Хрустальный дом

      В красивых кукольных домах живут красивые кукольные люди. И нет ничего страшного в этом, как и в том, что уродливых и неродивых из дома этого выселяли.       Заводил его с рук, заводил его с речей — и в этом тоже не было чего-то криминального. Криминального? Что-то было, определенно было, но сейчас, в данный момент — это не считалось чем-то страшным. Все ведь нормально? — Да, за закрытой дверью все просто чудесно и не нужно лезть в его «богатое одиночество» как и он не лезет в чужое. — Вам идем — Я знаю       Низкий и уродливый портной смотрит исподлобья на него, разглядывает раздраженно и передергивается от надменности тона гостя. В хрустальных домах живут кукольные люди, так что, ничего серьезного в этих господах не было, они лишь делали всезнающий вид оставаясь плаксивыми детьми под своими перьевыми одеялами. Ох, скольких же таких видал этот портной! — А они продолжали издевательски вздергивать свои курносые носы.       Пиджак, рубаха, — белая причем, — брюки со строчками и лакированные туфли, почти блестящие от геля. Он идет по брусчатке, цокает низким каблуком как гордая породистая лошадь; идет, словно все в порядке, застегивает пальто, чтобы ветер не сдувал его с тощик плеч и не бил по бокам тяжелой тканью.       Среди этих улиц кто-то смотрит на него, определенно смотрит, — с балконов в разрушенных домах, в обнищавших кварталах; глядят голодно все эти люди, почти жрут глазами каждый дюйм этих тканей, желая пробраться под кожу и забиться там червем поменявшись с ним местами.       Хрустальный дом — его дом. И по забавной случайности, квартира на последнем этаже, тоже была его. Среди соседей — такие же обнищавшие на душу, но богатые на шматье господа. Словно этими тряпками можно заткнуть дырку в сердце или в черепе или, что же там отвечает за эмпатию к другим? Он не помнил, но знал, что ничего заткнуть тканью нельзя, все равно протечет, да и чего там затыкать? — Им нравилась такая жизнь и это просто лицимерие, говорить, будто бы они несчастны в своих богатствах. — Добрый вечер — День — Всегда у нас тут вечер — Не паясничайте, Рюноске       Среди красных роскошных коридоров, покрытых золотой пылью, налетевшей сюда со всех этих господ отсыпавшихся в здешних местах, веяло богатой несерьезностью. Хоть кто-то в этом доме был серьезен? Казалось бы, что нет, но никто и не был здесь шутом — для этого придумали цирки с балконами и ложами для богатых и стоячие рынки и базары для нищих. Но все же, кто-нибудь, живуший в одной из тысячи этих квартир, был честен хотя бы перед собой? Заглядываясь на прошедшую мимо даму, он улыбнулся сам себе — видимо нет.       Кто бы что не говорил, а хрустальные стаканы стоявшие и пылившиеся в дубовом шкафу, стоили дороже детских почек, — четырёх и сразу. Он из них не пил, не притрагивался к ним, словно они были облиты грязью; как и не прикасался ни к чему в этой квартире, с должным отвращением расстегивая пиджак и вытряхиваясь из него небрежно, не так, как должен вести себя уважающий человек, но он делает это. Капризно стряхивает на постель вещицу, смотрит на нее поджимая губы, будто она была виновата в его роскоши и судорожно отгоняемой печали.       Взгляд блуждает по черной ткани, цепляется за белый волос на предплечье и уходит куда-то в сторону деревянной пышной и роскошной постели. Зачем она ему такая большая? Для чего у него столько посуды с огранкой и приборов, сделанных на заказ? Для чего ему все это добро, когда он и в ванне сесть не решается, а тупо стоит, подставляя голову под кран боясь притронуться волосами к душу.       Хрустальный дом, где живет он, подделка. Все об этом знали, но принимали правила игры спокойно и без скрипов сердца, ведь если в здешних местах задышит живой и настоящий человек, его насквозь прошьет это место. Слишком красиво, пыльно, сказачно и красиво для нищих глаз. Здесь живут только красивые люди, но правда ли это?       За столько лет проведенных здесь, он уже и позабыл, как сюда забрел и по какой причине его оставили. На фоне остальных, он ведь и не был каким-то красивым, но, видимо, взыграла уверенность голоса и все эти господа поверили в его самовольный тон. Приняли за своего, согласились дышать с ним одним воздухом, но больше никогда не общались, даже о погоде не перекидывались словами, как принято «из вежливости» — проходили мимо так же, как проходят мимо любого другого человека из любого другого круга. Чем вообще занимаются эти куклы в своих квартирах? Чем занимается он сам? — Куда же Вы, так поздно ходите? Не пугает весь этот шлак крысиный, бегающий по улицам? — Многое прекрасное только ночью происходит, но покуда Вам знать о заведениях со звездами больше пяти? — Неведомо это мне — Вот и закрыли данную тему, Вас волновать не должно, по каким делам я иду       Но идет он не в клуб «со звездами выше пяти», не в ресторан, не в отель. Он идет к подземному переходу, к которому господа не приближаются — воняет мочей, там все время скапливается сомнительный и вонючий люд, а еще частенько происходят грабежи. Сегодня он и есть этот вонючий люд и если вдруг кто узнает где он бывал — выгонят из хрустального дома и перевернут все вверх дном в его квартире: все те уродские бокалы разобьют; постельное белье пошитое золотом разорвут; серебрянную посуду выбросят в мусорку, а ее зв пару часов разберут нищие по округе.       Он протискивается меж потных людей, старается выскочить в середину того, что народ обозначил «сценой», — и он выскакивает, рукой толкая мелкую девчонку в сторону. Сталкивается взглядом с тем, кто пооставлял на его вещах свои белые волосы, — бродяга из трущоб, одетый как простак, с озорным своим взглядом и гитарой, по которой разошлись ветками по лаку трещины. Их знакомство, их взаимная симпатия напоминала ему дешевый роман, который он читал в детстве — такая банальщина, что сводит челюсть! — Привет — Привет, ты вовремя       Он заглядывает ему в рот, ловит на своей персоне взгляд и мысленно смущается. Бродит среди толпы с чей-то рваной кепкой, клянчит мелочь, — клянчит он! Он — богатейший господин; он — живущий в хрустальном доме. Клянчит мелочь он, на сигареты и забродившее пивко, но Господи, как же хорошо когда он — богатейший из трущоб, клянчит мелочь в рваную кепку.       Поет эта группа чуть ли не хором пока он тискается меж противных и потных людей и кто-то рвет ему пиджак в районе плеча. И когда ему нужен небольшой передых, почти под конец одной из неизвестных песен, то подходит ближе к ним, ближе к Ацуши, к которому вообще-то и пришел.       Накаджима целует как всегда — с пылким азартом, привкусом хмеля на губах и вместо конечных строк, выдавливет из него смущенный вздох. Одна бутылка на пятерых, но целуется он оставшуюся ночь только с ним, еще и на глазах у остальных. Им неизвестно, что сидящий в рваном и пыльном пиджаке богаче всего их квартала; неизвестно, — да, — и знать не обязательно. Есть секреты и в его дубовом шкафу, стоят они прямиком за дорогущими бокалами, к котором он ненавидит прикасаться.       Они трахаються, — как сказал Рюноске; занимаются любовью, — как ворчал Накаджима. Но сути дела эти тонкости словестного оборота не меняли — ебались они на гнилых досках чердака, какого-то дома. Акутагава даже не уверен, что Ацуши знает этот район и какой-то мужик отчитал их на лестничной клетке, когда они выходили, как школьников, — кто из них первым засмеялся? Они вообще смеялись?       В квартире Накаджимы нет пыли, но ощущается общая загрязненность пространства нестиранными вещами, порванными струнами и прочей непонятной ерундой. Зачем ему дорожный знак и для чего стоит цветочный горшок без единого цветка? Но Рюноске здесь уже бывал и потому, не задавая вопросов, идет в общую ванну вместе с ним. Под теплой водой поддается хмельной чувственности. Они целуются и Ацуши немного ревностно потирается меж его ног.       Бедра немного поддрагивают, сон выходит спокойный, чистый, не такой, как в хрустальной квартире. Тепло объятий одной рукой и рваный пиджак на спинке стула. Он здесь бывал, ночевал, с первого дня знал где татуировки на теле Накаджимы и где набьет свой первый портак, точнее, уже набил — небольшого дракона на предплечье, куда взгляды господ ни при каких обстоятельствах не просочаться. — Ты чего? — Ацуши лезет обниматься и укладывая голову на тощее плечо, улыбается — Не понравилась песня? — Не понравилась — Рюноске не врет ему, еще и нос морщит       Он сидит в его майке и брюках, с волос стекает вода, капает на спину. Тут, на полу, разбросаны листы с нотами, стихами, аккордами и песнями, вокруг них бардак, непростительный в хрустальном доме; они выглядят непростительно для хрустального дома и занимаються в этой кипе макулатуры вещами, которые девственному хрустальному дому даже не известны. По полу гуляет прохлада, она остужает тело и Рюноске, тяжело еще дыша, читает один из стихов. Полностью нагой от третьего за вечер рандеву, с неровными пятнами румянца на щеках, лбу, носу и плечах. Он держит лист, лежит на коленях Накаджимы, который ему играет, который ему поет. — Это слишком смазливо — Это ты смазливый, а песня романтичная — Бред — За тобой просто никогда не ухаживали — С чего ты взял? — Да по тебе видно — Накаджима хохочет, наклоняется и целует горячо, прямо в губы, прямо так, как всегда хочется — Но мы ведь это поправляем, верно? — И что по мне там видно? — Спасибо, что ты есть — Ты ухожишь от ответа, Ацуши! — И я тебя люблю — Это все еще не ответ!       И он его любит. Рюноске улыбается, сидя у озера и держа зачерствевшую буханку черного хлеба. Он крошит то, что не удается отломить прям в воду и разглядывает утаскивающих под носом друг у друга еду, уток. Ацуши подпирает ногами корягу, лежит на влажной траве и молча, забвенно даже его разглядывает. Рюноске тоже его любит. — Куда ты иногда пропадаешь? — Хожу к сестре — А чего не познакомишь? — Давай позже, она все время на работе, я ей по дому помогаю — Давай я с тобой схожу помогу — Ацуши — Рюноске кусает губы, переживает и отламывает большой кусок рукой. Крошки неприятно врезаются в кожу рук и он сразу разжимает ладонь, роняя все в воду — Ты мне изменяешь? — Ты серьезно сейчас? — Накаджима на расстерянный взгляд улыбается и отрицательно машет головой. Он расслаблен, он спокоен до глубины души и так же по-детски влюблен — Все в порядке, куколка, я подожду, когда ты будешь готов       В хрустальных домах живут кукольные люди — ненастоящие, променявшие малость на несметные богатсва. Вот позвольте спросить: кому вообще нужно любить, общаться и существовать на эмоциональных качелях, когда есть деньги? Вот именно — никому. И Рюноске такая же кукла, как десятки других проживающих в этом доме. Он так же опасно хрустален, как и его бокалы, как и этот дом, но по наследственной капризности, его тянет к этому Накаджиме — оборванцу, уродцу, нищему из трущоб. И боясь притронуться к пыльным тарелкам из-за невидимой грязи, он готов пить из общей бутылки, раздвигать ноги на гнилых досках и побираться в подземке. Нужно ли вообще ему это богатсво? Эта квартира? Эта постель? Нужно. Ему нужны эти деньги, ведь именно благодаря ним он анонимно спонсирует эту смешную группу, ведь именно благодаря им он «по бартеру» договаривается о студии, о записи для них. Ему нужны эти деньги, чтобы Ацуши, в порывах радости обнимал его и гладил по волосам.       На нем пиджак, рубашка, — белая причем, — пальто. Он стоит у зеркала, а рядом вертиться страшненький портной. В отражении хрустальная кукла, уже немного надломанная, уже не идеальная из-за синяков под глазами и ему страшно, что если кто-то узнает в хрустальном доме о нем такие гадости, то опять, как в детсве, останеться бездомным. Он боится остаться без этих богатсв, но ему тошно возвращаться в эту квартиру. — Больше не высокомерничаете, чего это с Вами? — Еще не хватало Вам душу изливать — А Вы попробуйте излить, господин «побирашка»       Рюноске молчит, стыдливо и пристыженно опуская голову. Значит, портной видел. Этот гном не жил в хрустальном доме и работал не на его территории, он волен идти куда хочет, делать что хочет, а потому, Акутагава просто забыл, что такие люди смогут его раскрыть. — Знаете, я многих кукол встречал, которых ломали их же богатства — Вам-то откуда знать? Мы сами выбираем это и прикидываться несчастными смысла никакого нет — Тогда зачем Вы ходите к нему?       Зачем? И вправду, зачем он травит свою жизнь этими мышами, называющими себя группой? Они ведь даже не написали ни одной нормальной песни! Зачем же? И он опять в его квартире, ерошит чужие волосы, пишет свои стихи на пожелтевших листак тетради. Зачем же он травит свою жизнь этими скитаниями, когда ответ сейчас лежит на его ногах? Для чего он себя мучает, когда выбор уже пишется на бумаге?       Без денег группа потеряет единственного финансиста, без денег перестанут выходить альбомы на площадки, без денег Ацуши не сможет купить новую гитару.       Рюноске кусает губы и размазывает ребром ладони чернила от ручки. Сердце болезненно сдавливается, мучает своей неопределенностью. Нет ведь ничего плохого в том, что иногда он уходит от Ацуши в ту квартиру? Или правильнее сказать: иногда выходит из той квартиры чтобы переночевать у Ацуши? Что из этих двух мест его дом? — Ты опять уходишь — Я думал ты спишь — Ты настолько зачастил уходить не попрощавшись, что я специально будильник поставил       Его застыдили эти слова. Да, Ацуши смотрел без злобы, но с сонливым упреком, сложив руки на груди и всем весом подпирая дверной косяк. Рюноске буркнул, что, вообще-то он поцеловал его на прощание и этим ответом Накаджима почему-то остался не очень довольным, но отпустил. — Куклам нужно иногда поплакать — Вы хотите чтобы я плакал? Но я не хочу — Я просто говорю, что Вам станет легче, все люди плачут       Но он и вправду не хотел. Посмотрел на портного как на дурака и лишь вздохнул. Колкости из головы выветрились, оставля место лишь для стихов, которые написал для него Накаджима. Что-то сладкое, приторное до такой степени, что сводит скулы от смущения, что-то такое банальное до жути, что-то такое нежное. Что-то такое, что никто и никогда ему не посвещал кроме этого белобрысого дурака. — Куда ты дел горшок? — Выкинул. Зачем тебе горшок без цветов? — Ну Рюноске! — Я купил нам настоящие цветы       Цикламены легкого розового оттенка показались из-за его рук с покачиваниями от ветра. Пластмассовая дешевая лейка стукнулась о подоконник и он поймал на себе его взгляд полный нежности и любви. Акутагава не приносил своих вещей в его квартиру, как в дешевых романах, они обзаводились «общими»: — номера машины, которые они скрутили ночью; дорожный знак «стоп», который они оторвали и отбили молотком; плед, украденный из хостеса; две кружки, купленные у старой бабули; столовые приборы, аккуратно припрятанные за пазухой в замызганной кофейной. Ему не нужно приносить свои дорогие бокалы или одежду, пошитую на заказ — хватало и того, что они покупали или воровали вместе, ведь оно было общее, а от этого становилось легче.       Так значит, если поплакать, то станет легче? Портной смотрит в будущее или говорит первое попавшее в голову? Рюноске не плакал громко, он вообще, впервые за столько лет проронил слезы. И нет, не от того, что считал это слабостью или что-то в этом духе, — нет, — просто как-то так вышло, что раньше не хотелось, а сегодня вот… Захотелось.       Он не запрещал себе этих слез, непонятно почему проявившихся. Ацуши не пришел вечером, задерживается на репетиции, корректирует с группой музыку и текст, а Акутагава чувствует себя одиноко. Он всю жизнь себя так чувствовал и не считал, что это ощущение достойно каких-либо эмоций, но в этой квартире, вдалеке от дорогих бокалов и хрустальных стен, вдалеке от господ — он захотел разрыдаться сидя в ванной, просто потому что мог. — Тебе идет — Я зн… — Он останавливается, смотрит на Накаджиму удивленно и коситься на портного. Гном улыбается, как-то немного противно. — Спасибо… — Почему ты не говорил? — А зачем? — Ты же бегаешь в хрустальный дом, а не к сестре, верно? — Я должен иногда светить там лицом       Ощущение противное, страшное — Ацуши его не бросит, но по какой-то причине, сердце его считало иначе. Вдруг, такие как он ему противны? И просто факт того, что он там живет… Или жил? Или присутствет? Какая формулировка вообще подойдет? — Это ты финансируешь группу? — Да — Ацуши долго молчал, смотрел пристально, без той ласки и любви, с которой смотрел на него у озера, в подземке или в ржавой ванне. Скорее с легким укором и раздражением — Не приходи сегодня       Они прощаются без слов и хрустальный дом впервые видит его слезы. Не приходить. Не возвращаться. Только сегодня? Или уйти навсегда? И только потому, что он тут иногда появляется? Рюноске бьет бокалы, которые стоят дороже детских почек, он рвёт постельное белье и выбрасывает в мусорку серебрянную посуду, гнет приборы, сделанные на заказ. Он ненавидел это место, ненавидел и то, что не мог просто взять и отказаться от роскоши, в которой прожил столько лет. Чертов портной — это его месть за надменный тон? — Ты же знаешь, что не можешь жить эту двойную жизнь? — Но я же живу — И сколько еще ты так сможешь? А вдруг кто-то узнает и что с тобой тогда сделают?       Он лежит голый в его постели, держит лист со стихом в руках, читает и недовольно морщится, когда с волос Накаджимы на его плечо капает вода. Рюноске вздыхает, переворачивается на спину, кладет лист на грудь и любуется его серьезным видом. — Ты хочешь чтобы я ушел от туда? — Конечно хочу — Но тогда некому будет спонсировать твою группу — Ничего страшного — Ацуши улыбнулся, наклоняясь ближе к его лицу — Иногда хорошего нужно понемногу. Тем более, теперь мы знаем к чему нужно стремиться       Надодго ли с ним Накаджима, раз хорошего понемножку? Если он бросит и уйдет? Найдет кого-то другого или другую? Что будет если он не так сильно любит его? Рюноске складывал фотографии с сестрой, пару базовых вещей и прихватил золотых украшений, боясь и страшась, что его все же оставят вновь в одиночестве.       Хрустальный дом не открывает двери дважды, он выпускает своих кукол в мир, но они никогда не смогут превратиться в людей или вернутся. Ацуши любил его и таким — куклой, бездушной, но влюбленной куклой. И что там будет дальше, впереди, неясно, зато понятно, что Рюноске его просто любит, а от того, будучи хрустальным, готов и разбиться за него.