вы здесь пять лет. И ни разу не приходили просить помощи. В кабинете стало так тихо, что я слышал собственное сбивчивое дыхание. Максим снял очки, потер переносицу. Видно было, что он просто охренел от происходящего. -- А теперь вы здесь. От этих слов стало не по себе. А потом я вдруг понял, что случилось: Максим перестал видеть в нас просто «статистику». Он впервые увидел в нас людей. Максим выдохнул, посмотрел на меня. -- А ты -- Семён. Новенький, из Жемчужины. -- Да. И Анзор тоже новенький. В его глазах что-то дрогнуло, кажется у нему пришло понимание. Двое новичков: один уже за воротами, а второй готов сцепиться с кем угодно, лишь бы его вернуть, такое нечасто встретишь. Директор помолчал, глядя в бумаги на столе, а потом резко нажал на кнопку вызова: -- Дениса Викторовича ко мне. Срочно. У меня внутри что-то екнуло. Искра надежды — слабая, глупая, но она была. Когда вошел Алатырь, он выглядел так, будто уже выиграл. Спокойный, безупречный, улыбка едва заметная — хозяин жизни. Он увидел нас — и улыбка на секунду пропала. -- Максим Александрович, что-то случилось? --спросил он, приподняв бровь. -- Денис Викторович, -- Максим поднял приказ об отчислении Анзора. -- Объясните мне это. -- Всё в документах. -- Нет, --отрезал Максим. -- Мне нужна правда. На секунду стало трудно дышать. -- Ученик опасен, -- выдал Алатырь. -- Чем? -- Нестабильные способности. -- Заключения есть? Жалобы от преподавателей? Где хоть что-то? Тишина. Каждый вопрос Максима звучал как пощечина. Алатырь начал нервничать. -- Странно, -- сказал Максим, почти шепотом. -- Гильдия ни о каком заседании по Анзору не сообщала. Алатырь замер, и всё стало понятно. Приказ -- липовый, его состряпали для того, чтобы убрать парня, не привлекая внимания. У меня внутри всё закипело от злости. Максим встал, впервые от него повеяло холодом, настоящим, опасным. -- Повторю вопрос. На каком основании вы выставили ученика за ворота пансиона? Алатырь молчал, и в этот момент дверь распахнулась: в кабинет ввалился запыхавшийся охранник: -- Максим Сергеевич! Там… там Анзор у ворот, грязный, весь в синяках, похоже из машины выпрыгнул. Требует пропустить, говорит, он ученик и имеет право. Я просто перестал дышать. Живой. Он живой. -- Впустите его немедленно, -- холодно произнес Максим. Когда Анзор вошел, я будто заново вдохнул воздух. Помятый, грязный, костяшки сбиты, злой как черт — но живой. Я не соображал, что делаю, просто схватил его за плечи, чтобы убедиться, что он настоящий и встряхнул хорошенько. -- Ты идиот! -- заорал я, отвешивая ему подзатыльник. -- Ай! Да за что?! -- За то, что мы тут чуть не сдохли от страха, дебил! Костя заржал, потом Свят, потом Егор. Даже Тар дернул углом рта. Анзор оглядел нас, и у него в глазах что-то такое мелькнуло… он понял, что мы не просто «мимо проходили». Мы впряглись за него и стояли до конца. -- Вы реально пошли к директору? -- спросил он, кажется, забыв как дышать. -- Ага, -- хмыкнул Костя. -- За твои шорты переживали. Анзор засмеялся. По-настоящему, без всякого пафоса. Он понял, что его приняли и будем отстаивать до конца. Максим дождался, пока мы угомонимся, и посмотрел на Алатыря. Стало очень холодно. -- Приказ аннулирован. Анзор остается. -- Вы не имеете права, что скажет Гильдия? -- Я директор этого учебного заведения, и право имею. Максим взял бумагу и просто разорвал ее. Белые клочки полетели в корзину. -- И еще, Денис Викторович, вы отстранены от работы до конца расследования. Идите, мальчики, и помните, если что, сразу ко мне, без самодеятельности, пожалуйста, ок? Мы кивнули и ушли, оставив Максима с Алатырем наедине, думаю, сейчас последний узнает о себе много нового. Анзор шел рядом, и я наконец-то вздохнул полной грудью. Оказывается, справедливость существует -- это не просто слова из учебника! Что ж, попробуем теперь жить с этой информацией.