Эрин Мая Миньярд

Тяжелая, обитая железом дверь пропускного пункта закрылась за спиной Эрин с глухим, костистым стуком. Этот звук всегда казался ей точкой невозврата, отсекающей серый, но всё же свободный мир от бетонного склепа колонии. Воздух на улице был сырым, пропитанным запахом бензина и дешевого табака, который курили надзиратели у ворот. Лютер ждал её у старого, покрытого ржавыми подтеками форда. Он стоял, опершись ладонями о капот, словно тяжесть собственного тела была для него непосильной ношей. Его неизменный серый костюм выглядел помятым, а наглухо застегнутый воротничок рубашки, казалось, душил его. На лице мужчины застыло выражение глубокого, праведного мученичества — выражение, которое Эрин научилась ненавидеть едва ли не сильнее, чем пьяные крики матери. Она подошла медленно, не торопясь, нарочно заставляя его ждать. Каждое движение отзывалось легкой дрожью в коленях — разговор с Эндрю выпил из нее все силы, оставив лишь звенящую, острую пустоту внутри. — Дядя, вы меня ждете? — Эрин остановилась в двух шагах, глядя на него снизу вверх. В её голосе не было подростковой дерзости, только холодная, расчетливая усталость. — В следующую субботу еще раз приедем. В то же время. Лютер вздрогнул, будто его ударили хлыстом. Он медленно поднял голову, и Эрин увидела, как в его глазах, окруженных сеткой мелких морщин, вспыхнула смесь паники и глубокого, укоренившегося отвращения. — Ты мне обещала, что больше не придешь сюда, — его голос был тихим, сиплым, сорванным бесконечными проповедями, которые он читал в своей общине. Он оглянулся на серые стены колонии, словно боялся, что сама земля под его ногами осквернится от этого разговора. — Эрин, мы договаривались. Один раз. Ты сказала, что тебе нужно просто увидеть его, чтобы успокоить сердце. Ты лгала мне? Эрин криво усмехнулась. Ей не было стыдно. В её мире ложь была не грехом, а единственным доступным щитом. Она сделала шаг ближе, заглядывая в его бледные, водянистые глаза, в которых не было ни капли той любви, о которой он так громко вещал с кафедры. — Вы сами мне говорили, что Бог мне поможет, — тихо, почти интимно произнесла она, наклонив голову. Каждый звук вонзался в Лютера, как ржавая игла. — Он прислал мне помощь. Там, за стеклом, сидит мой брат. Единственный человек, в чьих венах течет та же кровь. Грех не воспользоваться такой помощью, дядя. Разве не этому вы учите своих прихожан? Использовать любой шанс для спасения? Лицо Лютера пошло красными пятнами. Он судорожно схватился за воротник, тяжело дыша, словно ему не хватало воздуха в этом сыром предрассветном мареве. — Эрин, это богохульство! — выдохнул он, и в его голосе звенящим аккордом прорезался страх перед силой, которую он не мог контролировать. — Ты перекручиваешь слова Писания! Ты используешь имя Господа, чтобы оправдать свое падение в эту бездну! Этот мальчик... это место... здесь нет Бога. Здесь только тьма и грех. — Богохульство — это то, что я хочу видеться с братом? — Эрин не повысила голоса, но её тон стал ледяным, режущим, как осколок оконного стекла. Она сделала еще шаг, заставляя Лютера отступить назад, пока он не уперся спиной в мокрый борт машины. — Мой брат заперт здесь, потому что защищался. Потому что мир, который вы называете праведным, выплюнул его и заставил гореть. И если вы считаете, что тянуться к нему — это грех, то мне плевать на ваш ад. — Эрин, остановись, пока не поздно! — Лютер схватил её за плечо, его пальцы судорожно сжались сквозь ткань её безразмерной кофты. В его взгляде мелькнуло что-то дикое, фанатичное. — Он не просто мальчик. Ты не понимаешь, с кем ты говоришь через это стекло. Он монстр. В нем нет ничего человеческого. Он сжег дом с живыми людьми, он улыбается, когда ему говорят о страдании. Его душа черна, как смола. Он чудовище, Эрин! На секунду между ними повисла такая оглушительная, тяжелая тишина, что было слышно, как капли конденсата падают с металлических ворот колонии на асфальт. Эрин смотрела на дядю в упор. Её лицо оставалось абсолютно неподвижным, словно высеченным из камня, но внутри, под ребрами, что-то окончательно, с хрустом переломилось. Последняя нить, связывавшая её с иллюзией семейного тепла, лопнула. — Если он монстр, то я тоже, — тихо сказала она. Она не стала дожидаться его ответа. Она рванула плечом, сбрасывая его тяжелую, пахнущую ладаном и старым потом ладонь, и, не глядя больше на дядю, пошла к пассажирской двери. Каждое её движение было пропитано ледяной решимостью. Она села в полутемный салон автомобиля, пропахший дешевым освежителем с запахом ванили, который только усиливал тошноту. Лютер остался стоять на улице. Через лобовое стекло Эрин видела, как он опустил голову на капот, его плечи мелко дрожали — то ли от безсильной злобы, то ли от ужаса перед собственной племянницей. Эрин засунула руку глубоко в карман. Её пальцы мертвой хваткой сжали круглый пластиковый корпус тамагочи. Края игрушки больно врезались в кожу, но эта боль была настоящей, осязаемой. Она помогала держаться за реальность. «Ники...» — мысленно произнесла она это имя, чувствуя, как к горлу подступает горькая, удушливая волна. Её святой дядя Лютер считал своего собственного сына монстром. Он отправил его в школу для "таких как он" , после этого отправил на другой конец земли, к фанатикам в Германию, просто за то, что он не такой как все, как написано в их старых книгах. Он выкинул Ники, как мусор. Он запер Эндрю в этой клетке, умыв руки. Он оставил её саму гнить рядом с Тильдой, делая вид, что раз в неделю привозить продукты — это и есть христианское милосердие. Эрин повернула голову и посмотрела на Лютера, который наконец тяжело сел за руль. Его руки на руле дрожали, он не смотрел на нее, его губы беззвучно шевелились, отсчитывая слова безликой молитвы. «Может, монстр — это вы? — подумала она, чувствуя, как в груди закипает глухая, темная ярость. — Вы все, кто прячет свою жестокость за крестами и правилами. Вы, кто ломает детей, а потом называет их чудовищами. Может, истинный монстр здесь только один. И это вы». Машина тронулась с места, скрежеща старой коробкой передач, и повезла Эрин обратно — в другой филиал её личного ада. Дом встретил её удушливой, липкой полутьмой. Еще со двора Эрин поняла, что вечер будет коротким и страшным: из приоткрытого окна доносился тяжелый биты дешевого хип-хопа, перемежающийся с невнятным, утробным бормотанием. Запах в коридоре сбивал с ног — смесь прогорклого пережаренного масла, дешевого виски и резкого, химического шлейфа паленой пластмассы. Тильда не просто пила. Она снова наглоталась той дряни, которую ей приносил её очередной сожитель, — смеси транквилизаторов и амфетамина, которая превращала её из вялой алкоголички в бешеное, неконтролируемое животное. Эрин постаралась пройти в свою комнату бесшумно, буквально втискиваясь в стену, стараясь не скрипеть половицами. Ей оставалось пройти всего два шага до заветной двери, когда из кухни, шатаясь, вышла мать. Волосы Тильды были растрепаны, сальные пряди липли к лицу, а глаза — огромные, с расширенными до предела зрачками, в которых не осталось ничего человеческого, — дико блестели в полумраке. В руке она сжимала полупустую бутылку. — Где... где ты шлендрала?! — голос Тильды сорвался на визг, от которого у Эрин заложило уши. Мать сделала неровный шаг вперед, едва удерживая равновесие. — Время сколько?! Ты думаешь, я не знаю, куда ты таскаешься?! Думаешь, я слепая?! — Я была на учебе, в библиотеке, — тихо ответила Эрин, собирая всю свою волю, чтобы голос не дрожал. Она знала, что оправдания бесполезны, но правила игры требовали соблюдать видимость. — В библиотеке?! Сука! Ложь! — Тильда рванулась вперед с неожиданной для её истощенного тела скоростью. Бутылка с грохотом полетела на пол, разбиваясь на сотни осколков, заливая линолеум остатками алкоголя. Мать вцепилась Эрин в волосы, больно дергая вниз. — Ты к нему ходила! К этому ублюдку! К выродку твоему! Думаешь, Лютер мне не донесет?! Ты к Эндрю бегала! К маньяку! Хочешь, чтобы он тебя тоже сжег?! Или вы вместе меня прирезать решили?! Боль от натянутых волос была острой, ослепляющей. Эрин попыталась закрыть лицо руками, но Тильда, подстегиваемая химическим безумием, была безжалостна. Наотмашь, с тяжелым, глухим звуком её кулак врезался Эрин в щеку. Голову повело. Вторым ударом мать попала ей прямо в глаз, и мир вокруг Эрин на мгновение вспыхнул багровыми искрами. — Неблагодарная тварь! — орала Тильда, её слюна брызгала Эрин на лицо. — Я тебя кормила! Я тебя на свет божий вытащила! А ты к этому... к этому монстру бегаешь?! Да я из тебя всю эту дурь выбью! Эрин пыталась вырваться, её пальцы скользили по грязной футболке матери, но наркотический угар придавал Тильде страшную, неестественную силу. Она таскала девочку по коридору, пиная ногами по ребрам, по бедрам. Каждый удар отзывался глухим эхом в костях. Эрин не кричала. Она знала: крик только раззадорит чудовище. Она сжимала зубы, принимая удары, свернувшись в клубок на полу среди осколков бутылки. В какой-то момент Тильда, задыхаясь от собственной ярости, схватила Эрин за воротник кофты и с дикой силой швырнула вперед. Мир перевернулся. Эрин не успела выставить руки. В следующий миг её голова с ужасающим, хрустящим звуком встретилась с углом бетонной стены коридора. Боль не пришла сразу. Наступила странная, вакуумная тишина. Эрин упала на бок, уткнувшись лицом в холодный линолеум. Ей показалось, что музыка на кухне вдруг стала очень тихой, далекой, будто её включили под водой. Затем по виску, заливая ухо и щеку, поползло что-то густое, горячее и липкое. Это была кровь. Она текла быстро, смывая остатки мыслей. Тильда сверху что-то еще кричала, её силуэт расплывался, превращаясь в грязное, темное пятно. Но Эрин уже не слышала слов. Сознание, не способное больше выносить эту перегрузку боли и унижения, просто отключилось, утягивая её в спасительную, глухую темноту. Когда Эрин пришла в себя, в доме стояла мертвая тишина. Музыка давно стихла. Где-то на кухне мерно и раздражающе капала вода из крана. Она открыла глаза и тут же зажмурилась от резкой боли. Вокруг было темно — за окном давно наступила глубокая ночь. Эрин лежала на том же самом месте, где потеряла сознание, уткнувшись лицом в собственный локоть. Попытка пошевелиться отозвалась такой судорогой во всем теле, что она едва не закричала. Ребра горели огнем, спина и бедра ныли, превратившись в один сплошной, пульсирующий синяк. Она медленно подняла руку и коснулась виска. Пальцы наткнулись на корку — кровь уже засохла, намертво склеив волосы и прилипнув к коже грязным, бурым налетом. — Надо встать... — прошептала она пересохшими губами. Звук собственного голоса показался ей чужим. — Надо встать. С первой попытки ничего не вышло. Ноги были ватными, не слушались. Опираясь на дрожащие руки, оставляя на полу грязные следы, Эрин буквально поползла в сторону ванной комнаты. Каждый сантиметр давался с боем, дыхание вырывалось из груди со свистом. Кое-как добравшись до раковины, она ухватилась за край фаянса и потянула себя вверх. Включив тусклую, мигающую лампочку над зеркалом, Эрин подняла голову и замерла. Из грязного, покрытого налетом стекла на нее смотрело настоящее чудовище. Её левая шека была разбита, кожа лопнула, покрывшись темной коркой. Но хуже всего был глаз — левый глаз полностью заплыл, превратившись в огромную, багровую опухоль, сквозь которую невозможно было ничего разглядеть. На шее четкими, страшными полосами проступали следы пальцев Тильды — будущие черные гематомы. Кожа вокруг виска была испачкана размазанной, засохшей кровью. Эрин смотрела на свое отражение без слез. В её глазах не было жалости к себе, только холодная, расчетливая оценка ущерба. «Завтра понедельник. Школа. А вечером — тренировка», — мысль пронеслась в голове с механической четкостью. Она включила холодную воду и начала смывать кровь. Вода окрашивалась в розовый цвет, стекая в раковину. Эрин шипела сквозь зубы, когда мокрая ткань касалась разбитого виска, но продолжала тереть, уничтожая следы ночного кошмара. Затем она потянулась к маленькой косметичке, спрятанной за старыми трубами под раковиной. Там лежал дешевый, плотный консилер — вещь, на которую она втайне от матери копила деньги несколько недель, отказывая себе в обедах. Эрин дрожащими пальцами начала наносить светлый крем на шею, пытаясь перекрыть синеву. Слой за слоем. Кожа становилась мертвенно-бледной, но следы пальцев постепенно исчезали под маской. С щекой вышло хуже — консилер ложился на рану хлопьями, подчеркивая воспаленные края. А вот с глазом... с глазом ничего нельзя было сделать. Опухоль была слишком огромной, никакой крем не мог скрыть тот факт, что её лицо превратили в месиво. Эрин тяжело вздохнула, закрыв здоровый глаз. Внутри нее не осталось злости на Тильду — только глухое, безразличное презрение. Она пошла в комнату, вытащила из шкафа самую старую, объемную черную толстовку с глубоким капюшоном. Натянув его на голову, она подошла к зеркалу снова. Если натянуть ткань пониже и повернуть голову правым боком, левую сторону лица почти не видно. Это был её единственный шанс. Эрин прекрасно знала, что этот маскарад нужен только для неё самой. В школе всем было плевать. Начиная с начальных классов, когда маленькая, худая девочка приходила на уроки зимой в легкой куртке не по размеру, покрытая старыми и новыми синяками, учителя просто отворачивались. Они видели её одежду с чужого плеча, видели её затравленный взгляд — и закрывали глаза. Никому не хотелось связываться с семьей известной на весь район наркоманки. Проще было сделать вид, что ничего не происходит, поставить галочку в журнале и забыть. Это был немой заговор равнодушия. Но была одна деталь, которая заставляла Эрин сжиматься от предчувствия беды. Учительница химии. Мисс Нели была единственным человеком в этой прогнившей школе, кто искренне любил Эрин. Девочка была её лучшей ученицей, абсолютной гордостью школы, победительницей областных и республиканских олимпиад по химии. В мире формул и сложных реакций Эрин находила то, чего у нее никогда не было дома — идеальный, строгий порядок. Химические элементы не врали, они подчинялись четким законам. Перекись водорода всегда окисляла, кислота всегда разъедала, и в этом не было предательства. В книгах и формулах Эрин терялась, уходила из этого грязного мира туда, где всё было предсказуемо и красиво. Но у этой любви мисс Мартин была обратная сторона. Учительница смотрела на нее с жалостью. Этот мягкий, сочувствующий, понимающий взгляд Эрин ненавидела всей душой. Ей не нужно было сострадание. Жалость делала её слабой, она ломала её броню, заставляя чувствовать себя побитой собакой. А Эрин не была собакой. Она была выжившей. Утренний коридор школы встретил её привычным шумом: криками, грохотом захлопывающихся шкафчиков и запахом дешевого парфюма. Эрин шла вдоль стены, низко опустив голову. Капюшон надежно скрывал левую сторону лица, но каждое движение отзывалось тупой болью в отбитых ребрах. Ей казалось, что она идет через минное поле, где любой неосторожный толчок одноклассников может заставить ее закричать. Она скользнула в кабинет химии за минуту до звонка, выбрав самую дальнюю парту у окна. Здесь, в полумраке угла, она могла спрятаться от всего мира. Мисс Нели вошла в класс со стопкой тетрадей. Это была немолодая женщина с аккуратным пучком седеющих волос и добрыми, проницательными глазами за стеклами круглых очков. Она окинула класс взглядом, который мгновенно потеплел, когда остановился на дальней парте. — Здравствуйте, садитесь, — мягко сказала учительница, раскладывая тетради. — Сегодня у нас практическая работа по органической химии, но перед этим я бы хотела объявить результаты окружного этапа олимпиады. Класс затих, хотя большинству было откровенно всё равно. — Как и ожидавшегося, первое место с абсолютным результатом заняла Эрин, — мисс Нэли улыбнулась, и её взгляд устремился прямо к дальней парте. — Эрин, зайди ко мне после уроков, нам нужно обсудить подготовку к следующему этапу. Ты большая молодец. Несколько человек обернулись в её сторону, но Эрин лишь едва заметно кивнула, не поднимая головы и сильнее натягивая капюшон. Внутри нее не было радости от победы — только глухое облегчение. Учеба была её единственным билетом отсюда. Её личным поджогом дома, который она совершала каждый день, листая учебники. Если она будет учиться и поступит в универ на полную стипендию, она может свалить отсюда куда подальше. Урок тянулся бесконечно долго. Эрин механически записывала формулы реакций этерификации, её правая рука двигалась уверенно, пока левая плотно прижимала край капюшона к лицу. Она чувствовала, как под слоем консилера на шее кожа начинает чесаться и гореть, а заплывший глаз пульсирует в такт ударам сердца. Когда прозвенел финальный звонок, класс мгновенно опустел. Эрин медленно собирала сумку, затягивая время, надеясь, что мисс Нэли отвлечется. Но учительница осталась сидеть за своим столом, терпеливо дожидаясь, пока они останутся одни. — Эрин, подойди, пожалуйста, — тихо позвала она, когда дверь за последним учеником закрылась. Эрин вздохнула, взяла сумку на одно плечо и медленно подошла к учительскому столу, остановившись так, чтобы левая сторона лица оставалась в тени. — Да, мисс Нэли? — Вот твоя работа, — учительница протянула ей бланк с идеальными сто баллами из ста. — Ты справилась с задачами, которые обычно дают студентам второго курса. У тебя невероятный талант, девочка моя. Если ты продолжишь в том же духе, любой университет штата заберет тебя с руками и ногами. Ты сможешь уехать. Далеко отсюда. Эрин взяла лист. Слово «уехать» отозвалось в сердце странным, болезненным стуком. Уехать. Оставить Тильду, оставить этот город, оставить Эндрю... Нет, Эндрю она не оставит. Теперь не оставит. — Спасибо, мисс Нэли. Я буду стараться. Учительница не убирала руку со стола. Она внимательно смотрела на девочку, и Эрин кожей чувствовала, как этот внимательный, проницательный взгляд пытается пробить её защиту. — Эрин... — голос мисс Нэли стал еще тише, в нем появились те самые нотки, которые Эрин так сильно боялась услышать. Нотки сочувствия. — Почему ты в капюшоне? В классе тепло. И... что у тебя с головой? Ты поворачиваешься только одной стороной. — Всё в порядке, — быстро, слишком быстро ответила Эрин, делая шаг назад. — Просто простудилась, лимфоузел на шее воспалился, продуло на остановке. И голова немного болит. — Эрин, посмотри на меня, — мягко, но настойчиво попросила учительница. — Мне нужно идти, мисс Нэли, у меня скоро тренировка, я опоздаю... — Посмотри на меня, пожалуйста. Это было выше её сил. Эрин замерла на месте. Секунду она боролась с желанием просто развернуться и убежать, но гордость не позволила ей проявить такую слабость. Она медленно, со скрежетом зубовным, подняла голову и повернулась к учительнице лицом, слегка сдвинув капюшон назад. Мисс Нэли ахнула. Её ладонь взлетела к губам, а в глазах за стеклами очков мгновенно вскипели слезы — те самые чистые, искренние слезы жалости, которые Эрин ненавидела больше всего на свете. Учительница увидела всё: и огромный, фиолетово-багровый заплывший глаз, и рассеченную, воспаленную щеку, которую не смог скрыть дешевый крем, и белые хлопья консилера на шее, под которыми угадывались очертания удушающей хватки. — О Боже... — прошептала мисс Нэли, её голос дрожал от ужаса и сострадания. Она потянулась рукой к лицу Эрин, словно хотела коснуться этой страшной раны. — Эрин... Кто это сделал? Это опять она? Опять твоя мать? Эрин резко отшатнулась, избегая прикосновения. Её лицо, несмотря на увечья, стало жестким, как маска Эндрю за стеклом переговорной. Здоровый глаз смотрел на учительницу с ледяной, почти осязаемой яростью. — Не надо, — отрезала она. Её голос прозвучал на удивление твердо, в нем не было ни капли детской обиды. — Не смотрите на меня так. — Как — так, Эрин? — слеза покатилась по щеке мисс Мартин. — Тебя же убивают дома! Это нельзя так оставлять! Мы должны заявить... Я должна вызвать социальные службы, полицию... Это преступление! Ты не можешь возвращаться туда в таком виде! — Чтобы что? — Эрин сделала еще один шаг назад, её пальцы мертвой хватки сжали лямку сумки. В её голосе послышался горький, взрослый смех. — Чтобы меня забрали в приют? Чтобы меня отдали в тринадцатую семью? Чтобы меня тоже там избевали? Нет уж, спасибо. Мисс Нэли замерла, не понимая, о чем говорит девочка, но её поразила эта страшная, нечеловеческая осведомленность в глазах ребенка. — Но Эрин... тебе же больно... — прошептала учительница, её плечи опустились от безсилия перед этой стеной. — Мне не больно, — солгала Эрин, чувствуя, как от каждого слова разбитая щека отзывается резкой вспышкой. — Я знаю её. Там, в ваших приютах — лотерея. И я не собираюсь в нее играть. Она поправила капюшон, одним движением скрывая свое изуродованное лицо обратно в спасительную тень. — Спасибо за олимпиаду, мисс Мартин, — тихо добавила она, уже стоя у двери. — Но не вмешивайтесь. Пожалуйста. Вы сделаете только хуже. Она вышла из кабинета, оставив учительницу наедине с её бесполезными слезами и идеальными баллами по химии. Эрин шла по пустому школьному коридору, чувствуя, как внутри неё, вместо страха или боли, разливается странная, монолитная пустота. Она вспомнила слова Эндрю: «В нашем мире нет добра. Есть только разная степень дерьма». Она засунула руку в карман куртки, нащупав тамагочи. Пластиковое яйцо было теплым от её тела. Ники был далеко. Эндрю был заперт. Она была избита. Но они все еще дышали. Они живы. Запах спортивного зала всегда оставался неизменным: тяжелый, душный шлейф старого паркета, стирального порошка, пота и резины. Этот воздух, казалось, можно было резать ножом. В обычные дни Эрин любила этот гул — скрип кроссовок по лакированному дереву, резкие свистки, глухие удары мяча. Здесь, в движении, можно было сжечь всю ту липкую, грязную злость, что скапливалась под кожей после ночей в полуразрушенном доме. Но сегодня каждый шаг по раздевалке давался с трудом. Она стояла перед узким металлическим шкафчиком, глядя на выданную форму. Никаких безразмерных черных толстовок. Никаких глубоких капюшонов. Спортивная майка с открытыми плечами и короткие шорты — стандартный комплект, который не оставлял места для тайн. Эрин медленно стянула через голову толстовку, стараясь не кричать, когда плотная ткань задела рассеченный висок. Консилер на шее уже частично скатался от дневного пота, обнажая багрово-черные полосы от пальцев Тильды. На ребрах и бедрах расцветали огромные, уродливые гематомы. Она выглядела так, словно попала под колеса грузовика, но её движения оставались механическими. Натянув форму, Эрин вышла в зал. Утаить лицо от тренера было невозможной задачей. На корте капюшоны не носят — правила безопасности, жесткие и глухие, как и во всем остальном её мире. Тренер — высокий, сухой мужчина с вечно на хмуренными бровями и свистком на груди — заметил её сразу, как только она ступила на паркет. Он как раз объяснял команде схему защиты, но стоило Эрин подойти ближе, как его голос оборвался. Он замолчал на полуслове. Весь зал обернулся. Несколько девочек из команды испуганно переглянулись, кто-то прикрыл рот ладонью. Левый глаз Эрин, превратившийся в сине-бордовую щель, и рассеченная, воспаленная щека при ярком свете люминесцентных ламп выглядели по-настоящему жутко. Тренер сделал три быстрых шага навстречу, его лицо потемнело от смеси злости и растерянности. — Это еще что такое? — хрипло спросил он, глядя на её лицо, а затем переводя взгляд на открытую шею, где отчетливо читались следы удушения. — Эрин, ты в зеркало себя видела? Кто тебя так? — Я упала, — ответила она бесцветным, плоским голосом, который даже у нее самой вызвал тошноту. Старая, избитая ложь, в которую никто никогда не верил, но которую все обязаны были принимать, чтобы не нарушать чужой покой. — С лестницы. Неудачно. — Не вешай мне лапшу на уши, — жестко оборвал тренер. Он потер переносицу, и в его жесте читалось то же самое глухое, трусливое бессилие, которое Эрин сегодня уже видела у школьных учителей. Он не хотел проблем. Ему не нужны были разбирательства с полицией и опекой. Но и брать на себя ответственность за избитого ребенка на тренировке он не собирался. — В таком виде я тебя на корт не пущу. Иди домой, Эрин. Прямо сейчас собирай вещи и уходи. Отлежись. Придешь, когда лицо заживет. Слово «домой» ударило под дых сильнее, чем кулак Тильды. «Домой?» — подумала Эрин, чувствуя, как внутри всё покрывается ледяной коркой. Если она вернется сейчас, когда мать еще не отошла от наркотического угара, когда в доме все еще пахнет паленой пластмассой и виски, Тильда взбесится. Она увидит, что дочь пришла раньше времени, поймет, что её выгнали, и это станет новым поводом для вспышки ярости. В прошлый раз Эрин отделалась разбитой головой. В этот раз Тильда её просто добьет. Возвращаться туда сейчас было самоубийством. — Я не пойду домой, — тихо, но отчетливо произнесла Эрин. — Я не спрашиваю тебя, — нахмурился тренер, в его голосе прорезалось раздражение. — Я сказал: освободи зал. Мне проблемы на площадке не нужны. Уходи. Эрин не стала спорить. Она не собиралась умолять или плакать. Вместо этого она повернулась, прошла мимо замершей команды и просто села на самую дальнюю скамейку запасных, в угол, где свет от ламп был не таким ярким. Она подтянула колени к груди, обхватив их руками, и замерла, превратившись в маленький, неподвижный комок. — Эрин! — прикрикнул тренер. — Я посижу здесь, — ответила она, не поднимая головы. — Буду смотреть. Тренировка закончится — я уйду. Мужчина открыл было рот, чтобы приказать ей убираться, но наткнулся на её единственный здоровый глаз — холодный, упрямый, абсолютно пустой. В нем было столько взрослой, мертвой решимости, что тренер просто махнул рукой. — Ладно, — процедил он, поворачиваясь к остальным. — Свободная зона, работаем по тройкам! Живее! Гул зала возобновился, но для Эрин он стал фоновым шумом. Она сидела на жестком дереве скамьи, и в её голове медленно, как химическая реакция, созревал план. «Лучше вообще не возвращаться, — подумала она, глядя на то, как мяч летает от одного игрока к другому. — Хотя бы сегодня. Хотя бы до утра, пока Тильда не вырубится окончательно». На улице стемнело быстро. Сырой вечерний туман опустился на город, превращая свет редких фонарей в мутные, грязные пятна. Эрин шла медленно, пряча руки в карманах безразмерной толстовки, которую она снова натянула сразу после того, как покинула раздевалку. Погода была не самой плохой — весенний воздух уже не обжигал легкие морозом, хотя сырость пробирала до костей. Ей нужно было найти место, где можно переждать ночь. Место, где её никто не станет искать. Она свернула за угол школы, прошла через заброшенный пустырь и направилась к теплотрассе, которая тянулась вдоль старых складов за железнодорожными путями. Это была глухая, полузабытая зона, куда редко заглядывали даже бездомные — слишком далеко от центральных улиц. Огромные трубы, закованные в потрепанную, серую минеральную вату и металлическую оплетку, гудели в темноте. Они несли тонны горячей воды к жилым кварталам, и вокруг них всегда стояло густое, теплое марево, пахнущее сырой землей и ржавчиной. Эрин подошла к одной из развилок, где трубы спускались ниже к земле, образуя небольшую, скрытую от посторонних глаз нишу между бетонной опорой и железным коробом. Пространство было узким, заваленным сухими листьями и каким-то строительным мусором, но для нее это не имело значения. Её маленькое, худое тело — результат вечного недоедания и бесконечного стресса — сейчас оказалось её главным преимуществом. Там, где взрослый человек даже не поместился бы, Эрин скользнула легко, словно ящерица. Она забралась на саму трубу, туда, где изоляция прохудилась, и горячий металл отдавал тепло напрямую. Она легла на бок, подтянув ноги к животу, чтобы поместиться на узком закруглении. Металл под ней был почти обжигающим, но после ледяного уличного ветра это ощущение казалось настоящим блаженством. Эрин уткнулась носом в рукав толстовки, вдыхая запах пыли. Здесь было безопасно. Здесь не было Лютера с его фанатичным бредом о монстрах. Не было Тильды с её тяжелыми кулаками и безумными глазами. Здесь была только тишина, нарушаемая лишь мерным, утробным гулом горячей воды внутри железных артерий. Эрин засунула руку в карман джинсов и вытащила тамагочи. В темноте пластиковый корпус казался серым, безжизненным. Экран давно погас, электронный питомец умер много лет назад, но для нее этот брелок оставался единственной осязаемой нитью, связывающей её с человеческим теплом. — Ники... — тихо прошептала она, прижимая игрушку к разбитой щеке. Горячий металл трубы согревал её спину, а пластиковый тамагочи — пальцы. «Они все считают нас монстрами, Ники, — думала она, чувствуя, как усталость наконец берет верх над болью во всем теле. — Дядя Лютер выкинул тебя, потому что ты не такой, как они. Он запер Эндрю, потому что испугался его силы. Они бьют меня, потому что я напоминаю им об их собственном уродстве. Но они ошибаются. Мы не монстры.». Она закрыла здоровый глаз, глубже зарываясь в воротник. Где-то там, за тысячи километров, Ники засыпал.В нескольких милях отсюда, в каменном мешке колонии, Эндрю лежал на своей жесткой койке, считая дни до следующей субботы. А она сидела здесь, на горячих трубах теплотрассы, спрятанная от всего мира в своей маленькой бетонной норе.