Опера для мертвых имен

На следующий вечер Джинни не спросила сразу. Весь день вопрос жил рядом с ней — в том, как она слишком долго смотрела на дождь за окном; в том, как провела пальцем по краю письма Мюриэль и оставила на бумаге влажный след; в том, как один раз поставила чашку на блюдце чуть громче, чем нужно было, и Перси на секунду поднял глаза. Гермиона не вмешалась. Никто не вмешался. Перси переписывал письмо к Мюриэль своим ровным, почти нечеловечески аккуратным почерком. Джинни сидела рядом, поджав под себя ногу, и молчала до тех пор, пока он не убрал из текста упоминание хрустального павлина. Тогда она взяла перо и вписала его обратно — мелко, в примечание, будто хрустальный павлин был не пьяной семейной нелепостью, а уликой, которой наконец позволили существовать. Перси посмотрел на строку. Потом не вычеркнул. Это тоже было ответом. Пэнси прислала через камин короткую записку с тремя фамилиями Селвинов. Бумага пахла её духами — тёмно, горько, дорого, будто даже раздражение у Пэнси не умело выглядеть дешёвым. Внизу стояла пометка: "мерзко, копаю дальше". Тео весь день ходил между гостиной и кабинетом, оставляя на столах флаконы, листы с расчётами и свою неприятную способность замечать, кто сколько пил воды. Блейз передал свёрнутый лист с первыми дарительными линиями Фосс; к листу был приколот сухой тёмный цветок без запаха. Джинни долго держала его в пальцах, не спрашивая, что это. Гарри не писал. Джинни тоже. И это молчание ходило за ней по квартире, как мокрый подол: цеплялось за щиколотки, оставляло холод на коже, не давало забыть, что вчерашнее "нет" всё ещё стоит где-то между ней и камином, не сгорев до конца. К одиннадцати вечера рабочие разговоры закончились. Перси ушёл через камин с копиями и слишком уставшим лицом человека, который за один день был юристом, братом и свидетелем того, как семья не спасает от боли автоматически. Тео забрал половину флаконов и оставил вторую половину с таким видом, будто доверяет не Гермионе, а их общей привычке не умирать из упрямства. Пэнси не появилась лично. Блейз тоже не пришёл. Только Тинки принесла от него ещё одну карточку — короткую, без украшений: "Мюриэль ответила быстрее, чем Фосс. Это многое говорит о Фосс." Джинни прочла, провела большим пальцем по краю карточки и спрятала её между страницами своего черновика. Гермиона сделала вид, что не заметила. К полуночи квартира наконец перестала изображать совещание. Погасли лишние лампы. Тёмное дерево в гостиной стало глубже, почти чёрным; латунь на стеллажах ловила последние отсветы камина. На низком столе осталась закрытая папка "Лиры", согнутый по имени Вейна лист, несколько пометок Перси и маленький флакон Тео, который Гермиона не трогала с демонстративным послушанием человека, уже мысленно спорящего. Дождь не усиливался и не стихал. Просто был. Ровный, упрямый, ночной. Гермиона сидела в кресле с чашкой остывшего чая и чувствовала усталость не в голове, а в теле: в шее, в запястьях, в пояснице, в челюсти, которую она снова сжимала весь день. Ей хотелось сигареллу. Не даже дыма — движения. Взять, поднести, зажечь, заполнить паузу чем-то, что слушается пальцев. Флакон Тео стоял на столе как оскорбительно маленькое доказательство, что не всё должно слушаться её желания. За спиной тихо скрипнула половица. Гермиона не обернулась сразу. Джинни вошла босиком. В тёмной домашней кофте, слишком большой в плечах, с распущенными волосами, спутанными после целого дня рук, нервов и дождя за окнами. На лице у неё не было вчерашней ярости. Ярость не исчезла; просто за день стала тяжелее, осела глубже, ушла из глаз в плечи, в пальцы, в горло. Она остановилась у края ковра. Посмотрела на закрытую папку "Лиры". На флакон Тео. На Гермиону. — Ты обещала, — сказала она. Не резко. Почти тихо. И от этого фраза стала серьёзнее. Гермиона поставила чашку. — Да. Джинни несколько секунд стояла, будто ещё могла передумать. Потом опустилась на ковёр у кресла. Не на диван, не в кресло напротив, а вниз, к тёплому ворсу, подтянув колени к груди. Это движение было таким внезапно юным, что у Гермионы на секунду больно кольнуло под рёбрами: перед ней будто снова оказалась маленькая рыжая девочка из Норы, которая слишком рано узнала, каково это — быть чужим тайником. Но Джинни подняла глаза, и девочка исчезла. Осталась женщина. Уставшая. Злая. Живая. — Я не хочу красивого "это сложно", — сказала она. — Я помню. — И не хочу, чтобы ты объясняла мне, почему я должна всех понять. Гермиона кивнула. Джинни смотрела на её руки. — Я хочу понять, как ты оказалась здесь. С ними. Слово "ними" не прозвучало как оскорбление. Уже нет. Скорее как растерянность. Как если бы Джинни весь день ходила по комнатам Гермионы, видела на столе записку Пэнси, флакон Тео, карточку Блейза, след пальцев Драко на согнутом листе, и никак не могла соединить это с прежней картиной мира, где "свои" и "чужие" были разложены почти так же аккуратно, как факультетские столы в Большом зале. Гермиона посмотрела на камин. Огонь был низкий, тёмно-оранжевый. В нём не было силы, только дыхание. — Они не всегда были моими, — сказала она. Джинни молчала. — Наверное, никто не становится "своим" сразу. Просто однажды ты замечаешь, что человек стоит рядом уже достаточно давно, чтобы перестать быть случайностью. Слова прозвучали слишком собранно. Гермиона сама это услышала. Она закрыла глаза на секунду, провела большим пальцем по краю чашки. Керамика была гладкая, холодная. Никакой помощи. — Вчера, — сказала она тише, — они могли вмешаться. Джинни опустила взгляд. — Пэнси могла сказать Гарри одну фразу. Одну. Она умеет. Тео мог превратить вашу ссору в диагноз. Блейз мог встать между вами так красиво, что никто не сразу понял бы, что он забрал у тебя место. Драко мог добить Гарри, потому что хотел. Пальцы Джинни на коленях сжались. — Хотел? — Очень. Тишина после этого не провалилась. Поплыла медленно, тяжело, как вода под тонким льдом. Гермиона открыла глаза. — Но ты ещё говорила сама. Джинни резко втянула воздух. Не плач. Почти. Она опустила лоб на колени, спрятала лицо в складках своей кофты. Плечи не дрожали, но стали такими напряжёнными, будто она удерживала в себе не слёзы, а крик. — Это странно, — сказала она глухо. — Что? — Когда люди могут влезть и не влезают. Гермиона не ответила. Её собственное тело поняло раньше головы: да. Вот она, точка. Не Пэнси, не Тео, не Блейз и даже не Драко. Не факультеты. Не война. А это странное, почти невозможное уважение к чужой сцене. К чужому голосу. К чужой ошибке. Джинни подняла лицо. Глаза были сухие, блестящие. — Гарри бы влез. — Да. — Рон бы тоже. Гермиона смотрела на неё. — Да. — Даже если бы я не просила. Гермиона почти почувствовала вкус старой кухни Норы: чай, тёплый хлеб, мокрые куртки у двери, рыжий шум, в котором любовь часто звучала как "мы лучше знаем". — Особенно если бы ты не просила. Джинни закрыла глаза. В этой фразе не было победы. Только узнавание. Гермиона не стала говорить дальше. Иногда правда, сказанная слишком быстро, превращается в нож, которым собеседник ещё не успел научиться не пораниться. Дождь гладил окна. Камин тихо треснул. Джинни села ровнее, но не поднялась с пола. — Расскажи, — сказала она. И больше не уточнила. Гермиона поняла. Не "по очереди". Не "кто что сделал". Расскажи, как ты жила, когда нас не было рядом. Расскажи, что случилось с тобой между той Гермионой, которую мы знали, и этой, которую теперь защищают люди, когда-то бывшие чужими. Она долго смотрела на тёмное окно. Потом Пэнси пришла в память сама. Не с фразой. С запахом. Горькие духи. Чистая ткань. Пыль от коробок, которые Гермиона тогда ещё не разобрала. Сухой щелчок вешалки о вешалку. — Когда я переехала сюда, — сказала Гермиона, — квартира сначала не была домом. Она была... дверью, которую можно закрыть. Джинни слушала, почти не двигаясь. — Всё стояло в коробках. Книги, одежда, документы. Я могла найти любой юридический акт за последние десять лет, но не могла найти чистую чашку с первого раза. Это казалось справедливым. Она усмехнулась, но улыбка не удержалась. — Мне тогда нужно было идти на приём. Один из первых после того, как уже стало понятно, что мы с Роном... что это больше не просто ссора. Слово "развод" не вышло сразу. Не потому, что Гермионе было больно его произносить. Больно было не слово. Больным было то, как долго она пыталась назвать развод "организационным вопросом", "бумагами", "решением", "взрослым разговором", чем угодно, только не признанием: я больше не могу жить в этой правильной комнате. — Я надела чёрное платье, — сказала она. — Закрытое. Очень строгое. Очень дорогое. Очень... мёртвое. Джинни подняла глаза. — Мне казалось, что оно достойное, — продолжила Гермиона. — Сдержанное. В нём было удобно исчезать. Горло закрыто, руки закрыты, тело закрыто. Почти ничего моего не оставалось снаружи. Только лицо, которое я уже научилась держать. Она вспомнила зеркало. Высокое, холодное, безжалостное. Собственную фигуру в чёрном. Волосы, убранные слишком туго. Тень под глазами. Тонкую линию губ. Женщину, которая выглядела так, будто её уже отпели, но она всё равно пришла вовремя и принесла документы. Пэнси вошла без стука. Тогда это ещё злило. Сейчас Гермиона почти улыбнулась бы от узнавания: конечно, Пэнси вошла без стука. Пэнси всегда умела появляться в комнате так, будто правила придуманы для менее уверенных людей. — Она посмотрела на меня, — сказала Гермиона. — Потом на платье. Потом закрыла дверь. Джинни не перебила. — Я ждала, что она скажет что-нибудь про фасон. Про цвет. Про то, что я выгляжу ужасно. С Пэнси это было бы почти милосердно. В памяти Пэнси молчала дольше, чем было удобно. Шагнула к шкафу, открыла его, провела пальцами по вещам. Вешалки стукнули друг о друга. Потом она достала платье другого цвета — тёмно-зелёное, глубокое, живое, открывающее горло и запястья. — Она сказала, что я выгляжу так, будто прошу мир не смотреть. А мир всё равно посмотрит. Вопрос только, что он увидит первым: мою рану или мою осанку. Джинни тихо выдохнула. — Я её тогда ненавидела, — сказала Гермиона. Это было важнее, чем сама фраза. — Ненавидела за то, что она увидела. За то, что не пожалела. За то, что не сделала вид, будто я сильная и прекрасная. Мне тогда все говорили что-нибудь такое. Ты сильная. Ты справишься. Ты же Гермиона. Пэнси не сказала ничего из этого. Она открывала шкаф, бросала вещи на кровать и говорила, что если я собираюсь стоять в огне, можно перестать одеваться как занавеска. Джинни опустила взгляд, но уголок её рта не дрогнул. Не было места для смеха. — Я хотела выгнать её, — сказала Гермиона. — Но она стояла у зеркала и ждала. Не трогала меня. Не заставляла. Просто ждала, пока я сама решу — отвернуться или посмотреть. В комнате Пэнси из памяти пахло духами и раздражением. В реальной гостиной пахло дождём, остывшим чаем и древесным дымом. — Я переоделась, — сказала Гермиона. Она до сих пор помнила холод ткани на коже. Как зелёный шёлк скользнул по плечам. Как открылись запястья, и ей стало почти страшно, потому что запястья выглядели слишком живыми. Как в зеркале появилась не красивая женщина — нет. Не сразу. Появилась женщина, которую нельзя было не заметить. Уставшая. Злая. С пепельными следами, которые больше не прятались под чёрной тканью, а становились частью формы. — Я не почувствовала себя сильной, — сказала Гермиона. — Просто впервые за долгое время не отвернулась. Джинни долго молчала. Потом сказала: — Она дала тебе не платье. Гермиона посмотрела на неё. — Нет. — Она дала тебе место в зеркале. Гермиона почувствовала, как в груди что-то мягко, больно сжалось. — Да. И этого было достаточно. Пэнси ушла из памяти, оставив запах духов и стук вешалок. На её место пришёл дым. Не сигареллы Тео — обычный, дешёвый, резкий. Тот дым не был ритуалом. Он не был контролем. Он был способом забить паузы, чтобы не слышать, как тихо в квартире. Гермиона почти почувствовала его на языке. — Тео пришёл позже, — сказала она. Джинни не спрашивала. Только чуть сдвинулась ближе к креслу, как будто её тело само искало тепло в этой истории. — Я почти не спала. Работала, писала, отвечала на письма, не отвечала на другие письма. Иногда забывала есть. Иногда специально не ела, потому что голод хотя бы был понятным ощущением. С ним можно было спорить. Он не спрашивал, почему ты несчастлива в правильной жизни. Джинни побледнела. Гермиона не смотрела на неё. Смотрела на флакон Тео. — Я называла это свободой. Слово упало на стол и показало, каким лживым было. — Тео присылал записки. Я отвечала не на все. Потом перестала. Наверное, он понял, что я использую независимость как медленный способ исчезнуть, и пришёл сам. Квартира из воспоминания снова проступила вокруг неё: холодный пол, книги на ковре, пепельница, полная до края. Стакан воды, в котором плавала пыль. Три письма на столе. Два нераспечатанных. Одно раскрытое, но не дочитанное. И Тео в дверях. Тёмное пальто. Мокрые от дождя кудри. Лицо без жалости — и поэтому почти невыносимое. — Он ничего не сказал сначала, — произнесла Гермиона. — Просто смотрел. Она помнила, как захотела наорать. Как тело мгновенно собрало остатки гордости: выпрямить спину, убрать волосы, спрятать пепельницу, сказать что-нибудь острое, сухое, достойное. Только рука дрожала, когда она потянулась за сигаретой. Тео увидел. Конечно, увидел. — Потом он сказал, что если я собираюсь разрушаться, он хотя бы сделает это с правильной химией. Джинни не улыбнулась. Фраза не стала шуткой. Не здесь. Не сейчас. — Я велела ему уйти, — сказала Гермиона. — Он снял пальто. В памяти это движение было странно нежным именно потому, что Тео не вкладывал в него нежности. Он просто снял мокрое пальто, повесил на спинку стула, прошёл на кухню, вылил старую воду из стакана, налил свежую. Открыл окно. Холод вошёл сразу, резкий, мокрый, настоящий. Дым дрогнул и потянулся наружу. Тео забрал у неё сигарету. Не вырвал. Просто взял из пальцев. Гермиона тогда была слишком уставшей, чтобы сопротивляться. — Он сказал, что умирать от плохого табака — вульгарно, — тихо произнесла Гермиона. — А потом поставил передо мной воду. Джинни смотрела на её руки. — Он не спрашивал, люблю ли я ещё Рона. Не спрашивал, почему я не плачу. Не говорил, что всё будет хорошо. Он вообще не обещал мне хорошего. Просто начал приходить. Составы, еда, сигареллы, график, книги. Он не спасал меня. Спасение звучит слишком красиво. Тео строил вокруг меня поручни, пока я делала вид, что стены мне не нужны. Гермиона замолчала. Горло вдруг стало тесным. Воспоминание о той воде — простой, чистой, поставленной перед ней без вопроса — оказалось больнее, чем она ожидала. — Я тогда была одна, — сказала она. Не сразу. С усилием. Джинни перестала дышать на секунду. — Не потому, что людей не было. Люди были. Письма, коллеги, старые друзья, семья Уизли. Все были где-то рядом. Но... — Гермиона поискала слово, не нашла красивого и не стала искать дальше. — Никто не видел, как я исчезаю. Тео увидел. Джинни опустила взгляд. В её лице не было обиды за Гарри или за себя. Только боль от позднего понимания. — Поэтому он лучший друг, — сказала она тихо. Гермиона посмотрела на флакон. — Да. Слово вышло просто. И именно поэтому оказалось тяжёлым. Лучший друг. Не вместо Гарри. Не против прошлого. Просто настоящее наконец получило имя. Джинни не спорила. Дым из памяти растворился. Остался дождь. Потом пришёл Блейз. Не целиком — сначала ткань. Тяжёлое пальто на плечах. Мягкий ковёр под ногами. Тёплый свет магазина, в котором всё было устроено так, чтобы желание казалось естественным, а цена — почти невидимой. Гермиона тогда стояла перед зеркалом и ненавидела себя за то, что хочет эту вещь. Длинное тёмное пальто лежало на плечах идеально. Не скрывало её. Собирало. И внутри тут же поднялся старый счёт: сколько книг, зелий, пожертвований, чужой пользы можно купить за эти деньги. Сколько правильного можно сделать вместо одного собственного желания. — Блейз появился позже, — сказала Гермиона. — Когда я уже выглядела лучше. Это опасный момент. Все думают, что если ты выглядишь лучше, значит, ты правда лучше. Джинни кивнула почти незаметно. — Я начала покупать вещи. Одежду, мебель, книги, вино. То, что хотела. То, что могла себе позволить. И каждый раз часть меня считала это преступлением. Как будто дорогая ткань была предательством девочки, которая спасала мир в грязном свитере. — Да, — прошептала Джинни. Гермиона услышала в этом не согласие, а узнавание. У Джинни тоже была своя грязь войны, свой стыд за радость, свои комнаты, где хотелось быть красивой и тут же становилось неловко за это желание. — В магазине я почти извинилась перед продавцом, — сказала Гермиона. — За то, что примерила пальто. За то, что заняла время. За то, что захотела. В памяти Блейз сидел в кресле у примерочной. Спокойный. Красивый. Не восторженный, не скучающий. Он не смотрел на неё так, как смотрят мужчины, когда хотят присвоить образ. И не так, как смотрят подруги, когда пытаются убедить. Он просто видел, как у неё между лопаток сжимается стыд. Когда они вышли на улицу, воздух был холодный. Гермиона несла пакет так, будто внутри лежало доказательство вины. — Он сказал, что дорогие вещи не делают человека отвратительным. Отвратительным делает то, за чей счёт он живёт. Джинни подняла глаза. — И всё? Гермиона покачала головой. — Нет. Он ещё сказал, что я упорно называю удовольствие долгом перед кем-то ещё. На этот раз Джинни не отвернулась. — Блейз не учил меня роскоши, — сказала Гермиона. — Это было бы пошло. Он просто... ставил вещи рядом и не требовал, чтобы я немедленно заслужила право к ним прикоснуться. Бокал. Пальто. Музыку. Хороший ужин. Тишину. Он умеет не делать из удовольствия событие, за которое потом надо расплатиться. Джинни посмотрела на карточку, спрятанную в черновике. Гермиона не видела саму карточку, но видела движение глаз. — С ним легко молчать, — сказала Джинни. Очень тихо. Потом сама испугалась этой фразы. Сжала колени, будто её можно было забрать обратно. Гермиона не улыбнулась. Не пошутила. Не тронула. — Да, — сказала она только. И этого стало достаточно, чтобы Джинни не закрылась. Блейз ушёл из памяти без звука — как и входил, почти всегда оставляя после себя не фразу, а изменённое положение предметов в комнате. А Драко не пришёл как воспоминание. Он был ближе. В согнутом листе на столе. В следе вчерашних пальцев на запястье. В том, как Гермиона всё ещё чувствовала его короткий злой поцелуй не на губах даже — в груди, как приказ вернуться. Джинни сама посмотрела на сгиб по имени Вейна. — А Малфой? — спросила она. Без прежнего напряжения. Без насмешки. Гермиона долго молчала. Как объяснить Драко? Если начать с войны — всё станет слишком старым. Если начать с желания — слишком узким. Если начать с любви — слишком простым. — Он не ждал, когда я стану прежней, — сказала она наконец. Джинни не пошевелилась. — Многие ждали. Не со зла. Просто им было легче помнить меня такой, какой я была до всего. Или такой, какой я должна была стать после победы. Счастливой. Благодарной. Замужней. Полезной. Немного уставшей, но всё равно правильной. Слова выходили медленно. Каждое царапало горло. — Драко смотрел на меня так, будто эта я — не ошибка после войны. Джинни закрыла глаза. Не от отвращения. От силы фразы. Гермиона смотрела на свои руки. — Рядом с ним я не чувствовала, что должна вернуться в старую себя, чтобы меня можно было любить. Тело отозвалось на это первым. Тихим теплом под кожей. Неловким, живым. Гермиона привыкла думать о Драко через опасность, через острые углы, через гнев, через фамилию, через историю, где слишком много всего нельзя было простить простым касанием. Но тело знало ещё одну правду: рядом с ним оно не ждало оценки. Не ждало, когда станет удобнее. Не спрашивало, достаточно ли правильно желает, достаточно ли красиво отвечает, достаточно ли хорошо играет роль женщины, которую можно любить без стыда. Джинни открыла глаза. — Это много, — сказала она. — Да. — И страшно. — Да. Джинни больше не спрашивала. Потому что следующая дверь уже стояла перед ними. Рон. Имя не прозвучало сразу, но комната изменилась. Гермиона почувствовала это кожей: будто кто-то открыл дальнее окно, и холод вошёл не с улицы, а из прошлого. Она сама сказала: — С Роном всё было иначе. Джинни не двинулась. Только пальцы на коленях сжались. — Я вышла за него не потому, что была счастлива. Дождь за стеклом стал почти неслышным. — Я вышла, потому что это казалось правильным. Фраза вышла ровно. Слишком ровно. Гермиона услышала эту ровность и поняла: если не замедлиться, она снова превратит боль в отчёт. Она поставила чашку на стол. Коснулась пальцами горла, будто там застряло что-то маленькое и острое. — После войны всем нужен был финал, — сказала она. — Личный. Не газетный. Не "Поттер победил". А такой, чтобы можно было посмотреть на кухню, на свадьбу, на работу, на семью и сказать: значит, всё было не зря. Перед глазами всплыла Нора. Тёплая, шумная, рыжая. Слишком полная жизни, чтобы там удобно было говорить о пустоте. Рон смеётся у стола. Молли ставит перед ней тарелку. Гарри и Джинни переглядываются у двери. Кто-то шутит. Кто-то зовёт её "наша Гермиона". Наша. Тёплое слово. Иногда тесное. — Рон был родным, — сказала Гермиона. — Слишком родным, чтобы я сразу поняла, что родное не всегда живое. Джинни вздрогнула. Не от обиды. От узнавания, которое не хотелось признавать. — Рядом с ним не надо было объяснять войну, — продолжила Гермиона. — Он был там. Он знал. Мы были частью одной истории. Я решила, что этого достаточно для жизни. Она посмотрела на свои колени. — Не было. Джинни молчала. — Я долго думала, что я выросла, а он нет. Это мерзкая мысль. Удобная. Может быть, Рон тоже вырос. Просто не рядом со мной. Может быть, рядом с кем-то другим он был бы легче. Честнее. Я не знаю. Гермиона сцепила пальцы так сильно, что костяшки побелели. — Мы оба почему-то решили, что если пережили войну вместе, то сможем пережить и жизнь. А жизнь оказалась не крестражем. Её нельзя уничтожить мечом и потом считать задачу выполненной. Джинни опустила голову. Гермиона не видела её лица. — Он хотел простого, — сказала она. — Дома. Еды. Шуток. Работы, после которой можно прийти и не говорить о мёртвых. Жены, которая не пропадает в архивах, не приносит домой чужие проклятия, не сидит ночью с документами, не смотрит на старые фамилии так, будто они ещё могут укусить. — А ты? — спросила Джинни. Очень тихо. Гермиона посмотрела на окно. В отражении её лицо было спокойным. Слишком спокойным. — Я хотела дышать. Джинни закрыла глаза. Гермиона увидела, как у неё двигается горло, будто она проглотила что-то горькое. — Я говорила ему, — сказала Гермиона, хотя Джинни больше не спрашивала. — Плохо. Поздно. Иногда слишком резко. Иногда так, что вместо боли получался отчёт о проблеме. Рон слышал критику там, где я пыталась сказать, что мне одиноко. А я слышала обиду там, где он, может быть, пытался сказать, что ему страшно рядом с женщиной, которая всё время уходит туда, куда он не может за ней пойти. Она замолчала. Потом добавила — без злости, но твёрдо: — Это не оправдывает. Джинни подняла глаза. — Я не хочу делать из него чудовище только потому, что он был плохим мужем для меня, — сказала Гермиона. — Но он был плохим мужем для меня. Комната стала очень тихой. Гермиона чувствовала собственный пульс в пальцах. — Не потому, что не любил совсем. Не потому, что хотел мне зла. А потому, что всё время хотел, чтобы я стала версией себя, с которой ему проще жить. Меньше работы. Меньше голода. Меньше злости. Меньше денег, которых я перестала стесняться. Меньше людей, которых он не понимал. Она остановилась. Тело само остановило её. Потому что дальше было труднее. Не про работу. Не про деньги. Не про Тео, Пэнси, Блейз, Драко. Про кожу. Про кровать. Про жену, которая лежит рядом и пытается понять, почему её тело стало таким тихим. Джинни почувствовала перемену раньше слов. Она выпрямилась. Гермиона опустила взгляд на свои руки. — Меньше тела, — сказала она наконец. — Которое больше не хотело быть только удобным. Джинни не спросила. И за это Гермиона была благодарна сильнее, чем смогла бы сказать. Она долго молчала. Камин потрескивал тихо. В доме где-то мягко щёлкнула труба. Обычные ночные звуки. Невыносимо обычные для того, что сейчас поднималось изнутри. — Я очень долго думала, что если мне не плохо, значит, нормально. Джинни не ответила. И это было хуже любого вопроса. Она просто перестала держать чашку. Поставила её на ковёр рядом с коленом — слишком осторожно, будто фарфор вдруг стал опасным. Потом медленно подняла глаза на Гермиону. В её лице было всё сразу: ужас; отвращение, которое она тут же возненавидела в себе, потому что оно касалось её брата; злость; стыд; и такая растерянная женская жалость, от которой Гермионе захотелось отвернуться. Она не отвернулась. — Не надо подробностей, — сказала Джинни хрипло. Гермиона кивнула. — Я и не смогу. Это было правдой. Подробности не складывались в рассказ. Они были не событиями, а ощущениями: простыня под пальцами; потолок, на который она смотрела слишком внимательно; привычный вес рядом; собственное лицо, которое утром в зеркале выглядело нормальным, потому что ничего ужасного вроде бы не случилось. Если не плохо — нормально. Если не больно — достаточно. Если можешь выдержать — значит, всё в порядке. — Я просто не знала, что тело может не только терпеть, — сказала Гермиона. Голос стал ниже, суше. Так бывает, когда слёзы подходят слишком близко, и человек закрывает перед ними дверь. — Что оно может хотеть. Отвечать. Радоваться. Не ждать, когда всё закончится, чтобы снова стать собой. Джинни закрыла лицо руками. Не театрально. Не резко. Просто не смогла смотреть. Гермиона замолчала. В камине тихо треснуло полено. — Я хочу сказать, что он мой брат, — произнесла Джинни сквозь пальцы. — И что он не мог. И что ты, может быть... не так поняла. Или что угодно. Я хочу найти хоть какую-нибудь мерзкую маленькую дверь, через которую можно вынести это из комнаты. Она опустила руки. Глаза у неё были сухие и злые. — Но я тебе верю. У Гермионы что-то дрогнуло внутри. Не облегчение. Скорее боль от того, что ей не пришлось доказывать. — Спасибо. — Не благодари меня за это. Джинни сказала слишком резко. Потом смягчилась. — Не надо. Гермиона кивнула. — Он знал? — спросила Джинни. Вопрос был страшнее, чем звучал. Гермиона ответила не сразу. — Думаю, нет. — Как можно не знать? Гермиона посмотрела на неё. — Очень легко, если тебе удобно не знать. Джинни сжала губы. — Но ты сказала "думаю". — Потому что я тоже участвовала. Я очень хорошо изображала норму. Я могла убедить кого угодно, что всё в порядке, если считала, что так правильно. Даже себя. Гермиона провела ладонью по лицу. Ей вдруг стало очень холодно. Не в комнате. В памяти. — Иногда я думаю, что это было самым страшным. Не то, что он не видел. А то, что я помогала ему не видеть. Я сама убирала себя из комнаты по частям, чтобы потом не пришлось объяснять, почему меня там больше нет. Джинни смотрела на неё уже не как сестра Рона. Как женщина. — Я не жалею, что ушла, — сказала Гермиона. — Я жалею, что когда уходила, всё ещё пыталась быть для него удобной. — Ты сделала так, чтобы он думал, что ушёл сам? — спросила Джинни очень тихо. Гермиона не ответила. Этого оказалось достаточно. Джинни закрыла глаза. — Я думала, так будет добрее, — сказала Гермиона. — К кому? Гермиона устало посмотрела на неё. — Да. В одном этом коротком ответе было больше, чем в объяснении: к нему, к себе, к их друзьям, к Молли, к Гарри, к общей истории, к войне, которая будто требовала не портить победу некрасивым разводом. Джинни обняла себя руками. — И теперь он думает, что имеет право стоять у двери. — Да, — сказала Гермиона. — Возможно. Иногда недосказанная правда становится комнатой, в которой человек продолжает жить и считать себя правым. Джинни тихо сказала: — Это очень похоже на Рона. Гермиона не ответила. Джинни опустила взгляд на свои руки. — Мне стыдно, — сказала она. Гермиона посмотрела на неё. — За то, что он мой брат. За то, что я сейчас хочу защитить его и одновременно понимаю, что не имею права делать это за твой счёт. За то, что я вообще думаю о нём в момент, когда ты рассказываешь это. — Джинни. — Нет. Не успокаивай. Гермиона замолчала. Джинни сглотнула. — Я знаю, что это не моя вина. Но мне всё равно стыдно. Вот это Гермиона поняла. Стыд за чужую кровь. За чужую фамилию. За то, что кто-то, кого ты любишь, мог стать частью чужого удушья, даже не называя это насилием, даже не считая себя виноватым, даже искренне думая, что он просто хочет нормальной жизни. — Ты не обязана отвечать за него, — сказала Гермиона. Джинни подняла глаза. — А ты не обязана была всё это выдерживать. Фраза прозвучала просто. Почти неловко. И именно поэтому ударила точнее любой красивой. Гермиона вдохнула — и вдох оборвался где-то в груди. Джинни сама испугалась. — Прости. — Нет. — Я не так... — Так, — сказала Гермиона. — Именно так. И на секунду ей захотелось заплакать. Не от Рона. Не от брака. От того, что кто-то сказал это простыми словами, без попытки объяснить, уравновесить, оправдать, смягчить. Не обязана была. Гермиона опустила взгляд, переждала. Джинни тоже молчала. Камин потрескивал почти неслышно. Огонь в нём был маленький, больше свет, чем тепло. В стекле окна отражались две женщины: одна в кресле, собранная до боли, другая на ковре, в пледе, босая, растрёпанная, злая. Обе слишком далеко от девочек, которыми их кто-то ещё пытался помнить. — Гарри любит меня, — сказала Джинни. Не вопросом. Не защитой. Как будто проверяла, не разрушилось ли это за день. — Да, — сказала Гермиона. — Очень. Джинни зажмурилась. — Тогда почему так хреново? Гермиона посмотрела на неё с болью, которую не стала смягчать. — Потому что любовь не делает человека правым. Джинни открыла глаза. Она не спорила. Это было хуже. Гермиона говорила осторожно. Очень осторожно. Не потому, что Джинни была хрупкой. Потому что чужую любовь нельзя вскрывать как документ. Там всегда кровь. — Гарри не Рон, — сказала она. — И ты не я. Я не говорю тебе уходить. Я не говорю тебе оставаться. Не превращай мой развод в карту своей жизни. Джинни смотрела на неё неподвижно. Гермиона видела, как она держится за край пледа. Пальцы у неё побелели. Наверное, если бы сейчас кто-то вошёл, Джинни тут же выпрямилась бы, бросила острое слово, спрятала всё в привычный огонь. Но никто не вошёл. И ей не пришлось. — Просто посмотри, где он стоит, когда ему страшно, — сказала Гермиона тише. — Не рядом с тобой. Не всегда. Иногда у двери. Раньше тебя. Между тобой и тем, что он боится потерять. Джинни опустила взгляд. — Я знаю, — прошептала она. И это "знаю" было самым страшным. — Сначала это даже кажется любовью, — сказала Гермиона. — После войны всем приятно, когда кто-то так боится тебя потерять. Кажется, это доказательство. Кажется, вот она, ценность. Но потом ты хочешь выйти. А человек у двери говорит: "Не сейчас. Там опасно." Джинни сглотнула. — А если там правда опасно? — Тогда ты сама решаешь, идти или нет. — А если я ошибусь? — Тогда это будет твоя ошибка. Джинни отвернулась к окну. На стекле дрожали две размытые фигуры и огонь между ними. — Я всё ещё его люблю, — сказала она. Гермиона не ответила сразу. В этой фразе не было слабости. Только правда, которую не удалось разлюбить по расписанию. — Тогда начни с этого, — сказала Гермиона. — Только не заканчивай этим. Джинни долго молчала. Потом поднялась с ковра. Плед соскользнул ей на плечо, и она не поправила его. Стояла у двери босая, с распущенными волосами, взрослая и потерянная, как человек, который впервые понял, что любовь не обязана быть последней комнатой в доме. — Гермиона. — Да? Джинни смотрела не на неё, а куда-то рядом. Будто если посмотреть прямо, слова не выйдут. — Мне жаль, что меня тогда не было рядом. Гермиона не сразу поняла. Потом поняла. Тогда. В квартире с пепельницей. В магазине с пальто. В браке, где если не плохо — значит, нормально. В тех годах, где Гермиона слишком аккуратно распадалась, чтобы никого не испачкать. — Джинни... — Нет. Не говори, что я не должна была. Я знаю. Я была младше. У меня была своя жизнь. Своя боль. Гарри. Семья. Всё это. Я знаю. Голос у Джинни дрогнул. — Но мне всё равно жаль. Гермиона смотрела на неё и не знала, что делать с этой фразой. Она не была оправданием. Не была просьбой о прощении. Она просто стояла в комнате. Тёплая, поздняя, невозможная. — Спасибо, — сказала Гермиона тихо. Джинни вытерла щёку рукавом, быстро, почти зло. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи. Она ушла. Гермиона осталась одна. На столе лежал флакон Тео. Рядом — пачка сигарелл, которую она успела достать неизвестно когда. Гермиона взяла одну, покрутила между пальцами. Тёмная бумага тихо шуршала, сухая и привычная. До утра без сигарелл. Она почти услышала голос Тео. Гермиона посмотрела на потухающий камин, на закрытую папку "Лиры", на отражение в стекле. Потом положила сигареллу обратно. И впервые за день ничего не взяла взамен.