Что творится в душе у Гадюки. Рождённый в тени

Pov. Анзор. Я плелся позади парней, ощущая, как гудит каждая мышца, а синяки на ребрах пульсируют в такт ударам сердца. В голове до сих пор стоял визг тормозов той машины и ледяной голос дядюшки -- моего личного ночного кошмара. Но стоило мне взглянуть вперед, на спину Семена, как холод внутри медленно, с шипением, начал отступать. Семен… Этот невыносимый, громкий, вечно влипающий в истории Семёноград. Он шел, широко размахивая руками, что-то эмоционально доказывая Косте, и его футболка, опять же мешковатая и нелепая, подрагивала на ходу. Глядя на него, я вдруг поймал себя на мысли, что раньше даже не знал, как это чувствовать себя в безопасности. Раньше меня уверяли что безопасно лишь когда ты заперт в келье, но я понял, что это ложь. Безопасность это когда кто-то готов стеной стоять за тебя. И за меня сейчас стояли. Они. Парни из команды, совершенно чужие мне по крови люди. -- Эй, Анзор! -- Семен резко обернулся, его лицо было перепачкано в какой-то дорожной пыли, а волосы торчали в разные стороны, как после схватки с трансформаторной будкой. -- Ты чего отстал? Опять планируешь побег или просто ждешь, что тебя на руках понесут? Он ухмыльнулся той самой своей широкой, чуть кривоватой улыбкой, от которой у меня внутри всегда что-то странно сжималось, будто кто-то дергал за невидимую струну. -- Вторую опцию выберу, -- отозвался я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. --Только чур, несешь меня ты. У тебя плечи широкие, как взлетная полоса. Парни заржали, Семен закатил глаза, но подошел и придержал меня за локоть, помогая переступить через порог зала. Его рука была горячей. Даже сквозь ткань моей промокшей от пота футболки я чувствовал это тепло, и оно было таким… живым. Настоящим. Когда мы наконец добрались до зала и попадали на маты, я лёг на спину, раскинув руки. Потолок медленно плыл перед глазами. Семён плюхнулся рядом, вытянув свои длинные ноги, и мы какое-то время просто лежали, слушая, как в соседних помещениях кто-то гремит оборудованием. -- Знаешь, -- тихо сказал он, глядя в потолок, -- я всегда думал, что круто быть одиноким волком. Типа, ни от кого не зависишь, никому ничего не должен. А потом встретил вас. И понял, что одинокий волк -- это просто тот, кого еще не успели приручить или загнать в угол. Я повернул голову. Он смотрел в сторону, и профиль его казался непривычно серьезным в этом полумраке. В этот момент он не был клоуном в бабушкиных вещах. Он был… моим спасением. Моим личным героем в самой нелепой упаковке из возможных. -- Приручил, значит? -- усмехнулся я, чувствуя, как внутри разливается странная, щекочущая теплота. -- Ага, -- он наконец посмотрел на меня. В его глазах отражались лампы дневного света, но в них было столько искренности, что мне захотелось отвернуться, чтобы он не увидел, как у меня предательски заблестели глаза. -- Приручил. И теперь ты никуда не денешься. Будем вместе позориться на пилоне, вместе потеть, вместе жрать пиццу и вместе пугать директоров. Я рассмеялся, и этот смех вышел совсем другим легким, без той нервной дрожи, которая преследовала меня годами. Я осторожно накрыл его руку своей. Просто на секунду. -- Знаешь, -- прошептал я, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле, -- я, кажется, начинаю понимать, почему ты так отчаянно стараешься выглядеть как недоразумение. Чтобы никто не догадался, что у тебя внутри сталь. Он замолчал, медленно переплетая свои пальцы с моими. Его ладонь была шершавой, мозолистой от тренировок, но такой надежной. Я смотрел на наши переплетенные руки и понимал: если раньше я искал способ сбежать из любой тюрьмы, то сейчас мне не хотелось бежать вообще никуда. Хотелось просто лежать здесь, слушать его дурацкие шутки и чувствовать, как эта нелепая, потная, шумная банда становится моим единственным домом. -- Идиот, — проворчал он, но руку не убрал. -- Давай завтра попробуем тот элемент еще раз? Который мы сегодня завалили. -- Только если ты пообещаешь не сносить меня своим грациозным вращением, --парировал я, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбке. -- Не обещаю, -- хмыкнул он. -- Буду сносить. Специально. Чтобы ты снова в меня врезался. Он дернул меня за руку, заставляя чуть приподняться. Наши лица оказались пугающе близко так близко, что я видел каждую пылинку в его растрепанных волосах и чувствовал запах пота и дешевого дезодоранта, который для меня внезапно стал самым лучшим ароматом в мире. Я смотрел на него на этого парня, который буквально вырвал меня из лап ада и понимал, что если это и есть очищение души, о котором он так любил шутить, то я готов проходить его бесконечно. С ним. -- Слышь, атлет, -- хмыкнул я, не отводя взгляда от его лица. -- Если ты еще раз скажешь сносить, я использую твою знаменитую футболку как удавку. И тогда в Семёнограде официально объявят траур. Семен усмехнулся, но как-то иначе не той своей наглой ухмылкой, которой он встречал всех вокруг, а мягче, почти осторожно. В этой тишине зала, где только что гремели страсти почище античных трагедий, его глаза вдруг стали пугающе внимательными. -- Ну уж нет, -- выдохнул он, и в этом звуке было столько тепла, что у меня перехватило дыхание. -- Я тебе еще нужен живой и в товарном виде. Кто будет исполнять синхронные вращения так, чтобы зал рыдал от восторга? Ну, или от того, как мы летим в маты… Он чуть подался вперед, и я почувствовал запах смесь мужского парфюма, магнезии и того самого драйва, который всегда был только у нас двоих. Его пальцы, всё еще переплетенные с моими, вдруг сжали мою ладонь чуть крепче. -- Ты серьезно, Семён? -- тихо спросил я, чувствуя, как внутри всё переворачивается. -- После всего этого дерьма с исправлением и Гильдией… ты реально хочешь быть в одной команде с таким проблемным, как я? Семен фыркнул, картинно закатив глаза к потолку. -- Господи, Анзор, ты иногда такой тормоз, что я начинаю сомневаться в твоих магических способностях. Ты, правда, не понял? Ты больше не проблемный для меня. Ты тот, кого я готов прибить за кривую технику и кого буду защищать от любого мужика в пальто, даже если мне придется драться с целой армией охранников. Он помолчал секунду, а потом добавил совсем тихо, почти шепотом: -- И если честно, мне нравится, как ты на меня смотришь, когда думаешь, что я не замечаю. Хотя, признаю, в эти моменты у тебя лицо такое, будто ты решаешь, не сжечь ли меня случайно вместе с этим залом. Я почувствовал, как к щекам приливает краска. Вот же чёрт. Он всё видел. Всё это время, пока я пытался спрятать свои чувства за тонной сарказма и неудачными шутками, этот придурок Семёноград читал меня, как открытую книгу. -- Если я решу тебя сжечь, -- я выдавил из себя улыбку, которая вышла до странности нежной, -- я выберу самый эффектный момент. Чтобы это было как номер на выступлении. С искрами, дымом и обязательным финальным падением в твои объятия. -- Ну, -- Семен наконец отпустил мою руку, чтобы небрежно взлохматить мои волосы, -- с падением ты и так неплохо справляешься. Осталось доработать спецэффекты. Он поднялся на ноги, отряхнулся и подал мне руку. Я схватился за неё, рывком вставая, мышцы протестующе заныли, но на фоне того, что я чувствовал сейчас, эта боль казалась приятным напоминанием о том, что я жив. -- Слушай, -- я задержал его ладонь в своей чуть дольше, чем того требовали приличия. -- А как насчет той пиццы? Ты обещал, что она будет с горой сыра. И мне плевать на калории, после сегодняшнего интервью с директором я готов съесть целую пиццерию. -- Будет тебе пицца, -- он потянул меня к выходу. -- Но с одним условием: ты прекращаешь строить из себя жертву режима. Ты -- часть нашей банды. А у нас в банде главное правило: пашем как проклятые, едим как не в себя и никогда, слышишь, никогда не позволяем никому портить нам настроение. Я шел за ним, глядя на его нелепую футболку, на его уверенную, чуть пружинистую походку, и чувствовал, как страх, годами сидевший во мне, окончательно растворяется. Возможно, я и правда влип. Возможно, это безумие влюбляться в парня, который считает современную спортивную моду верхом стиля. Но, черт возьми, если это и есть жизнь вне монастырских стен, то я готов рискнуть всем. Даже если завтра Семён снова решит, что мы — короли подиума, а на деле будем выглядеть как два пьяных пингвина на льду. С ним — хоть на край света. Или хотя бы до ближайшей пиццерии. Мы вывалились из здания пансиона в прохладный июньский вечер. Воздух после душных коридоров казался невероятно сладким, почти пьянящим. Парни уже ушли вперед, оживленно обсуждая, где именно в этом захолустье можно найти круглосуточную доставку, которая привезет заказ горячим, а Семен остановился, дождавшись, пока я поравняюсь с ним. Он был странно тихим, даже его обычная манера жестикулировать как мельница на ветру куда-то исчезла. Мы шли медленно, нога в ногу, и в этом было что-то пугающе интимное. -- Знаешь, -- нарушил он тишину, глядя куда-то в сторону горизонта, где небо окрашивалось в цвет персикового варенья, -- я когда увидел, как тебя волокут эти шкафы, у меня внутри не просто что-то щёлкнуло, а будто сработала детонация. Я готов был разнести этот пансион по кирпичику, даже если бы пришлось делать это зубами. Я замер, глядя на него. Семен не смотрел на меня он смотрел вперед, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. -- Ты придурок, Семён, -- тихо сказал я, чувствуя, как внутри снова всё сжалось, но теперь от совершенно другого чувства. -- Ты мог вылететь из пансиона навсегда. Из-за меня. -- Ну и что? -- он резко повернулся, и в его взгляде, обычно насмешливом, сейчас была такая отчаянная, пронзительная серьезность, что у меня перехватило дыхание. -- Ты же сам сказал: мы -- команда, а я за своих порву любого, даже если придется драться с самим Алатырем, Гильдией и здравым смыслом в придачу. Ты хоть понимаешь, что ты для нас не просто новенький? Он сделал шаг ближе, сокращая расстояние до минимума. От него пахло потом, адреналином и тем самым странным, едва уловимым ароматом уверенности, который меня всегда так бесил и одновременно, как я понял сегодня, притягивал, как магнит. -- Понимаю, -- сказал я, отметив для себя, что голос звучит непривычно хрипло. -- Но ты тоже пойми. Я пять лет ждал, чтобы кто-то не просто смотрел на меня, а видел. И то, что этим кем-то оказался ты -- самый громкий и нелепый парень в этом заведении… ну, это, наверное, и есть мой главный магический дар. Умение находить приключения на свою голову там, где другие находят только спокойную жизнь. Семен расхохотался. Это был тот самый, его фирменный смех, после которого мир вокруг снова становился ярким, шумным и чертовски привлекательным. -- Приключения? -- он потянулся и, не раздумывая, притянул меня к себе за плечи. -- Анзор, да мы с тобой ходячая катастрофа. Но, честно говоря, это лучшая катастрофа в моей жизни. Он задержал руку на моем плече, слегка сжимая его. Его большой палец случайно (или нет?) прошелся по моей шее, вызывая табун мурашек, от которых я чуть не подпрыгнул. -- Слушай, -- добавил он уже совсем другим тоном, чуть тише, почти прижимаясь к моему уху. -- Если мы завтра все-таки решим повторить то вращение, может, попробуем сделать его не как пьяные пингвины а как-то… поэстетичнее? Ну, чтобы Максим не думал, что мы пытаемся разрушить спортзал, а понимал, что мы будущие звезды. -- Звезды? -- я хмыкнул, чувствуя, как его близость действует на меня лучше любого успокоительного. -- Семён, с твоим вкусом в одежде мы можем претендовать только на звание королей помойки. --Эй! -- он возмущенно ткнул меня локтем в бок.-- Мой стиль это гранж-шик, ты просто ничего не понимаешь в современной моде! И вообще, завтра я надену что-то еще более… вызывающее, чтобы ты точно не мог отвести от меня взгляд. -- О, поверь, -- я усмехнулся, глядя прямо ему в глаза, -- я и так не могу. Тишина, повисшая между нами, была наполнена таким напряжением, что, казалось, коснись мы друг друга и нас обоих пронзит разрядом. Семен замер, его улыбка медленно угасала, сменяясь тем же серьезным, почти жадным выражением. Он был готов — и я был готов. -- Ну что, -- он первым отвел взгляд, смущенно кашлянув и снова становясь тем самым Семёноградом. -- Пицца ждет, и если мы не поторопимся, эти проглоты сожрут всё до последней пеперони, и нам останется только облизывать коробки. Он развернулся и побежал в сторону кафе, размахивая руками. Я смотрел ему вслед, чувствуя, как в груди разливается спокойствие. Мой дом теперь был здесь, с этим нелепым, шумным парнем, который даже не подозревает, что уже приручил меня окончательно. Я глубоко вздохнул и припустил вслед за ним. Завтра будет новый день, новые тренировки, разборки и, возможно, новые синяки, но теперь я знал точно: я не один и это было самое главное. Мы ворвались в кафе, распугав парочку студентов, которые явно рассчитывали на романтический вечер в тишине. Семен, не сбавляя оборотов, с размаху плюхнулся на диванчик рядом со Святом, чуть не опрокинув на него стакан с колой. Я приземлился рядом с ним так близко, что наши плечи плотно соприкасались. -- Короче, -- Семен хлопнул ладонью по столу, перекрикивая музыку, -- заказываем всё, что горит, плавится и тянется! Сегодня празднуем возвращение Анзора! Парни уже вовсю орудовали вилками, вгрызаясь в огромную «Маргариту». Семен, как истинный джентльмен «Семёнограда», перехватил кусок, который я уже почти прицелил себе, и с самым невинным видом сунул его мне в тарелку. -- Ешь, бедолага. У тебя вид такой, будто тебя не из машины выбросили, а пропустили через мясорубку и поперчили хорошенько сверху. Я фыркнул, откусывая кусочек, и почувствовал, как горячий сыр обжигает язык в лучших традициях наших «эстетичных» трапез. -- Спасибо, кормилец, -- пробормотал я с набитым ртом. -- Ты сегодня прямо сама забота. Может, ты мне еще и кроссовки завяжешь, чтобы я не споткнулся на ровном месте? -- Могу и завязать, -- неожиданно серьезно отозвался Семён. Все за столом синхронно замолчали. Свят даже перестал жевать, уставившись на нас с таким выражением лица, будто у него прямо на глазах разворачивалась мыльная опера, от которой зубы сводит. Тар тихо хмыкнул, прикрывая лицо ладонью, а Егор пихнул Костю локтем в бок. Семен, кажется, сам понял, что сказал что-то лишнее или, наоборот, слишком правильное. Он на секунду замялся, его уши предательски порозовели да-да, тот самый Семёноград, который еще совсем недавно готов был идти войной на весь мир, сейчас смущенно разглядывал коробку из-под пиццы. -- Ну. то есть, -- быстро поправился он, возвращая себе свою фирменную наглость, -- мы же команда. Помощь ближнему, все дела… Вдруг ты споткнешься, упадешь, а мне потом придётся отвечать перед Максимом за то что мой партнер по вращениям сломал себе нос. Я рассмеялся, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло. -- Конечно, конечно. Исключительно из братских побуждений, ты мне собрался шнурки завязывать... Так я тебе и поверил. -- Ну, а как же! -- он наконец поднял на меня глаза. -- В них плясали его любимые чертики, но сейчас в глубине пряталось что-то еще: нежность, которую он так тщательно маскировал за шуточками. -- Мне нужен партнер, который не будет валяться в гипсе. Это испортит наш имидж профессиональной, непобедимой команды. Я откинулся на спинку диванчика, наблюдая за ним. Под яркими лампами кафе его футболка выглядела ещё более нелепо, но мне было плевать. В этот момент он казался мне самым красивым парнем в этой гребаной вселенной. -- Знаешь, -- я понизил голос, так, чтобы только он мог услышать, -- если ты хочешь, чтобы я был твоим партнером, тебе придется привыкнуть к тому, что я мастер по созданию проблем. И если мы все же станем звездами, то только такими, от которых у Гильдии будет начинаться нервный тик только при упоминании о нас. Семен улыбнулся медленно, широко, обнажая зубы. -- А по-другому мы и не умеем, Анзор. Ты разве еще не понял? Мы стихийное бедствие. Он протянул руку и на секунду, буквально на долю секунды, накрыл моей ладонью свою под столом, чтоб никто из наших не видел. Его пальцы были горячими, жесткими от матов и тренировок. -- Завтра, -- шепнул он, -- мы такое устроим на тренировке, что Максим Александрович лично придет смотреть. Приготовил новые шорты? -- Выкинул их в мусорку, -- соврал я, чувствуя, как сердце пропускает удар. -- Купил новые. Специально, чтобы слепить тебя своим сиянием. Семен рассмеялся, и это был звук, ради которого я был готов терпеть любые монастыри этого мира. Он не убрал руку и я не убрал. Мы сидели в шумном кафе, окруженные парнями, которые еще утром казались мне просто товарищами по несчастью а теперь стали моей семьей. Я жевал пиццу, слушал их глупые шутки, чувствовал тепло руки Семена и думал: черт, а ведь жизнь — это не только боль. Иногда это еще и сыр, и нелепые футболки, и парень, который готов идти против всех, просто чтобы ты остался рядом. И знаете что? Мне начало нравиться это безумие, больше, чем что-либо другое в жизни. -- Так, -- Костя громко стукнул пустым стаканом по столу, перебивая наше настроение. -- У меня предложение. Если мы завтра собираемся устроить шоу, от которого у гильдии начнется тик, нам нужно не просто вращение. Нам нужна такая база, чтобы даже Алатырь, если решит сунуть нос, подавился своим высокомерием. Свят хмыкнул, вытирая салфеткой капли соуса с подбородка. -- Типа синхронного спуска с пилона? С зависанием? Это же суицид в чистом виде, учитывая, что в прошлый раз Семён едва не сделал из Анзора… хм, не буду уточнять, что именно. -- Это была импровизация! -- тут же вскинулся Семён, хотя его рука под столом непроизвольно сжала мою чуть крепче. -- Я тогда просто переоценил сцепление ткани моих… стильных штанов с металлом. Завтра будет чистая физика и немного магии, если Анзор соизволит перестать сомневаться в своих силах. Я посмотрел на него. Семен смотрел на меня в ответ, и в его взгляде читался немой вызов. Он верил в меня, верил так, будто я был не бывшим послушником, которого ломали годами, а самым талантливым танцором в истории этого пансиона. -- Я не сомневаюсь, -- ответил я, чувствуя, как внутри закипает что-то новое. Не страх, не привычная покорность, а азарт. -- Я просто берегу твои зубы. Когда я войду в раж, от тебя может остаться только кучка лохмотьев. Семен расхохотался, откинувшись на спинку дивана. Его плечо давило на мое тяжелое, надежное, теплое. -- Лохмотья -- это сексуально, ты разве не знал? -- он подмигнул мне, и я едва не подавился куском колбасы. -- Эй, голубчики, потише там с флиртом, -- проворчал Егор, хотя в его голосе слышалось явное одобрение. -- У нас тут вообще-то серьезное совещание команды «Мокрые майки». Какие еще идеи? Тар, ты чего молчишь как партизан. Тар, который всё это время лениво вертел в пальцах вилку, поднял на нас свои холодные, проницательные глаза. Он просканировал нас от моих сбитых костяшек до раскрасневшегося лица Семена и едва заметно кивнул, словно пришел к какому-то выводу, который знал только он. -- Сделайте связку с перехватом, -- спокойно произнес он. -- Анзор срывается, Семён его ловит на лету, у самой земли. Это требует идеального доверия. Если один дрогнет оба в больнице. В кафе повисла тишина. Костя присвистнул. -- Идеальное доверие, значит? Ну, учитывая, что эти двое сегодня чуть не разнесли кабинет директора ради того, чтобы просто оказаться в одном зале… думаю, с доверием у них проблем не будет. Я взглянул на Семёна, его лицо было серьезным, даже чересчур. -- Поймаешь? -- спросил я, и в этом вопросе было гораздо больше, чем просто просьба о страховке на пилоне. Семён наклонился ко мне так близко, что я чувствовал его дыхание на своей щеке. Его глаза, обычно искрящиеся насмешкой, сейчас были темными, глубокими и пугающе честными. -- Анзор, -- прошептал он, и в его голосе не осталось ни капли игры, -- я поймаю тебя, даже если мир вокруг рухнет, даже если ты упадешь с небес. Просто… падай слишком быстро, ладно? Мне нужно время, чтобы привыкнуть, что такой идиот, как я, достоин того, чтобы его ловили в ответ. У меня перехватило дыхание. Кажется, мы только что перешли невидимую черту, за которой командная работа плавно трансформировалась во что-то такое, чему даже названия пока не было. -- Идиот, -- тихо выдохнул я, не в силах сдержать улыбку. -- Самый настоящий. Но мой. -- Ваш, ваш, -- подал голос Свят, картинно закатывая глаза. -- Ладно, хватит сентиментальностей. Кто за то, чтобы доесть остатки пиццы и идти спать? Потому что если завтра на утренней тренировке хоть кто-то будет выглядеть как пьяный пингвин, я лично заставлю его отмывать маты зубной щеткой! Мы все засмеялись, и этот смех шумный, искренний, окончательно стер из моей памяти тот ледяной холод, который принес с собой дядя. Мы вышли из кафе под звездное небо. Было поздно, фонари слабо мерцали, отбрасывая длинные тени. Семён шел рядом, и наши руки то и дело соприкасались. Я знал: завтра будет трудно. Завтра будет боль, пот и риск. Но я также знал, я снова увижу этого невозможного парня, который стал моим якорем и, черт возьми, я уже ждал этого с нетерпением. Утро встретило нас не пеньем птиц, а дикой, почти осязаемой энергией зала. Воздух здесь был наэлектризован так, что магнезия на руках, казалось, искрилась сама по себе. Мы не стали терять время на разминку в стиле пьяных пингвинов, сегодня всё было иначе. Семен подошел к пилону первым. На нем были те самые нелепые штаны, которые парусили при каждом движении, но сейчас он двигался так грациозно и уверенно, что это выглядело как поступь хищника. Он поймал мой взгляд, и в этой тишине зала, где остальные парни замерли, наблюдая за нами, я понял: это оно. Тот самый момент истины. -- Готов? -- спросил он, и в его голосе не было ни тени сарказма, только сталь и безграничное доверие. -- Делай, -- ответил я, сбрасывая с плеч лишние мысли, страхи и тени прошлого. Мы начали. Синхронные вращения, перехваты, смены уровней. Это не было похоже на концептуальный хаос, о котором мы шутили раньше, это была магия. Мое тело, привыкшее к ударам и боли, теперь подчинялось музыке, которую я слышал только внутри себя. Я чувствовал каждый поворот Семёна, его дыхание, то, как он смещается, страхуя меня в самый опасный миг. И вот он финал. Я разогнался, совершил высокий прыжок, оттолкнувшись от пилона, и полетел в пустоту, спиной вниз. Это был тот самый срыв, о котором говорил Тар. Земля стремительно приближалась. В голове на долю секунды мелькнула мысль: А если он не успеет?. Но я тут же отбросил её, потому что Семен успел. В следующее мгновение сильные руки подхватили меня, жестко, надежно, прижимая к себе так крепко, что выбило остатки воздуха из легких. Мы приземлились на маты, перекатились и замерли: я в его объятиях, он нависая сверху, тяжело дыша, с волосами, прилипшими ко лбу от пота. В зале повисла такая тишина, что было слышно, как гудит вентиляция. Парни застыли, забыв про свои дела, они глазели на нас, а нам было плевать, весь мир сузился до расстояния между нами. Семён не отстранился. Его руки, всё еще сжимавшие мою талию, дрожали не от слабости, а от адреналина. -- Ты… -- выдохнул он, и его голос сорвался на хрип. —Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал? Ты доверился мне, полностью. Я смотрел в его глаза, в которых сейчас горел такой чистый, ослепительный свет, что мне стало больно. Больше не было монастыря, не было исправления, не было страха. Был только этот парень в нелепой футболке, который стал моей единственной любовью. -- Я доверяю тебе всё, Семён, -- тихо сказал я, чувствуя, как с моих губ срывается признание, о котором я мечтал всю свою жизнь. -- Тебе первому. И если это называется дар, то мой дар -- это ты. Семён замер, его зрачки расширились, а на лице появилось выражение чистого, неприкрытого шока, которое мгновенно сменилось чем-то до боли нежным. Он медленно подался вперед, прижимаясь лбом к моему. -- Знаешь, -- прошептал он, и я почувствовал его тепло на своей коже, -- я всю жизнь искал что-то, что заставило бы меня чувствовать себя живым. Я думал, это драйв, адреналин, или вот этот гребаный пансион, но всё оказалось проще. Это ты, Анзор, ты моя самая сумасшедшая импровизация, которая обернулась главным счастьем в жизни. Он перестал играть, перестал шутить, он был искренним до дрожи и в этот момент, прямо посреди потного, пропахшего магнезией спортзала, под взглядами наших ошалевших друзей, он решился. -- Я люблю тебя, придурок, -- сказал он, улыбаясь так, что солнце, пробившееся сквозь окна, показалось тусклым по сравнению с этой улыбкой, -- и если ты думаешь, что после этого я отпущу тебя хоть на шаг, ты чертовски ошибаешься. Я рассмеялся легко, свободно, как не смеялся никогда в жизни. -- А я никуда и не собираюсь, Семён, ты мне тут недавно свидание обещал... Он притянул меня к себе, и в этом поцелуе неловком, резком, смешанном с привкусом магнезии и пота было всё: наша общая боль, наши победы, наш бунт и наше будущее. Мы были «Мокрыми майками», «Семёноградом» или просто командой, а ещё наверное, чем-то большим, мы были домом друг для друга. -- Эй, -- раздался сзади голос Свята, -- если вы сейчас не прекратите, мне придется заказывать вторую пиццу, потому что на этот спектакль я готов смотреть вечно! Мы отстранились друг от друга, смеясь. Семён поднялся на ноги, помог мне встать и, не заботясь о том, кто на нас смотрит, крепко взял меня за руку. -- Пошли, команда, -- сказал он, гордо глядя на парней. -- У нас впереди еще целая вечность, чтобы бесить Гильдию и выглядеть как полные идиоты. Кто последний до столовой, тот оплачивает двойную порцию сыра! И мы побежали, впервые в жизни не оглядываясь назад, потому что там, за спиной, больше не было ничего, кроме пустоты, а впереди был Семён и этого было более чем достаточно.