Опера для мертвых имен

В квартире Гермионы камин горел слишком ровно, и Пэнси ненавидела этот приличный, послушный огонь почти так же сильно, как собственную невозможность что-либо сделать. В нём не было ни характера, ни полезной злости, ни предупреждения; только зелёное пламя, в котором исчезло письмо Тео, после чего комната стала ждать так громко, что хотелось разбить ближайшее стекло и заставить воздух наконец двигаться. Она стояла у каминной полки, скрестив руки на груди, и смотрела в огонь так, будто могла взглядом вытянуть Нотта обратно за воротник вместе с его сухим почерком, плохими новостями и мерзкой привычкой писать ровно настолько мало, чтобы все остальные сходили с ума правильно. На столе лежала записка. "Жива. Без сознания. В мэноре Дагворт-Грейнджеров. Свежего кровотечения нет. Состояние тяжёлое, но удерживаемое. Перемещение не пытаться. Канал не вскрывать. Ждать следующего сообщения. Т. Н." Блейз прочёл её первым, потом Гарри, потом Джинни взяла лист так осторожно, будто бумага была не бумагой, а чужой кожей, и с тех пор не выпустила его из пальцев. Гарри стоял у окна с палочкой, опущенной вдоль бедра, слишком прямо и слишком тихо. Пэнси знала эту неподвижность, потому что так стоят люди, которые уже решили сорваться, но ещё помнят, что их срыв может убить того, к кому они бегут. Джинни сидела на подлокотнике кресла, не в самом кресле, а на краю, вся собранная, с белыми пальцами на записке и сухими глазами. Сухие глаза Пэнси нравились ещё меньше, чем ровный камин, потому что люди, которые не плакали сразу, потом чаще ломали двери. Блейз прислонился к книжному шкафу и молчал. Обычно он хотя бы делал вид, что комната под контролем, что где-то ещё есть вино, деньги, связи, план и подходящий момент для безупречной фразы. Сейчас он молчал, и тень от огня ложилась ему под скулы так резко, что лицо казалось старше. На полу у дивана сидел Живоглот и смотрел на камин не мигая. — Я иду, — сказал Гарри. Пэнси даже не повернулась. — Нет. — Паркинсон. — Поттер. Он поднял на неё глаза, и в них было слишком много Мэнора. Пэнси впервые не захотела ударить его словом, потому что видела не упрямство, не героический идиотизм и даже не аврорскую решимость, а тот самый старый ужас, где Гермиона кричит где-то рядом, а времени всё равно не хватает. — Если Нотт написал "канал не вскрывать", значит, не вскрывать, — сказала она. — Она там. — Да. Гарри сделал шаг от окна, и Блейз поднял голову не быстро, не резко, а просто достаточно, чтобы все поняли: если Поттер сделает второй шаг, его остановят уже не словами. — Сядь, Поттер. — Не командуй мной. — Я не командую. Я экономлю нам время до того момента, как Джинни оглушит тебя сама. Гарри посмотрел на Джинни, но она не возразила. Пальцы на записке только сжались сильнее, и этого оказалось достаточно, чтобы он остался на месте. — Я не буду сидеть здесь, пока она... Голос сорвался почти незаметно, и от этого стало хуже. Пэнси отвернулась к камину. Зелёный огонь не изменился: ровный, приличный, бесполезный. — Пока она жива, ты будешь делать ровно то, что написал человек, который сейчас держит её тело в этом чёртовом фамильном склепе. — Ты доверяешь Нотту? Пэнси медленно повернулась. — В этом? Да. Гарри замолчал не потому, что согласился, а потому что услышал. Джинни сложила записку пополам, линия сгиба прошла через слово "жива", и она тут же раскрыла бумагу обратно, будто испугалась, что сама повредила его. — Он бы не написал коротко, если бы мог написать хорошо, — сказала она. Пэнси усмехнулась, но звук вышел сухим, как треснувший лак. — Он Нотт. Даже "хорошо" он написал бы так, что захотелось бы умереть из принципа. Блейз коротко прикрыл глаза всего на секунду, но Пэнси увидела и ничего не сказала. Тишина снова начала наливаться в стены, и квартира Гермионы стала невыносимо её: чашка на столе, книга с вложенным листком, тёмный плед на спинке кресла, тонкий запах горьких трав и смолы, оставшийся от сигарел, аккуратно сдвинутые бумаги у окна. Всё это продолжало быть живым без неё, и Пэнси хотелось взять каждую вещь и приказать ей прекратить. Камин вспыхнул. Все повернулись одновременно, а второй лист вылетел из огня и не упал сразу, а повис на миг в воздухе, будто дом, откуда его отправили, ещё не был уверен, имеет ли право отдавать что-то наружу. Потом бумага опустилась на стол. Пэнси взяла её первой. Пальцы не дрожали, и она гордилась этим ровно до того момента, как увидела почерк Тео. "Очнулась. Видит. Плохо, но видит. Состояние нестабильное. Ждём разрешения дома." Пэнси закрыла глаза на одну секунду. Гарри уже стоял рядом. — Что? Она отдала ему лист, не глядя. Он прочёл, и плечи у него опустились так, словно кто-то снял с них один камень и сразу положил другой, более острый. — Видит, — сказала Джинни. Это слово прошло по комнате почти шёпотом. Блейз подошёл к столу, не взял записку, только посмотрел на неё. — "Разрешения дома". Пэнси сжала губы. — Великолепно. Мы теперь ждём согласия недвижимости. Живоглот у дивана резко поднялся. Камин изменился: зелёный огонь потемнел у основания, потом в нём проступило серебро, не яркое, а тонкое, как жила под кожей. Пламя не трещало, но воздух перед ним стал плотнее, и квартира на миг пахнула мокрым камнем, старым деревом и чем-то холодным, металлическим. Джинни встала. Гарри поднял палочку. — Не надо, — тихо сказал Блейз. — Что это? Камин ответил не голосом, а мутным видением: край кровати, слабый зелёный свет, белая ткань у чьего-то виска, рука Драко поверх чужой ладони, пальцы Тео у пульса. Всё было нечётким, как отражение в старом зеркале, но Пэнси увидела достаточно, чтобы приготовленная фраза для Нотта, Малфоя, дома и всех мёртвых Дагворт-Грейнджеров умерла где-то под языком. Пламя дрогнуло, и из него вышел голос Тео — усталый, ниже обычного, без насмешки. — По одному не выйдет. Дом открыл группу. — Как щедро с его стороны, — сказала Пэнси. Голос у неё оказался чужим. — Пэнси, — произнёс Тео. Одно имя. И всё. Она шагнула в камин первой. Огонь прошёл по коже холодом, не сжёг и не перенёс привычным хлопком, а как будто проверил её по краям: палочку, кровь, запах, страх, имя. Пэнси едва не выругалась, но камень уже появился под ногами, и комната раскрылась перед ней. Восточная восстановительная была меньше, чем она ожидала, и страшнее не из-за портретов, не из-за серебряных линий на полу, не из-за пустой рамы в нише, где недописанная рука лежала на подлокотнике с терпеливой мёртвостью. Страшнее всего была Гермиона. Она лежала у восточной стены, высокая подушка поддерживала голову, белая ткань была сдвинута к вискам, глаза закрыты, ресницы влажные, кожа слишком бледная. Красные линии расходились от висков тонко, почти красиво, если не знать, что красота иногда просто кровь, выбравшая неправильное место. Драко сидел рядом и держал её руку. Тео стоял по другую сторону кровати, слишком прямой, слишком спокойный, с тем лицом, которое Пэнси видела у него всего несколько раз: когда он уже всё посчитал, всё понял, всё сделал и всё равно не был уверен, что этого хватит. Она сделала шаг, и каблук тихо коснулся камня. — Она... Голос не вышел. Тео повернул к ней голову. — Жива. Пэнси кивнула так, будто это слово надо было проглотить целиком и не подавиться. За её спиной один за другим вышли Гарри, Джинни и Блейз. Дом впустил их без шума, а пламя в камине потухло почти сразу, словно решило, что на сегодня великодушия достаточно. Гарри застыл на пороге, и весь воздух вышел из него не звуком, а лицом. Он увидел Гермиону, красные виски, закрытые глаза, руку Драко на её руке, и на миг стал не аврором, не человеком с палочкой, не героем, которому слишком часто приходилось выживать, а мальчиком в чужом мэноре, где крик шёл из гостиной, а он ничего не мог сделать достаточно быстро. Джинни положила ладонь ему на локоть не для того, чтобы удержать, а чтобы коснуться. Этого хватило, чтобы Гарри не шагнул вперёд сразу. Блейз вошёл последним и закрыл дверь. Пэнси услышала этот звук так ясно, что благодарность ударила под рёбра почти больнее страха. Дверь закрыта. Никто лишний не войдёт. Комната стала их, насколько вообще могла стать их комната, где старый дом ещё пах чужой кровью и фамильным правом. Пэнси подошла к кровати. Тео не сказал "осторожно", не сказал "не трогай", не сказал ничего, и это было плохо. Она остановилась рядом с ним, увидела чашу с раствором, мокрую ткань, флаконы, его пальцы, чуть покрасневшие от постоянного согревания повязок, и тонкую красную полоску на запястье, где ноготь, наверное, сорвался, когда он слишком быстро открывал какую-то застёжку или ящик. Пэнси взяла его за запястье не нежно, почти зло, словно если не схватит, он сейчас окончательно станет тем самым лицом, тем самым голосом, теми пальцами на пульсе, и от Тео внутри ничего не останется. Он не посмотрел сразу. Сначала проверил дыхание Гермионы, затем задержал пальцы у её запястья и только потом опустил взгляд на руку Пэнси, на её белые костяшки, на ноготь, врезавшийся в его кожу. Пэнси смотрела на Гермиону. Тео медленно развернул ладонь и переплёл их пальцы. Она не посмотрела на него. Он тоже. Драко заметил. Блейз заметил. Никто не сказал ни слова. Гермиона шевельнулась совсем немного, и Пэнси почувствовала, как пальцы Тео сжались вокруг её руки сразу, без мысли и без выбора. Его профессиональная неподвижность дала трещину ровно на один вдох. — Грейнджер, — сказал Драко. Голос у него был низкий, сухой, злой от осторожности. Гермиона не открыла глаз. — Кто... пришёл? Слова царапали горло, как песок. Тео наклонился. — Не говори. — Кто? — Все, — сказал Драко. Гермиона чуть повернула голову в сторону голосов, и движение было таким слабым, что Пэнси захотела схватить весь дом за стены и встряхнуть, пока он не вернёт ей прежнюю Гермиону: ту, что закатывала глаза, спорила, пила вино на кухне босиком, ставила Тео на место и смотрела на Драко так, будто знала, куда целиться. — Пэнси? Пэнси шагнула ближе, не отпуская пальцы Тео. — Здесь, идиотка. Губы Гермионы дрогнули очень слабо, почти незаметно, но Пэнси увидела, и этого хватило, чтобы в груди что-то надломилось совершенно не вовремя. — Гарри? Гарри подошёл медленно. Джинни всё ещё держала его за локоть, но теперь не останавливала, а шла рядом. — Здесь. Гермиона вдохнула неровно. — Джинни? — Здесь. Голос Джинни был спокойным, слишком спокойным. Она подошла к кровати с другой стороны, остановилась у изножья и не потянулась к Гермионе сразу; только смотрела, запоминая каждую красную линию у виска, каждую влажную ресницу, каждую складку простыни. Потом её взгляд встретился с взглядом Драко. Ни вызова. Ни благодарности. Только тяжёлое понимание: он держал руку Гермионы, пока они не могли. Драко выдержал и не отпустил. — Блейз? — Разумеется, — сказал Блейз от двери. — Кто-то должен был прийти красиво. Гермиона почти улыбнулась и тут же поморщилась. Тео наклонился к ней, всё ещё держа пальцы Пэнси. — Больно? — Свет. — Глаза закрыты. — Всё равно. Тео посмотрел на лампу, и она погасла ещё на треть. Комната стала почти каминной, тёплой по краям и тёмной у потолка. Драко повернул голову к портретам. — Если это дом... — Не дом, — сказал Тео. — Откат. — Ты уверен? — Нет. — Прекрасно. — Я могу соврать, если тебе станет легче. — Не станет. — Значит, не трать моё время. Пэнси услышала их перебранку и впервые после входа сумела вдохнуть глубже. Драко и Тео огрызались друг на друга у кровати Гермионы, и в этом раздражении было что-то живое, почти привычное, почти выносимое. Гермиона слабо выдохнула. — Дом... Все замолчали, и даже огонь, казалось, стал ниже. Тео сжал пальцы Пэнси так резко, что ей стало больно. — Нет. Гермиона не открыла глаз. — Пустить... — Уже пустил, — сказал Гарри. — Нет. Драко наклонился ближе. — Грейнджер. — Дом. Слово вышло почти без звука, но серебряный контур под кроватью дрогнул, и Пэнси почувствовала это подошвами: не магией даже, а камнем. Старый дом услышал свою наследницу так, как не услышал бы никого из них, даже если бы они орали до крови. Беатриса в портрете медленно выпрямилась. Элиан повернул голову. — Гермиона, — сказал Тео тихо. — Даже не думай. Она думала. Конечно, думала. Драко сжал её руку. — Ты только очнулась. — Они... Дыхание сбилось, и Тео отпустил руку Пэнси так резко, что она едва не потянулась обратно. Он наклонился над Гермионой, проверил пульс, провёл палочкой у её виска. — Не говори. Гермиона шевельнула пальцами в ладони Драко. — Мои. Драко замер. Не из-за слова. Из-за того, как оно прозвучало. Не просьба. Не объяснение. Не сентиментальность. Почти приказ, сорванный, хриплый, но такой её, что комната будто вспомнила, кто лежит на кровати. Серебряный контур вспыхнул мягче, не ярче, именно мягче. Беатриса закрыла глаза. — Она назвала их своими, — сказал Элиан. Драко медленно повернул голову. — Ей сейчас вообще нельзя ничего называть. — Поздно, — сказала Беатриса. Гарри смотрел на Гермиону. Пэнси смотрела на дом. Блейз смотрел на двери, стены, портреты, камин — на всё, что могло двинуться без разрешения; он держал палочку почти лениво, но Пэнси знала эту леность и понимала, что Блейз не собирается ждать второго предупреждения, если старое дерево вдруг решит ошибиться. На полу у кровати серебряные линии разошлись тонкими ручьями к стенам. Свет прошёл по камню, поднялся по ножкам шкафа, коснулся дверной ручки, кромки окна, пустой рамы, и комната не стала больше, но в ней появилось место. Сначала у изножья кровати возник стул, не из воздуха, а будто он всегда стоял в тени, только теперь тень решила его отдать. Потом второй. Потом третий. У стены, рядом с Блейзом, тихо проступил узкий столик с графином воды и чистыми стаканами, на подлокотнике кресла, которого секунду назад не было, лёг плед тёмного винного цвета, а у камина появилась ещё одна лампа, закрытая матовым стеклом, чтобы свет не бил в глаза. Блейз тихо сказал: — Кажется, недвижимость извиняется мебелью. Пэнси не улыбнулась, но пальцы её снова нашли руку Тео. На этот раз не запястье, а ладонь. Он стоял рядом, слишком бледный, слишком злой, с палочкой у бедра и взглядом на серебряных линиях. Она взяла его за руку молча, он посмотрел на неё, и в этом коротком взгляде было столько усталости, что она впервые за долгое время не захотела защищаться ядом. Тео переплёл их пальцы сам, крепче. Пэнси повернулась к Гермионе. — Ты ужасная хозяйка, Грейнджер. Нормальные люди сначала предлагают чай, потом заставляют дом перестраиваться от чувства вины. Губы Гермионы снова дрогнули. — Чай... — Молчать, — сказал Тео. — Грубо. — Живи и жалуйся. Джинни опустилась на стул у изножья кровати не сразу: сначала провела пальцами по спинке, будто проверяла, настоящий ли, потом села и наконец отпустила локоть Гарри. Гарри остался стоять и смотрел на Гермиону так, будто боялся, что если сядет, то признает: бежать уже поздно, драться не с кем, а спасение теперь выглядит как ожидание у кровати. — Что с ней? — спросил он. Драко поднял глаза. — Жива. — Я не это спросил. В комнате стало холоднее не от дома, а от старых привычек. Джинни медленно повернула голову к Гарри, Пэнси почувствовала, как Тео напрягся рядом, но Драко сказал первым: — Тогда спроси у неё, когда она сможет отвечать. Гарри сжал палочку, не поднял, только сжал. — Малфой. — Поттер. — Не сейчас, — сказала Джинни. Два слова, и оба замолчали. Тео выдохнул коротко. Пэнси сжала его пальцы, прежде чем он успел отнять руку и превратиться обратно в холодную функцию. Он не отнял. — Я не буду рассказывать это за неё, — сказал Тео. — Сейчас вам достаточно знать: она очнулась, видит, переносить нельзя, громко дышать рядом со мной тоже нежелательно. — Она будет видеть? — спросила Пэнси. Вопрос вышел резче, чем она хотела. Тео посмотрел на неё и не ответил сразу, и этого оказалось достаточно, чтобы пальцы Пэнси стали ледяными в его ладони. — Будет, — сказал Драко. Тео повернул к нему голову. — Малфой. — Будет. — Ты не можешь этого знать. Драко даже не посмотрел на него. — Я сказал — будет. Гермиона чуть нахмурилась с закрытыми глазами. — Не спорьте... — Это не спор, — сказал Драко. — Это ложь, — сказал Тео. — Это приказ. — Её глазам? — Миру. — Мир редко слушает, — сказала Джинни. Драко посмотрел на неё. — Плохо просили. Гарри вдруг коротко выдохнул, почти со смехом и почти с болью. Гермиона открыла глаза не полностью, узко, через боль, и Тео сразу наклонился. — Не на лампу. — На тебя, — прошептала она. — Умница. — Не называй меня... — Буду, если перестанешь вести себя как человек, которому можно доверить собственное тело. — Тео. — Что? — Ты держишь Пэнси за руку. Пэнси замерла. Тео тоже. Драко медленно опустил глаза к их сцепленным пальцам, потом снова посмотрел на Гермиону. Впервые за всё время в его лице мелькнуло что-то почти живое и опасно близкое к удовольствию. Блейз у двери поднял бровь. — Даже с повреждённым зрением она опаснее всех нас. Пэнси хотела отпустить руку, но не отпустила. Тео тоже. Гермиона моргнула. Боль прошла по лицу тонкой складкой у губ, но взгляд, мутный и слабый, всё равно нашёл Пэнси: не лицо целиком, а силуэт, тёмное пятно волос, белую линию щеки, руку, соединённую с рукой Тео. — Хорошо, — прошептала Гермиона. Пэнси сглотнула. Горло вдруг стало сухим, злым, неудобным. — Ничего хорошего. Он невыносим. — Слышал, — сказал Тео. — Я на это рассчитывала. Гермиона почти улыбнулась, и эта почти улыбка сделала с Пэнси то, чего не смогли ни кровь, ни повязка, ни письмо. Она отвернулась слишком резко, Тео сжал её пальцы, и Пэнси выдохнула носом, выровняла лицо и повернулась обратно уже почти прежней. Почти. — Если ты ещё раз заставишь меня переживать за тебя в такой обстановке, я лично выберу тебе менее драматичный дом. — Этот... — Молчи. Гермиона закрыла глаза. — Командуют все. — Наконец-то справедливость, — сказал Блейз. Джинни сидела у изножья кровати и смотрела на Гермиону; у неё всё ещё были сухие глаза, но теперь на лице появилось что-то другое, не облегчение, оно было бы слишком простым, а боль, которая получила стул и села. — Ты нас напугала, — сказала она. Гермиона чуть повернула голову. — Я тоже. Джинни опустила взгляд. — Себя? — Дом. Пэнси увидела, как портреты застыли. Беатриса смотрела на Гермиону без прежней сухой власти; в её лице было что-то почти человеческое и потому неприятное для старого портрета. — У Дагворт-Грейнджеров не было такого обычая, — сказала она. Гермиона не открыла глаз. — Какого? — Впускать не по крови. Драко поднял голову. Тео тоже. Гарри посмотрел на портрет так, будто впервые по-настоящему заметил, что стены тут не просто стены. Гермиона дышала медленно, бледная, разбитая, с красными линиями у висков и голосом, который едва держался на воздухе, но когда она ответила, Пэнси вдруг поняла, почему дом услышал её даже шёпотом. — Теперь есть. Серебряный контур под кроватью вспыхнул, не резко и не больно, а просто принял. Пэнси почувствовала, как пальцы Тео снова сжались вокруг её руки. Беатриса склонила голову, не глубоко, но достаточно. Элиан в соседней раме посмотрел на пустой портрет Кассиана, на недописанную руку, на расплавленное имя. — Дом слышал. — Пусть ещё запомнит, — произнёс Драко. Голос у него был ровный, почти вежливый, и Пэнси очень хорошо знала этот тон: им в приличных гостиных сообщают, что ещё одно неверное движение станет последним. Беатриса посмотрела на него. — Запомнит. Гермиона выдохнула долгим, слабым выдохом, после которого тело наконец перестало пытаться держать разговор. Тео отпустил руку Пэнси только затем, чтобы проверить пульс. Она позволила, но не отошла. Гарри сделал шаг ближе. — Можно? Тео поднял глаза. — Что именно? Гарри посмотрел на руку Гермионы в ладони Драко, потом на её лицо. — Быть рядом. Тео выдержал паузу. — Тихо. Гарри кивнул. — Я умею. Пэнси фыркнула. — С каких пор? — С сегодняшнего дня, видимо, — сказал Блейз. Гарри подошёл к кровати и сел на стул у изножья, рядом с Джинни. Он не коснулся Гермионы, только положил палочку на колени и сцепил руки поверх неё, будто иначе пальцы всё-таки потянутся проверить, жива ли она на самом деле. Джинни тихо накрыла его руки своей ладонью. Он не посмотрел на неё, но плечи опустились. Блейз остался у двери ещё несколько секунд, потом дом, видимо, решил, что даже у красоты бывают ноги, и за его спиной появился стул. Блейз обернулся, посмотрел на стул, на портреты, на Пэнси. — Я начинаю подозревать, что дом пытается меня воспитывать. — Сядь, Забини. — Только потому, что трагически прекрасному мужчине нужно беречь силы. Он сел, и всё стало почти невыносимо не потому, что стало легче, а потому что они впервые оказались все в одной комнате без привычного движения вперёд. Нельзя было бежать, расследовать, вскрывать канал, хватать виновного, отсылать письма, швырять обвинения в портреты или планировать месть так громко, чтобы не слышать, как Гермиона дышит. Нужно было сидеть рядом, и Пэнси ненавидела это почти больше всего. Тео, кажется, тоже. Он стоял у кровати, проверяя пульс чаще, чем требовалось. Когда он в третий раз потянулся к чаше, Пэнси взяла его за руку снова. — Хватит. — Паркинсон. — Её пульс не станет лучше, если ты сотрёшь ей запястье. — Ты теперь целитель? — Нет. Я человек, который видит, что ты сейчас начнёшь лечить воздух, камень и собственную вину. Тео посмотрел на неё по-настоящему: без маски привычного раздражения, без быстрой насмешки, без попытки спрятать усталость в умной фразе. У него были тени под глазами и злость в губах, и рука в её руке стала на миг тяжёлой, как признание, которое никто не собирался произносить. — Она могла... — Не договоришь. — Пэнси. — Не договоришь, — повторила она. Тео закрыл рот. Пальцы его дёрнулись, потом сжались вокруг её пальцев. Гермиона, не открывая глаз, тихо сказала: — Хорошо. — Спи, — одновременно произнесли Драко и Тео. Пэнси посмотрела на них. — Отвратительный хор. — Работает, — сказал Драко. — Пока нет. — Подождём. Гермиона слабо вздохнула. — Шумные. — Это ты нас впустила, — сказала Джинни. — Ошибка. — Поздно. — Да. Драко наклонился ближе. — Спи, Грейнджер. Она не ответила сразу. Потом её пальцы в его ладони чуть шевельнулись. — Не уходи. В комнате никто не двинулся. Даже Блейз перестал дышать красиво. Драко не изменился в лице, только рука его стала неподвижной совсем, будто всё живое ушло в одно место — туда, где её пальцы касались его кожи. — Не уйду. — Все. Гарри опустил голову. Джинни закрыла глаза. Пэнси почувствовала, как Тео резко вдохнул рядом. Блейз отвернулся к двери. — Все, — сказал Драко. Одно слово: сухое, надёжное, такое, каким он, вероятно, мог бы подписать договор, приказ о казни или обещание у кровати женщины, которую слишком долго боялся коснуться своей жизнью. Гермиона успокоилась не сразу. Сначала дыхание ещё цеплялось, губы чуть шевелились без слов, веки дрожали от боли и темноты. Тео снова проверил температуру повязки, но на этот раз Пэнси не остановила его. Он работал медленнее, уже не как человек, который пытается удержать мир голыми руками, а как человек, которому хотя бы одну руку дали удержать в ответ. Когда новая ткань легла у висков Гермионы, она почти не вздрогнула. — Лучше? — Меньше. — Это не ответ. — Твой любимый тип ответа. Он фыркнул совсем тихо. Пэнси посмотрела на него и вдруг поняла, что всё ещё держит его за руку и не хочет отпускать. Это было неудобно, почти неприлично и слишком просто для всего, что стояло между ними годами: школьная гордость, общие друзья, чужие романы, её привычка кусаться раньше, чем к ней подойдут, его привычка превращать любое чувство в фразу с ядом на конце. Но сейчас всё это стояло где-то за дверью, которую Блейз закрыл, а здесь была Гермиона, рука Тео в её руке и страх, который впервые не требовал выглядеть лучше себя. Он большим пальцем едва заметно коснулся её пальцев — не ласка, скорее проверка, что она ещё здесь. Пэнси ответила таким же коротким нажимом. Драко смотрел на Гермиону и, кажется, ничего вокруг не видел или видел всё, но наконец выбрал не реагировать. Дом больше не двигался. Стулья стояли там, где их оставили, графин воды не дрожал, плед на кресле ждал, пока кто-нибудь признает холод, а в камине огонь стал почти обычным, только у основания иногда пробегала серебряная жила. Беатриса смотрела на собравшихся у кровати людей не оценивающе, не с фамильной высоты, а с осторожностью человека, который видит незнакомый обряд и боится испортить его словом. — Она должна отдыхать, — сказала она наконец. Пэнси подняла глаза. — Потрясающе. Портрет открыл для себя медицину. Тео сжал её руку предупреждающе. — Не начинай войну с портретом, пока я держу пациентку. — Я могу подождать. — Это пугает больше. Беатриса неожиданно сказала: — Я заслужила. Пэнси медленно посмотрела на неё, и в комнате снова стало тихо. Портретная женщина не отвела взгляда. — Не сегодня, — произнесла Джинни. Пэнси не сразу поняла, кому это сказано, а потом поняла: всем. Мёртвым, живым, дому, им самим. Не сегодня. Сегодня Гермиона дышит. Этого оказалось достаточно, чтобы Пэнси не ответила. Гарри сидел у изножья кровати, сцепив руки так крепко, что костяшки побелели. Джинни держала ладонь поверх его пальцев. Блейз наконец налил воду в стакан, не предложил никому, посмотрел на него с отвращением и выпил сам. Тео стоял рядом с Пэнси, и их руки были всё ещё соединены. Драко сидел у Гермионы, держа её ладонь обеими руками. В какой-то момент Живоглот вошёл в комнату. Никто не понял, как. Дверь была закрыта, камин тих, окна заперты, а огромный рыжий ком уже стоял посреди серебряного контура и смотрел на дом так, будто оценивал качество древней магии и находил её посредственной. — О нет, — сказала Пэнси. Гарри впервые за вечер почти улыбнулся. — Он всегда так делает. Живоглот медленно подошёл к кровати, обнюхал край простыни, посмотрел на Драко с откровенным недоверием и прыгнул на свободный край у ног Гермионы. Драко поднял бровь. — Это обязательно? Гермиона, не открывая глаз, едва слышно сказала: — Да. — Разумеется. Кот улёгся тяжело и уверенно, как ещё один фамильный артефакт, только с шерстью и худшим характером. Серебряный контур под ним не вспыхнул, не возмутился, не попытался вытолкнуть; просто обтёк его линией света и успокоился. Элиан посмотрел на Беатрису. Беатриса посмотрела на кота. Пэнси очень тихо сказала: — Дом проиграл животному. Блейз поднял стакан. — Наконец-то достойная власть. Гермиона улыбнулась слабее дыхания, но все увидели, и после этого сидеть стало возможно. Не легко. Не спокойно. Просто возможно. Время в Восточной восстановительной потекло иначе: не часами, а вдохами Гермионы, каплями раствора, движением огня, короткими взглядами, стуком стакана о стол, шелестом пледа, который Джинни всё-таки набросила на плечи Гарри, когда тот не заметил холода. Блейз пересел ближе к двери, но уже не как страж, а как человек, которому удобнее видеть всех сразу. Пэнси села рядом с Тео, и их соединённые руки легли между ними на край её колена. Тео проверял пульс Гермионы другой рукой. Драко не отпускал её вообще. Когда Гермиона окончательно провалилась в сон, глубокий, болезненный, но уже не похожий на падение, комната сама приглушила огонь. Лампа у стены стала янтарной, почти тёплой. Где-то под потолком старое дерево тихо осело, и звук этот впервые не напоминал угрозу. Беатриса закрыла глаза в портрете. Элиан остался смотреть. Пустая рама темнела в нише, и недописанная рука Кассиана лежала на подлокотнике уже не так одиноко. У кровати стояли стулья, которых утром здесь не было. На одном пледе остался след от пальцев Джинни. На столике — недопитый стакан Блейза. У изножья Гарри держал палочку на коленях уже не как оружие, а как вещь, которую забыл отпустить. Пэнси сидела рядом с Тео, и его большой палец иногда едва заметно касался её руки. Живоглот спал у ног Гермионы, тяжёлый, тёплый, неприглашённый и совершенно уверенный в своём праве. Драко держал ладонь Гермионы обеими руками. Дом молчал. И в его молчании впервые хватало места для всех.