Глава 29. Пока она не слышит
28 июня 2026 г., 21:23
В Восточной восстановительной не наступала ночь.
Она сгущалась в стекле за высоким окном, ложилась в углы, темнела в глубине шкафа с ящиками и собиралась в пустой раме, где недописанная рука Кассиана Дагворт-Грейнджера лежала на подлокотнике так спокойно, будто мёртвые умели ждать лучше живых.
Огонь в камине горел низко. Не грел комнату, только давал ей дрожащую границу: край кровати, серебряный контур под ножками, кувшин, чашу с раствором, белую ткань на глазах Гермионы, красные тонкие линии у её висков.
Драко держал её ладонь.
Не гладил. Не целовал. Не шептал ничего бесполезного. Просто держал так, словно кожа под его пальцами была последним живым договором, который он ещё мог не нарушить.
Тео стоял с другой стороны кровати.
Его пальцы лежали на запястье Гермионы. Точно. Легко. Почти без веса. Но Драко видел, как Нотт каждый раз задерживал дыхание между двумя ударами её пульса, и как плечи его опускались на долю дюйма, когда следующий удар всё-таки приходил.
Гермиона дышала.
Иногда ровно. Иногда с зацепом, коротким, хриплым, таким маленьким, что Драко всякий раз поднимал глаза раньше, чем успевал решить, что делает. Его лицо оставалось спокойным до оскорбительности, но рука на её ладони выдавала его: большой палец не двигался, зато суставы белели, когда дыхание Гермионы задерживалось хотя бы на один удар.
Тео сменил повязку.
Снял ткань, не открывая ей веки, проверил красную сетку у висков, согрел новую полоску в растворе, коснулся ею своей кожи у запястья и только потом положил обратно. Ни одного лишнего жеста. Ни одной красивой заботы. Только работа человека, который слишком хорошо знал: паника любит прятаться под нежностью.
Беатриса молчала в портрете над камином.
Элиан стоял в раме напротив пустой.
В доме впервые было достаточно воспитания, чтобы не вмешиваться.
Тео задержал пальцы у виска Гермионы, досчитал что-то про себя и убрал руку.
— Сетка держится.
Драко не посмотрел на него.
— Я должен поздравить дом?
Тео поставил чашу на стол. Стекло коснулось дерева почти без звука, но в тишине комнаты этот звук всё равно показался резким.
— Нет. Ты должен пока не убивать его.
— Плохая сделка.
— Но единственная, которую она сейчас переживёт.
Драко опустил взгляд на Гермиону.
Слово "она" сработало лучше любого заклинания.
Он замолчал.
Тео вытер пальцы чистой тканью и сел на стул у кровати не так, как сидел до этого, на краю, готовый вскочить, а чуть глубже. Не расслабился. Просто позволил телу на пять минут перестать быть оружием.
Драко услышал это по маленькому звуку: ткань сюртука Нотта наконец перестала скрипеть от напряжения.
— Ну, Малфой, — сказал Тео.
Драко поднял глаза.
— Что?
Тео смотрел не на него, а на Гермиону. На повязку, на сбившиеся у виска волосы, на тонкую красную линию, уходящую под кожу.
— Пока она не слышит и у нас есть на это время, скажи мне честно. Зачем ты вернулся?
Вопрос лёг в комнату слишком тихо.
Драко смотрел на него несколько секунд, потом перевёл взгляд на Гермиону.
— Министр лично попросил.
Тео даже не моргнул.
— Это для Поттера.
— У меня были связи во Франции.
— Для Перси.
— "Лира" пересекалась с фондами, которые я отслеживал.
— Для отчёта.
— Малфоям полезно иногда делать вид, что они ещё способны быть полезными.
Тео медленно поднял на него глаза.
— Для зеркала утром, если не смотреть слишком долго.
Драко усмехнулся.
Без улыбки.
— Ты сегодня раздражающе разговорчив.
— А ты раздражающе жив для человека, который должен был умереть от гордости ещё в галерее.
Драко чуть наклонил голову. Свет камина скользнул по его щеке, сделал лицо резче.
— Осторожнее.
— Нет, — сказал Тео. — Осторожно я кладу ткань ей на глаза. С тобой я разговариваю.
Огонь в камине треснул.
Гермиона не пошевелилась.
Драко не отпустил её руку.
— На каких правах?
— Лучшего друга.
— Её или моего?
Тео посмотрел на него устало.
— Единственного человека в этой комнате, который не даст тебе солгать безнаказанно.
Драко отвёл взгляд первым.
Это было почти неприлично.
Тео не добил сразу. Сидел, положив локти на колени, сцепив пальцы так, что костяшки выступили под кожей, и смотрел на Гермиону. Человек, который не простит, если правда опять выберет красивую дверь.
Драко заговорил после долгой паузы.
— Мне приносили британские газеты.
Пальцы Тео едва заметно сжались.
— Во Францию?
— Каждое утро.
— Здоровая привычка.
— У Малфоев редко бывают здоровые привычки. В основном дорогие.
Тео всё ещё смотрел на Гермиону.
— И ты читал о ней.
Драко провёл большим пальцем по костяшке Гермионы.
Один раз.
Слишком медленно для случайности.
— Да.
Слово вышло сухим, но в комнате что-то изменилось. Как будто в старом доме открыли окно, за которым не было воздуха, только годы.
Тео повернул голову к нему.
— Свадьба?
Драко посмотрел на белую ткань у её глаз.
— Разворот в "Пророке". Слишком много цветов. Уизли выглядел так, будто впервые в жизни выиграл спор у судьбы.
— А она?
Драко не ответил сразу.
Его пальцы на её руке стали неподвижными.
— Улыбалась.
Тео опустил взгляд на свои сцепленные руки.
— Газету сохранил?
— Сжёг.
— Сразу?
— Через два дня.
Тео не спросил почему.
Гермиона вдохнула ровнее, будто её тело, ничего не слыша, всё равно узнало в комнате знакомую боль и решило не падать глубже.
Драко смотрел на неё.
— Потом были комиссии. Дела. Реформы. Её имя под законопроектами, в списках выступающих, в статьях людей, которые сначала писали "выскочка", потом "неизбежность". Она двигалась не быстро. Упрямо. Как будто каждый шаг должен был пройти проверку у неё же.
Уголок рта Тео дрогнул.
— Да. Это она.
— Потом ваша разработка.
Тео поднял глаза.
— Наша?
— Не начинай.
— Я уточняю.
— Ваша, — сказал Драко.
Слишком ровно.
Тео заметил.
— Читал?
— Всё.
— Всё?
Драко посмотрел на него холодно.
— Хочешь, чтобы я повторил медленнее?
Тео помолчал.
Потом спросил почти спокойно:
— Ненавидел меня?
Драко смотрел на него так, будто вопрос был дешёвым и правильным одновременно.
— Не льсти себе.
— Значит, да.
Драко молчал.
Тео кивнул сам себе.
— За то, что оказался рядом?
Ответ пришёл не сразу.
Когда пришёл, в нём не было ни гордости, ни защиты.
— Да.
Тео перестал дышать на половину удара.
Не от победы.
Драко увидел это и усмехнулся краем рта.
— Не делай вид, что тебе приятно.
— Мне не приятно.
— Жаль. А то я почти подарил тебе прекрасный вечер.
Тео наклонился к Гермионе и снова проверил пульс, хотя тот не успел измениться. Движение вышло слишком резким. Слишком нужным.
— Ты ненавидел меня за то, что я сделал то, чего ты не сделал.
Драко посмотрел на руку Гермионы в своей ладони.
— Да.
Второе "да" было хуже первого.
Огонь в камине осел ниже. Вода в кувшине перестала дрожать совсем.
Тео откинулся на спинку стула, но пальцы его остались на запястье Гермионы. Даже когда он вскрывал Драко, часть его держалась у её пульса.
— Развод, — сказал он.
Драко закрыл глаза.
На этот раз дольше.
— Утром, — произнёс он. — Газета пришла с кофе.
— И?
— Я велел убрать кофе.
— Романтично.
— Я велел принести виски.
— В восемь утра?
— В половине девятого. Я почти цивилизован.
Тео не улыбнулся.
— Малфой.
Драко открыл глаза.
На Гермиону.
— Это был самый счастливый день с конца войны.
Слова не сорвались.
Не дрогнули.
От этого стало страшнее.
Тео смотрел на него долго.
— И?
Драко усмехнулся.
— И самый мерзкий.
— Почему?
Драко опустил взгляд на их соединённые руки. Белая ткань простыни собралась складкой под его запястьем, и он вдруг стал разглаживать её свободной рукой. Медленно. Почти бережно. Так, будто складка была единственным, что он мог исправить вовремя.
— Потому что сначала я радовался себе. Возможности. Двери, которую сам закрыл и вдруг увидел не замурованной.
Он произнёс это так, будто хотел вызвать у Тео отвращение раньше, чем тот сам успеет выбрать выражение лица.
Тео не дал ему этой роскоши.
— А если бы она не развелась?
Драко остановил руку.
Складка осталась под его пальцами, тонкая, светлая, раздражающе упрямая.
Огонь в камине треснул один раз и снова притих.
— Малфой.
— Я услышал.
— Тогда отвечай.
Драко поднял глаза.
— Не знаю.
Тео усмехнулся.
— Ложь.
— Да.
Усмешка Тео исчезла.
Драко снова посмотрел на Гермиону.
— За пять лет я устал быть человеком, который вовремя понял только то, что уже упустил.
— Это не ответ.
— Это начало.
Тео молчал.
Драко провёл большим пальцем по её костяшкам. Один раз. Слишком осторожно для того, кто говорил такие вещи.
— Я бы не оставил всё как есть.
Тео медленно выпрямился.
— Что значит "не оставил"?
— Ты понял.
— Я хочу услышать.
Драко усмехнулся.
Холодно.
Без красоты.
— Я бы сделал всё, чтобы она развелась.
Тео не сразу моргнул.
— Всё?
— Не её.
Ответ прозвучал слишком быстро.
И именно это выдало его сильнее всего.
— Не её волю. Не её голову. Не её выбор. Я не Лорд и не мой отец, Нотт.
Тео не отвёл взгляда.
— А что тогда?
Драко посмотрел на Гермиону.
На бледное лицо. На белую повязку. На руку, лежащую в его ладони так беззащитно, что любые слова рядом с ней становились грязнее.
— Стены. Привычки. Удобную ложь. Уизли, если бы пришлось. Себя — первым, если бы она решила ударить.
— Ты слышишь себя?
— Да.
— И?
— И мне не нравится звук.
Тео сжал челюсть.
— Ты бы разрушил её брак.
— Я бы сделал так, чтобы он перестал выглядеть домом.
— Очень благородно.
— Нет.
Драко наклонился чуть ближе к Гермионе, но не коснулся её лица.
— Честнее, чем ещё пять лет читать её имя за завтраком и называть это уважением к чужой жизни.
Тео смотрел на него долго, и в этом взгляде впервые за вечер появилась настоящая злость.
Не холодная.
Живая.
— А если бы она выбрала его?
Драко замер.
Эта пауза была длиннее всех предыдущих.
Потом он опустил взгляд на её руку.
— Тогда я бы проиграл.
— Просто?
— Нет, — сказал Драко. — Не просто.
Его пальцы сжались на простыне, но ладонь Гермионы он удержал бережно.
— Грязно. Зло. Без достоинства. С ненавистью к нему, к себе, к каждому чёртову утру, где снова принесли бы газеты. Но если бы она выбрала его, зная всё, видя всё, без лжи и без клетки...
Он сглотнул.
Горло у него двинулось резко, некрасиво.
— Тогда я бы проиграл.
Тео долго не отвечал.
Потом сказал тихо:
— В тебе всё-таки осталось что-то человеческое.
Драко усмехнулся.
— Не распространяй слухи.
Гермиона не двигалась.
Но пальцы в руке Драко стали теплее.
Или ему показалось.
— Почему не приехал? — спросил Тео.
Драко почти улыбнулся.
— Думал, спросишь раньше.
— Я только что спросил другое.
— Отец Гринграсс.
Тео изменился едва заметно: взгляд стал уже, плечи — тише.
— Что с ним?
— Он решил, что распадающийся брак должен стоить дороже счастливого.
— Деньги?
— Не только. Такие люди редко унижают себя одним словом.
Драко снова разгладил ту же складку. Она вернулась под его пальцами, как всё, что нельзя исправить одним движением.
— Отсутствие наследника было его лучшим ножом. И, к сожалению, не выдуманным.
Тео молчал.
Драко поднял глаза.
— В их мире наследник — подпись под договором, Нотт. Просто не всегда чернилами.
— Он имел право требовать?
— Требовать — да.
Голос Драко стал тише.
— Превращать это в публичную казнь Малфоев — нет.
Тео посмотрел на него внимательнее.
— Он угрожал?
— Он считал.
— Что?
— Репутацию. Брачный договор. Потерянные ожидания семьи Гринграсс. Французские фонды, к которым не имел отношения, но очень хотел иметь. Британские активы. Старые ограничения после суда. Долю матери. Возможность сделать из развода показательное вскрытие.
При слове "матери" его рука на ладони Гермионы стала тяжелее.
Не сильнее.
Тяжелее.
— Нарцисса помогала?
Драко впервые за разговор отвёл взгляд не к Гермионе, а к огню.
— Мать закрыла то, что я в одиночку закрыл бы кровавее.
Тео коротко хмыкнул.
— Юридически?
— Юридически. Социально. Фамильно.
Он чуть наклонил голову, и в этом жесте внезапно проступила Нарцисса: белая шея, спокойные руки, голос, которым можно было остановить комнату, не повышая тона.
— Есть вещи, которые гоблины считают деньгами, а чистокровные семьи — унижением. Мать умеет работать с обеими валютами.
Тео тихо выдохнул.
— Астория?
Драко долго смотрел на огонь.
В комнате не было места для любовной истории, и всё же имя Астории легло между ними не грязью, а усталой тенью.
— Она не торговалась.
— Молчала?
— Почти.
— Почти?
Драко провёл пальцем по краю простыни ещё раз.
— Однажды её отец положил на стол второй расчёт. Первый был почти приличным. Второй уже пах кровью. Там была строка за отсутствие наследника. Строка за ущерб ожиданиям семьи. Строка за публичную потерю лица. И несколько особенно смелых строк о французских вложениях, которые он считал достаточно близкими к нашему браку, чтобы попробовать протянуть руку.
— И?
— Астория сидела у окна. Смотрела в сад. Потом сказала: "Не впутывай её."
Тео поднял глаза.
— Гермиону?
— Имя не прозвучало.
— Но все поняли.
— Да.
В этом "да" было не признание и не защита Астории. Просто факт, от которого некуда было отойти.
Тео провёл ладонью по лицу.
— Она знала.
— Астория была слишком умна, чтобы не знать, что в её браке есть пустая комната.
— И кто там жил?
Драко посмотрел на него.
— Ты сегодня решил закончить вечер красиво?
— Я решил закончить его честно.
— Осторожнее с желаниями.
— Отвечай.
Драко опустил взгляд на Гермиону.
— Та, которую я не имел права туда поселять.
Тео впервые за долгое время не нашёл, чем ударить сразу.
Восточная восстановительная молчала.
Пустая рама темнела в нише. Недописанная рука Кассиана казалась живее некоторых портретов.
— Дети? — спросил Тео тише.
Драко не двинулся.
— Не лезь.
— Лезу.
— Нотт.
— Она лежит между нами после фамильного ада. Приличия сдохли в галерее.
Драко вдохнул медленно.
— Мы оба знали, что ребёнок превратит договор в приговор.
Тео не перебил.
— Не могли или не хотели?
— Не хотели проверять, что хуже.
— Это почти порядочно.
— Не льсти. Скорее ясно.
— Для тебя редкая роскошь.
— Для нас обоих.
Тео посмотрел на Гермиону.
Её лицо под слабым светом было бледным, страшным, слишком молодым в неподвижности и слишком взрослым во всём, что уже успело с ней случиться. Красные линии у висков не уходили, только стали менее яркими, словно кровь под кожей устала писать.
— И всё это держало тебя во Франции?
Драко усмехнулся.
— Нет.
Тео поднял глаза.
— Нет?
Драко смотрел на Гермиону.
— Гринграсс-старший держал мои активы. Мать держала его за горло. Юристы держали перья. Гоблины держали лица так, будто родились без лиц. Это всё было грязно, долго и дорого. Но не это держало меня сильнее всего.
Тео молчал.
Драко наклонился чуть ближе к Гермионе, будто даже бессознательная, она всё равно могла услышать ложь и отвернуться.
— Я не знал, откроет ли она дверь.
Тео не сразу ответил.
— После школы?
Драко поднял глаза.
В них впервые за разговор не было яда.
Только сухая, злая усталость человека, которому надоело делать вид, что прошлое можно держать за спиной, пока оно стоит в комнате впереди него.
— После всего.
— Конкретнее.
Драко улыбнулся.
Почти красиво.
Почти отвратительно самому себе.
— Ты хочешь список?
— Да.
— Я называл её грязью. Смотрел на неё так, как меня учили смотреть на тех, кто должен был быть ниже. В школе это звучало как слово, а было дрессировкой. Потом моя семья стояла на стороне Лорда. Мой дом открыл ему двери. Моя гостиная стала местом, где её пытали.
Тео не шевелился.
— Не просто пытали, Нотт. В моём доме. На моём полу. Под люстрой, которую моя мать выбирала до войны. Под фамильными портретами, которые не отвели глаз. Моей тёткой. Моей кровью.
Гермиона едва заметно дрогнула.
Оба замерли.
Тео был у её лица первым. Проверил повязку, свет, дыхание. Драко не дышал, пока Нотт не кивнул.
— Откат.
— Она слышит?
Тео не ответил сразу.
И это было хуже ответа.
— Не знаю.
Драко закрыл глаза.
В этот раз не от боли. От ужаса, что она могла услышать именно это.
Тео сел обратно медленно.
— Продолжай.
— Нет.
— Продолжай, Малфой.
Драко поднял на него глаза.
— Если она слышит...
— Тогда, возможно, впервые ты скажешь это не газете, не виски и не себе.
Драко посмотрел на него так, будто хотел ударить.
Не ударил.
Слишком крепко держал руку Гермионы.
— И что я должен был сделать? — спросил он тихо. — Явиться к ней через неделю после развода? С цветами? С признанием? "Здравствуй, Грейнджер, я рад, что твой брак развалился, потому что теперь моя трусость выглядит чуть менее окончательной"?
Тео молчал.
Драко почти засмеялся.
Звук вышел короткий, мёртвый.
— Или лучше так: "Я читал о тебе во французских газетах, радовался твоему разводу, пять лет называл расстояние благородством, а теперь решил, что имею право войти в твою жизнь"?
Он провёл рукой по лицу, но тут же вернул её к Гермионе.
Как будто не имел права отнимать даже это.
— И где-нибудь между дверью и пощёчиной добавить, что на четвёртом курсе это уже, возможно, было не презрение?
Тео медленно поднял голову.
— Четвёртый курс?
Драко замолчал.
Слишком поздно.
Тео смотрел на него теперь иначе.
— На балу?
— Не начинай.
— На балу, Малфой?
Драко отвёл взгляд к окну. Тёмное стекло отражало кровать, камин и его собственное лицо рядом с рукой Гермионы.
— Я был воспитан лучше, чем глазеть на девушку другого чемпиона.
Тео просто смотрел.
Драко выдержал несколько секунд.
Потом опустил взгляд.
— Да.
Огонь в камине тихо осел.
Беатриса в портрете не двигалась, но её лицо стало строже. Элиан смотрел в сторону пустой рамы, будто даже портрет понимал: некоторые признания не нуждаются в свидетелях, но всё равно получают их слишком много.
— Ты знал? — спросил Драко.
— Что ты был влюблён?
— Не произноси это так.
— Как?
— Просто.
Тео почти усмехнулся.
— А как надо? Как чистокровное проклятие с шестью печатями?
Драко посмотрел на него.
— Примерно.
Тео снова коснулся пальцами пульса Гермионы.
— Я думал, это прошло.
Драко посмотрел на неё.
— Я тоже.
— Поэтому Франция?
Молчание.
— Поэтому Астория?
Молчание стало длиннее.
— Да.
Тео выдохнул.
— Трус.
Драко кивнул.
— Да.
И это "да" убрало из комнаты всю возможность драки.
Тео хотел бы злиться чище. На школьного Малфоя, на взрослого Малфоя, на человека, который слишком поздно пришёл к кровати Гермионы и всё равно держал её руку так, будто без этого она уйдёт. Но чистая злость не держалась. Слишком много крови было в этой комнате не по его вине. Слишком много — по его. Слишком много — вообще без возможности выбрать виновного так, чтобы стало легче.
— Она могла не поверить, — сказал Драко.
Тео не перебил.
— Могла решить, что я пришёл, потому что она свободна. Потому что мне стало удобно. Потому что моя чистокровная жена больше не стоит между мной и желанием, которое я слишком долго называл чем угодно, кроме имени.
Тео поднял глаза.
— А ты пришёл не поэтому?
Вопрос был честный.
Жестокий, но честный.
Драко выдержал его.
— И поэтому тоже.
Тео замер.
Драко не отвёл взгляда.
— Я не буду делать из себя святого. Её развод дал мне воздух. Это мерзко, но это правда. Только одного воздуха мало, чтобы постучать в её дверь после всего, что я был. Я должен был хотя бы не принести к ней Гринграссов, долги, слухи, мать под ударом, газеты с намёками и ещё одну фамилию, которую ей пришлось бы с себя счищать.
Тео смотрел на него долго.
— И когда всё закрыл?
— Почти всё — за четыре месяца. Остальное тянулось дольше.
— И ты всё равно не пришёл.
— Да.
— Почему?
Драко посмотрел на Гермиону.
— Потому что бумаги проще людей.
Тео прикрыл глаза.
— Мерлин.
— Не тревожь старика. Он и так видел достаточно идиотов.
— Не уверен, что видел таких.
— Недооцениваешь историю магии.
На этот раз Тео почти улыбнулся.
Почти.
Гермиона вдохнула глубже.
Не ровно. С болью. Но глубже.
Тео мгновенно наклонился к ней.
— Гермиона?
Драко перестал двигаться совсем.
Повязка на её глазах дрогнула. Под ней шевельнулись веки.
— Не открывай, — сказал Тео, и всё личное из его голоса исчезло так быстро, будто кто-то щёлкнул замком. — Слышишь меня? Не открывай глаза резко.
Гермиона не ответила.
Её пальцы сжались в руке Драко.
Слабо.
Но осознанно.
Драко наклонился ближе.
— Грейнджер.
Губы её чуть приоткрылись.
Сначала вышел только воздух.
Потом хриплый, почти невесомый звук:
— Свет...
Тео поднял руку, и зелёная лампа погасла наполовину. Комната стала мягче, темнее, ближе к каминному огню.
— Медленно, — сказал он. — Один раз в жизни не спорь.
Драко, не отрывая взгляда от её лица, произнёс:
— Она спорит даже без сознания.
— Малфой, заткнись.
Гермиона едва заметно повернула голову на его голос.
Тео снял повязку так осторожно, будто под тканью была не кожа, а тонкий лёд. Красные линии у висков остались; глаза открывались тяжело, влажно, через боль, белки были прорезаны кровью, ресницы слиплись от раствора. Она не распахнула веки. Только приоткрыла узко, в мутный слабый свет.
Драко не дышал.
Тео держал палочку наготове.
— На меня, — сказал он. — Не на лампу. На меня.
Её взгляд поплыл.
Задержался на тени у плеча Тео.
Соскользнул.
Вернулся.
Тео выругался так тихо, что это почти стало молитвой.
— Вижу, — прошептала Гермиона.
Драко опустил голову на один дюйм.
Не больше.
Но Нотт увидел.
— Да, — сказал Тео. — Видишь.
— Плохо.
— Жить будешь. К моему сожалению, спорить тоже.
Губы Гермионы дрогнули.
Не улыбка.
Память о ней.
Драко наклонился ближе.
— Ещё раз так сделаешь, я сожгу дом.
— В очередь, — сказал Тео.
Она закрыла глаза сама, не проваливаясь.
— Остальные?
Голос был сорванный, тонкий, почти чужой.
Драко усмехнулся.
Теперь уже почти живо.
— Живы. Злятся. Ждут.
— Пэнси?
— Вероятно, планирует государственный переворот.
— Гарри?
Тео хмыкнул.
— Учится стоять на месте. Состояние тяжёлое, но надежда есть.
Гермиона выдохнула.
Этот выдох был слабым, болезненным, но уже её.
— Хорошо.
Драко смотрел на неё так, что Тео отвёл взгляд к чаше.
Не из деликатности.
От чужого слишком близко иногда тоже хочется защититься.
Гермиона снова сжала пальцы Драко.
Слабо.
Он накрыл её руку второй ладонью.
— Спи.
— Потом расскажете.
Тео поправил ткань у её виска.
— Потом я буду кричать.
— Знаю.
— Долго.
— Знаю.
— С удовольствием.
Её губы почти сложились в улыбку.
Потом лицо расслабилось, дыхание углубилось, и она ушла не туда, где падала до этого, а в сон, который тело наконец взяло само.
Тео держал пальцы на её пульсе ещё долго.
Драко не отпускал её руку.
Огонь в камине перестал трещать. Серебряный контур под кроватью горел ровно. Вода в кувшине больше не дрожала. Беатриса молчала. Элиан молчал. Пустая рама темнела в нише с таким достоинством, будто молчание тоже могло быть фамильным долгом.
Драко заметил, что у него болит рука.
Не та, которой он держал Гермиону.
Другая.
Та, которую он всё это время сжимал в кулак.
Через несколько минут Тео сказал, не глядя на него:
— Ты всё ещё трус.
Драко смотрел на Гермиону.
— Знаю.
— Это не освобождает тебя от последствий.
— Я не просил.
— Хорошо.
Драко провёл большим пальцем по костяшкам Гермионы один-единственный раз.
— Нотт.
— Что?
— Если она ослепнет, я всё равно начну с портретов.
Тео устало посмотрел на него.
— Если она ослепнет, Малфой, тебе придётся встать в очередь.
И где-то в старом доме, достаточно далеко, чтобы это могло быть работой камня, тихо дрогнула рама.
