Эрин Мая Миньярд

В воскресенье туман не рассеялся. Он стал гуще, прибивая к земле копоть металлургического комбината и запах застоявшейся речной сырости. Дома было невыносимо. Тильда проснулась к полудню с тяжелым, сухим похмельем, которое всегда трансформировалось в тупую, ленивую жестокость. Она не кричала, но её шаги по квартире — тяжелые, шаркающие — заставляли Эрин дышать через раз. Каждый раз, когда мать проходила мимо кухонного стола, Рин инстинктивно поджимала пальцы на ногах, готовая к тому, что в неё полетит пустая кружка или пепельница. В четыре стены въелся страх. Она не могла, как всегда, спрятаться в школе допоздна. Колония для несовершеннолетних, окруженная тремя рядами колючей проволоки, парадоксальным образом казалась сейчас самым безопасным местом на земле. Там, по крайней мере, правила были простыми и прописанными в уставе. Там охрана не била тебя просто потому, что у неё раскалывается голова от дешевого джина. Эрин стояла у телефонного автомата на углу улицы. Ветер швырял ей в лицо мелкую, холодную изморозь. В кармане куртки лежали последние четвертаки, выгребенные из кармана старого школьного рюкзака. Трубку сняли быстро. Дядя Лютер не спал. По воскресеньям он никогда не спал в это время — готовился к утренней службе. — Это снова ты, Эрин, — его голос в трубке звучал как треснувший колокол. Сухо, монотонно, с тяжелой библейской усталостью. — Я сказал тебе всё, что нужно, в субботу. Твой визит был ошибкой. Мальчику нужно смирение, а не потакание его... родственникам. Эрин прижала пластиковую трубку к уху так сильно, что заболела челюсть. — Вы сами говорили, дядя Лютер, что Господь испытывает нас через ближних наших, — её голос был тихим, но в нем звенела опасная, ледяная уверенность. Она научилась использовать его же оружие против него самого. — Вы говорите о милосердии каждую Пасху. Вы сидите во главе стола, благословляете индейку на День благодарения и читаете стихи из Книги Иова. Если вы сейчас откажете мне, как вы посмотрите в глаза своим прихожанам? Как вы посмотрите на крест? На том конце провода воцарилась глухая, тяжелая тишина. Было слышно, как Лютер прерывисто, со свистом дышит. — Ты дерзка, девочка, — наконец выплюнул он. — Ты говоришь о вещах, которых не понимаешь. В тебе говорит гордыня твоей матери. — Во мне говорит то, что вы оставили нас двоих, — отрезала Эрин. — Меня — с Тильдой. Его — в приютах. Вы ведь знали, дядя Лютер. Вы всё знали. Вы прикрываетесь Богом, чтобы не видеть, как гниет ваша собственная кровь. Если Бог — это любовь, то почему вашего сына нет в этой стране? Это был удар под дых. Прямой, расчетливый и беспощадный. Каждый раз, когда Эрин разговаривала с Лютером, в её голове вспыхивало имя Ники. Николас Хеммик. Её кузен. Единственный человек, который оставил в её памяти хоть что-то, похожее на тепло. Ей никто никогда не сказал, что именно совершил Ники. Семья Хеммиков закрыла эту тему на сто замков, выбросив ключи в выгребную яму своего благочестия. «Он оступился», «он пошел против естества», «он нашел спасение через Бога в Германии» — эти шаблонные, пустые фразы Лютер и его жена повторяли как заклинания. Эрин не верила им ни на секунду. Чтобы Ники? Тот самый Ники, который отдавал ей свои новые игрушки и прятал от криков взрослых? Чтобы он сделал что-то по-настоящему ужасное, вроде убийства или насилия? Никогда. Рин подозревала истинную причину его ссылки, видя, как дядя Лютер реагировал на любые проявления мягкости или «неправильности» в поведении мальчиков, но помалкивала. Для неё Ники оставался святым. Единственным чистым воспоминанием из детства. Она до сих пор помнила один Новый год. Им было совсем мало лет — Ники старше её на четыре года, он уже ходил в среднюю школу, а она была крошечным, запуганным робким девочкой . Они сидели в его комнате на втором этаже большого, пахнущего воском дома Лютера, пока взрослые внизу монотонно пели псалмы. Ники тогда с гордостью достал из кармана маленькую пластиковую игрушку-брелок. Тамагочи. Виртуальный питомец. На крошечном сером экране прыгало какое-то пиксельное существо. — Смотри, Рин! — Ники сиял своей огромной, открытой улыбкой, от которой на щеках появлялись ямочки. — Это тамагочи! Его надо кормить, лечить, убирать за ним. Если забудешь — он умрет. Маленькая Эрин смотрела на этот брелок как на чудо. Её глаза блестели от восторга и затаенной, привычной грусти. — Тебе его подарили? — тихо спросила она. — Да! — Ники радостно закивал, вертя игрушку в руках. — Папа сказал, если я закончу три урока на «пятерки», а остальные хотя бы на «четверки», он купит. Я всю неделю зубрил эту дурацкую географию. И вот! Эрин отвела взгляд. Она знала, что ей никто никогда не купит ничего подобного. Тильда тратила деньги только на две вещи: аренду их конуры и дешевое пойло. Игрушки в её понимании были «блажью для избалованных ублюдков». Ники заметил этот взгляд. Его улыбка на секунду погасла, сменившись выражением глубокого, чистого сочувствия, на которое были способны только дети, еще не испорченные взрослой жесткостью. Он протянул руку и вложил теплый пластиковый брелок в её ладонь. — На, держи, — просто сказал он. — Что это? — Эрин испуганно отдернула руку, но Ники поймал её пальцы. — Это тебе подарок на Новый год. От меня. Просто так. — Но ведь дядя Лютер... он же разозлится? Это твой подарок за оценки. — А я скажу, что потерял его на улице, — Ники заговорщически подмигнул ей. — Пусть думает, что я неряха. Зато у тебя будет свой питомец. Для них ты Эрин, а для меня — просто Рин. Помнишь? Рин тогда ничего не ответила. Она просто уткнулась лицом в его пушистый свитер, сжимая в кулачке маленькое пластиковое яйцо, и обняла кузена так сильно, как только могла. «Ты самый лучший, Ники», — шептала она в шерстяную ткань. «Самый лучший». Этот тамагочи она хранила как зеницу ока. Прятала в самый глубокий карман рюкзака, за подкладку, чтобы Тильда не нашла и не пропила. Батарейка в нем сдохла через полгода, экран погас, но сам брелок Эрин носила с собой как талисман. От этих мыслей на душе до сих пор становилось тепло, несмотря на ледяной ветер Южной Каролины. «Как ты там, Ники? В своей далекой, холодной Германии...» — Хорошо, — глухой, надломленный голос Лютера в трубке вернул её в реальность. — Я буду у ворот через час. Но это в последний раз, Эрин. Слышишь меня? В последний раз. Господь мне свидетель, я делаю это только ради твоей заблудшей души. — Да, дядя Лютер, — тихо сказала Рин и повесила трубку до того, как он успел передумать. Эндрю сидел на жесткой койке в общей камере, уставившись в бетонную стену. Когда дежурный надзиратель подошел к решетке и громко выкрикнул его фамилию, добавив: «Миньярд, на выход, к тебе снова эта... сестра», Эндрю даже не шевельнулся. Внутри него что-то глухо, раздраженно заворочалось. Сестра. Это слово по-прежнему ощущалось на языке как кусок наждачной бумаги. Чужое. Неправильное. Зачем она пришла? Опять? Ей мало было вчерашнего дня? Охранники в колонии не отличались вежливостью, Лютер Хеммик сочился удушающим праведным гневом, а сама атмосфера этого места могла довести до тошноты любого нормального подростка. «Вот идиотка», — мрачно подумал Эндрю, поднимаясь с койки и закладывая руки в карманы толстовки. — «Никто не просил. Какого черта она забыла в этом гадюшнике?» Он шел по коридору вслед за конвоиром, и его шаги были тяжелыми, ленивыми. Он злился. Злился на то, что её появление нарушило его привычную, выверенную систему эмоционального анабиоза. В колонии было легко, когда ты один. Никто ничего от тебя не ждет, ты ничего не ждешь от окружающих. Ты просто отбываешь срок, считаешь дни и тренируешься до седьмого пота на экси площадке, чтобы заглушить мысли. Она же ворвалась в этот вакуум со своими синяками, огромной кофтой и этим дурацким, упрямым взглядом близнеца. Когда дверь комнаты для свиданий открылась, всё повторилось с точностью до миллиметра. Они сидели точно так же, как вчера. Между ними было толстое, исцарапанное оргстекло. Под потолком так же монотонно и тоскливо гудела люминесцентная лампа. Никто из них не сделал попытки разорвать тишину сразу. Минуты текли, тяжелые и вязкие, как неотмытая смола. Эрин сидела прямо, сложив руки на коленях под столом, чтобы Эндрю снова не уставился на её запястья. Эндрю сидел напротив, откинувшись на спинку стула, и его лицо казалось высеченным из серого гранита. Никто не хотел говорить. О чем им было рассказывать друг другу? Про свое дебильное, искалеченное детство? Или про его полное отсутствие? О том, как одного швыряли из одной приемной семьи в другую, где взрослые оказывались хуже зверей? Или о том, как вторая жила в постоянном страхе перед собственной матерью, готовая в любой момент получить удар бутылкой по голове? Они никогда в жизни не сказали бы этого вслух. Слишком много гордости. Слишком много выученной ментальной брони. Их скелеты в шкафу пускай там и остаются — запертыми, покрытыми пылью и кровью. Это были их личные тайны, их персональные зоны отчуждения. Эрин упорно молчала, потому что не собиралась говорить про Тильду. Мать была её личным проклятием, её персональной проблемой, которую она должна была решать сама. Делиться этим с парнем, у которого за плечами явно был свой собственный ад, казалось ей верхом слабости и глупости. Эндрю тоже не собирался открывать рот. Его проблемы, его суды, его поджог дома — всё это касалось только его самого. Эта девчонка не имела к его прошлому никакого отношения, и он не собирался грузить её своими внутренними демонами. Но в то же время внутри него росло глухое, раздражающее непонимание. Зачем она опять пришла? Зачем тратила время? Что она хотела увидеть в его лице? Свое собственное отражение? Или какую-то извращенную форму поддержки? Эндрю первым не выдержал этого ментального противостояния. Он медленно протянул руку, снял тяжелую пластиковую трубку телефона и прижал её к уху. Эрин повторила его движение секунда в секунду. В динамике раздалось его сухое, хрипловатое дыхание. — Почему пришла? — спросил Эндрю. Коротко. Без предисловий. В лоб. Эрин посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было страха — только легкое, едва заметное утомление. — Не знаю, — честно ответила она. — Просто захотелось. Дома скучно. — Дома скучно, — эхом повторил Эндрю, и в его голосе скользнула едва различимая, ядовитая усмешка. Он прекрасно понимал, что за словом «скучно» скрывается нечто гораздо более зловещее. — Отличное место для прогулок ты выбрала, Эрин. Здесь прямо-таки парк аттракционов. — Здесь тише, чем на улице, — спокойно парировала она. — И ты не сказал нет. Эндрю промолчал. Его взгляд на секунду переместился на её воротник, под которым угадывалась тонкая шея. Он не сказал ей уходить. Он вообще ничего не ответил на это ультимативное заявление. Вместо этого он поерзал на стуле, поудобнее перехватил трубку и посмотрел на нее с новым, расчетливым интересом. — Давай поиграем в правду, — вдруг предложил он. Его голос стал ровным, почти деловым. Эрин слегка прищурилась. — В правду? Это как? — Правила простые, — Эндрю чуть подался вперед, упираясь локтями в стол со своей стороны. — Я задаю тебе вопрос — ты отвечаешь мне абсолютной правдой. Без виляний, без метафор, без твоих сказок про экси. Потом ты задаешь мне вопрос — я отвечаю тебе такой же правдой. Все остаются в плюсе. Никакой лжи. Идет? Эрин нахмурилась. Её брови сошлись у переносицы точно так же, как у него секундой ранее. Она медленно подняла руки из-под стола и скрестила их на груди — в точности повторив его излюбленную защитную позу. Две зеркальные копии одного и того же упрямства, разделенные слоем пластика. — Давай, — согласилась она, фиксируя его взгляд. — Только я задаю вопрос первой. Уговор? — Валяй, — Эндрю безразлично дернул плечом. — Мне скрывать нечего. Эрин глубоко вдохнула воздух, пахнущий хлоркой, удержала паузу и спросила прямо, жестко, не давая ему времени на подготовку: — Зачем ты сжёг дом? Эндрю даже не моргнул. Его лицо оставалось маской. — Чтобы оказаться тут, — ответил он без секундного колебания. Его голос прозвучал так, будто он говорил о покупке пакета молока в супермаркете. Эрин почувствовала, как внутри нее что-то напряглось. Ответ был слишком коротким, слишком емким и... пугающим в своей простоте. — Зачем тебе это? — тут же спросила она, подаваясь вперед. — Зачем хотеть в тюрьму? Эндрю криво, зло ухмыльнулся и постучал пальцем по пластиковому корпусу телефона. — Стоп, сестренка. Нарушаешь правила. Моя очередь задавать вопросы. Один вопрос — один ответ. Эрин стиснула зубы, недовольная тем, что её так быстро поймали на крючок, но послушно кивнула. — Хорошо. Спрашивай. Эндрю перестал улыбаться. Его взгляд мгновенно потяжелел, опустившись к её скрещенным рукам, где из-под рукавов все еще синели багровые отметины. — Откуда синяки? — спросил он. Каждое слово упало как гильотина. Эрин инстинктивно сжала пальцы на своих плечах сильнее. Она попыталась удержать маску безразличия, но перед глазами на долю секунды вспыхнула вчерашняя сцена: пьяная Тильда, орущая что-то невнятное, её тяжелая рука, хватающая Эрин за запястья и с силой вжимающая в дверной косяк просто потому, что та слишком громко поставила чайник на плиту. — Я тебе вчера ответила, — тихо, сквозь зубы произнесла она. — Экси. Меня задели клюшкой на тренировке. Бывает. — Нет, — Эндрю качнул головой, и в его голосе прорезался опасный, металлический рокот. — Мы играем в правду, Эрин. Мне не нужны твои дешевые отмазки для социальных служб. Я сам стою на воротах, я знаю, как выглядят удары. Это не клюшка. Мне нужен правдивый ответ. Иначе игра окончена, и ты катишься отсюда к своему святоше Лютеру. Эрин смотрела на него через стекло. В его глазах не было жалости — и это было единственным, что дало ей силы открыть рот. Если бы он посмотрел на нее с сочувствием, она бы разбила этот телефон о стекло и ушла. Но он требовал правду. Сухой, голый факт. — Мать, — выдохнула Эрин. Это слово прозвучало тихо, почти неразличимо, но в трубке оно отозвалось оглушительным грохотом. Больше она ничего не собиралась добавлять. Никаких подробностей, никаких оправданий или жалоб. Одного слова было достаточно, чтобы обрисовать весь масштаб её домашнего ада. Эндрю замер. Его пальцы, сжимавшие трубку, на секунду побелели. Он медленно кивнул, принимая этот ответ, и в его глазах на мгновение вспыхнуло что-то такое, от чего Эрин поняла,он знает об этом слове гораздо больше, чем ей казалось. — Твой ход, — Эндрю нарушил тишину первым. Его голос снова стал ровным, почти механическим, соскользнув в привычное, глухое безразличие. Он спрятал свои эмоции так глубоко, что казалось, их никогда и не было. Эрин перевела дыхание. Сердце в груди колотилось как сумасшедшее, но она заставила себя успокоиться. Игра продолжалась. Правила были приняты. — Мой вопрос, — она сглотнула вязкую слюну, стараясь не смотреть на его напряженную позу. — Ты сказал, что сжёг дом, чтобы оказаться здесь. Что такого было в том доме, от чего тюрьма показалась тебе лучшим местом? Эндрю пристально посмотрел на нее. На его губах снова появилась эта странная, пустая улыбка, которая не выражала ничего, кроме абсолютного, высшего презрения к происходящему. Но Эндрю никогда не делился подробностями. Он не собирался расписывать свой кошмар, выворачивать душу наизнанку или пускаться в объяснения. Это не касалось Эрин, и возвращаться к этим воспоминаниям, заново переживая прошлое вслух, он не хотел. — Приемная семья, — ответил он коротко, как будто отрезал кусок гнилого каната. — Тринадцатая по счету, если я не сбился со счета. Эрин почувствовала, как у нее внутри всё перевернулось от его сухого, ледяного тона. Ей не нужны были подробности — ледяная пустота в глазах Эндрю и само слово «приемная» объясняли достаточно для того, кто тоже вырос на изнанке жизни. Жуткий факт был выплюнут, и на этом дверь в его прошлое захлопнулась наглухо. Он отсек любые расспросы, не оставив места для жалости или сочувствия. — Полиция не верила? — тихо спросила она, на секунду позабыв про правила. — Всем плевать на приютских ублюдков, Эрин, — Эндрю безразлично дернул плечом. — Социальный работник приходил раз в месяц, проверял наличие чистых простыней и ставил галочку в отчете. Им было удобно думать, что у нас всё хорошо. Поэтому мне пришлось сделать так, чтобы им стало неудобно. Огонь — отличный аргумент. Он очень хорошо привлекает внимание пожарных и прессы. — Ты мог погибнуть. — Моя очередь, — резко оборвал её Эндрю. Пронзительный взгляд полоснул по её лицу, напоминая о границах. — Не отвлекайся от правил. Эрин замолчала, судорожно сжав пальцы. — Твой вопрос, — согласилась она. — Она часто это делает? — Эндрю кивнул на её спрятанные руки. — Твоя... наша биологическая ошибка. Часто прикладывает руки? — Когда пьет, когда принимает, — Эрин ответила без колебаний, решив быть честной до конца. Раз уж он обозначил свой ад, она не имела права прятать свою кухню. — А пьет и колется она примерно пять дней в неделю. Таблетки, дешевая дурь, алкоголь — мешает всё подряд. В остальные два дня у нее депрессия, жесткий отходняк, и она просто лежит лицом к стене и притворяется мертвой. В эти дни дома безопасно. Можно даже приготовить нормальную еду, если есть из чего. Эндрю внимательно слушал. На его лице не отразилось ни капли удивления. Он прекрасно знал, как выглядят наркоманы со стажем, и знал, на что они способны ради очередной дозы или во время ломки. Он смотрел на нее, оценивая степень её живучести. — И почему ты до сих пор там? — спросил он. Его тон был сухим, колючим. Он не собирался предлагать ей идиотские, оторванные от реальности варианты. Эндрю сам прошел через круги ада государственной системы, ненавидел детские дома всей душой и прекрасно знал, что там ломают людей еще быстрее. Он никогда в жизни не предложил бы Эрин сбежать в приют или заявить в органы опеки — для него это было бы равносильно совету прыгнуть в костер. — И оказаться в одном из тех домов, которые ты потом сжигаешь? — Эрин криво усмехнулся, и в этой усмешке было столько взрослой, горькой мудрости, что Эндрю на секунду замолчал. — Нет, спасибо. Я смотрела статистику по приемным семьям нашего штата. Отрезая один хвост, ты обычно попадаешь в пасть к более крупному крокодилу. Здесь я хотя бы знаю её повадки. Знаю, в какой угол забиться, знаю, когда нужно промолчать, знаю, когда она невменяема от наркоты. Это контролируемый риск. Там — лотерея, где на кону твоя жизнь. Эндрю долго смотрел на нее, словно переваривая её логику. На его лице промелькнуло нечто, похожее на мрачное одобрение. Она понимала реальность так же трезво, как и он. Никаких детских иллюзий насчет добрых спасителей. — Разумно, — признал он. — Гораздо разумнее, чем я ожидал от девчонки в безразмерной кофте. Твой ход. Эрин посмотрела на его светлые волосы, на шрам у левой брови, которого она вчера не заметила в полумраке. — Ты жалеешь о поджоге? — спросила она. — Нет, — Эндрю ответил мгновенно. Без секунды сомнений. — Это было лучшее решение в моей никчемной жизни. Здесь у меня есть своя койка, трехразовое дерьмо в столовой. Охранники — скоты, но они предсказуемые скоты. Они бьют только тогда, когда ты нарушаешь режим. Это честно. — Это не честно, Эндрю. Это просто меньшее из зол. — В нашем мире нет добра, Эрин, — он выделил её имя особым, жестким акцентом. — Есть только разная степень дерьма. Мой вопрос. Он замолчал, глядя на нее в упор. — Лютер. Какого черта ты таскаешь его с собой? Этот святоша выглядит так, будто у него в заднице застрял фамильный крест. Эрин впервые за весь день тихо, коротко хмыкнула. Звук получился странным, непривычным для этих стен. — Он единственный, у кого есть машина и машинальные обязательства перед «семьей», — объяснила она. — Я давлю на его религиозный психоз. Если я говорю ему, что это необходимо для спасения души — моей или твоей, неважно, — его клинит. Он не может отказать, потому что тогда его идеальная картинка праведника треснет изнутри. Он ненавидит эти поездки. Он ненавидит тебя. Он боится меня. Но он возит. — Ты манипулируешь им, — констатировал Эндрю. — Я выживаю, — поправила она. — Это единственное доступное мне средство передвижения. Твой ход... вернее, мой ход. Задаю вопрос. Она сделала глубокий вдох. Мысль о семье, о тех крохах тепла, что у нее остались, не давала ей покоя. — Ты знаешь что-нибудь о Николаса Хэмика? — тихо спросила она. Эндрю на секунду замер. Его брови едва заметно дрогнули, но на лице отразилось лишь искреннее, холодное непонимание. — Кто такой Николос? — равнодушно спросил он, прищурившись. — У Лютера есть сын? Мне плевать на его выводок. Я понятия не имею, кто это. Эрин удивленно моргнула. На секунду ей показалось, что в этой паутине лжи все должны быть как-то связаны, но реальность оказалась куда более разобщенной. Эндрю действительно ничего не знал о существовании Николаса Хеммика. Лютер тщательно оберегал свою «чистую» репутацию и никогда бы не рассказал племяннику-преступнику о позоре собственной семьи. А сам Ники сейчас находился на другом конце планеты, в Германии, куда его сослали родители подальше от скандалов. И он — добрый, открытый Ники — даже не подозревал, что у его тети Тильды родились близнецы. Он не знал, что Эндрю заперт в колонии Южной Каролины, а Эрин выживает в одном доме с матерью-наркоманкой. Полное, глухое неведение разделяло их океаном. — Никто, — тихо ответила Эрин, сглотнув подступивший к горлу ком. — Просто... мой кузен. Он очень далеко. В Германии. Забудь, это неважно. — Ладно, — Эндрю легко перешагнул через чужое имя, его этот мифический родственник не интересовал ни на секунду. — Мой вопрос. Последний. Он дождался, пока она поднимет на него глаза. — Зачем тебе этот тамагочи? Эрин вздрогнула. — Откуда ты... — Ты вчера вертела в руках этот дурацкий пластиковый брелок, пока сидела на остановке, — Эндрю прищурился. — Я видел из окна распределительного блока, когда вас выводили. Ты перебирала его пальцами, как четки. Он ведь сдох сто лет назад. Зачем ты его носишь? Эрин опустила взгляд на свои колени. Её пальцы нащупали сквозь ткань джинсов знакомый круглый контур в кармане куртки. Пластиковое яйцо. — Потому что это вообще последняя вещь, которую дал мне Ники, — тихо ответила она, и её голос на секунду дрогнул от подступивших воспоминаний. — Мне запретили видеться с Ники, мол, он болеет. Он отклонился от внешнего пути. Его отправили в школу для списанных грешников, которых нужно спасти. После этого я его вообще никогда не видела. Ни одного звонка, ни одной открытки. Этот сдохший брелок — единственное, что у меня от него осталось. Мое единственное доказательство того, что мир не состоит из одной только боли, алкогольного бреда и пустых шприцев матери. Эндрю молчал очень долго. Так долго, что дежурный офицер у двери начал демонстративно постукивать пальцем по часам, намекая, что время свидания подходит к концу. — Время, — хрипло произнес Эндрю в трубку. — Я вижу, — Эрин подняла голову. — Спасибо за правду, Эндрю. Он не ответил. Он медленно повесил трубку на металлический рычаг, поднялся со стула и, не оборачиваясь, зашагал к двери своего бокса. Но перед самым выходом он на долю секунды остановился, едва заметно повернул голову в её сторону и коротко бросил через плечо: — В следующую субботу. В то же время. Не опаздывай, идиотка.