Три жертвы доктора Дегтерева

Виктор Александрович сидел за столом в своем кабинете. Свежий майский воздух наполнял комнату, колыхал тонкие белоснежные занавески, заставлял трепетать страницы раскрытой перед доктором книги. Большой куст сирени прямо под окнами теперь уже расцвел, и пышные соцветия источали сладкий весенний аромат, маня и приглашая к прогулке по саду. Солнечный луч, пробираясь сквозь нежно-зеленую листву, падал на письменный стол и на правую половину лица Виктора Александровича, мешая ему читать, от чего он отодвигался в сторону, в тень, но и солнце, перемещаясь по небосклону, словно преследовало его своим настойчивым, слепящим светом. Он все старался отмахнуться от этой помехи и сосредоточиться на книге, но смысл то и дело ускользал от него, вынуждая возвращаться к началу страницы, и он сердился на себя за это. Но проходило лишь пару минут, и взгляд его снова покидал печатные строки, и то блуждая по комнате, то устремляясь в распахнутое окно, словно бы ожидая чего-то.  За этим окном, на белых ступенях крыльца, вылизывал лапы и нежился на солнце полосатый серый кот, пока небольшой взъерошенный котенок, с игривым напряжением, крался к нему со спины. Оказавшись достаточно близко, котенок, изловчившись, бросился на взрослого кота, кусая того за загривок. Тот испугался и едва не свалился со ступеней, и тут же стал отбиваться лапами. Свалившись на траву, они устроили игривую потасовку, и Виктор Александрович какое-то время наблюдал за ними, пока не заметил снова своей рассеянности и не вернулся к чтению. Несколько месяцев как он ждал этот новейший справочник по физиологии болезней, выписанный им из Германии, и вот теперь досадно не мог осмыслить и пары страниц.  «…Собирался же до его возвращения прочитать и передать ему, а теперь уж точно ничего не успею…» — Приехали что ль? Ох!.. — послышалось со двора, как взволнованно вскрикнула в отделении, должно быть, одна из горничных. — Точно, наши!.. По садовой дорожке кто-то стремительно пробежал, скрипя гравием, собака залаяла, не признавши гостя, и Виктор Александрович вздрогнул, когда входные двери дома заскрипели и хлопнули. Раздался шум в парадной и громкий, тяжелый и быстрый топот ног по дощатому паркету комнат. Ручка в его кабинет дернулась, и дверь распахнулась без стука. Молодой человек ворвался в комнату и замер в двух шагах от входа, глядя на сидящего за столом. Большие и карие глаза юноши заблестели, а губы его сперва дрогнули, и после расплылись в радостной счастливой улыбке. Голосом, запыхавшимся от бега, он воскликнул: — Виктор Александрович!..  — Только приехал, а уже столько шуму поднял, — тот поглядел на него поверх очков, — неужто и Петербург не привил тебе манеры, Родя?.. — Виктор Александрович… Несколько долгих мгновений они смотрели друг на друга, и наконец, доктор положил очки на стол, поднялся и подошел к нему. Приблизившись, он испытал то странное чувство, которое бывает, когда встречаешь после продолжительной разлуки кого-то, кого знал сперва совсем маленьким, после — подростком, и вот видишь теперь уже повзрослевшим. Прежде, он смотрел на мальчишку, как порой взрослые смотрят на детей, чуть наклонившись вперед; в год отъезда в Петербург — почти вровень, но всё же еще слегка сверху вниз. Но тогда уже было понятно, что парень этот вырастет высоким, и перегонит его. И вот теперь, спустя три года, приходилось уже приподнимать подбородок, чтобы заглянуть в глаза высокому плечистому юноше.  — Вырос… — сказал доктор.  После учебы в заведении, лицо молодого человека стало светлее, чем было, когда он жил здесь, за городом, и часто бывал на дворе, в лесу или в поле. Но каштановые вьющиеся пряди падали на лоб и щеки точно также, как и когда тот был еще ребенком, и улыбка, и взгляд его с тех пор совсем не изменились. За время разлуки, Виктор Александрович отвык от порывистых и страстных манер своего воспитанника, к тому же полагал, что повзрослев и окончив училище, тот пообтесался и стал сдержаннее. Поэтому он вздрогнул и смутился, как в первый раз, когда тот стремительно опустился перед ним на колени, и схватив его за руку, прижал ее к губам, а глаза его влажно и трепетно заблестели. — Так долго, так давно не видел вас… Едва дождался, как можно будет ехать… — Ох, полно! Довольно! — Виктор Александрович шагнул назад и отдернул руку, — Прекрати это, уже не маленький. — И что же?.. — Неприлично, Родион, оставь это, встань. Пока тот был ребенком, к тому же из крепостных, Виктор Александрович еще мог выносить подобные выходки, но сейчас уже хотел было отвернуться от него из-за неловкости. На его счастье, молодой человек все же послушно поднялся на ноги. На лице у него лучилась нежная улыбка.  — Расскажи лучше, как вы добрались? Григорий с тобой? — спросил доктор. — Быстро добрались, без происшествий. Вместе, конечно, он скоро будет, я просто к вам спешил, вот и… первый прибежал.  Виктор Александрович улыбнулся уголками губ, уступив этому напору юношеского восторга, и уловив его тонкую полуулыбку, Родион хотел было сказать еще что-то, когда за спиной у него послышались шаги, и другой молодой человек, также вошел в кабинет. Он был немного ниже ростом и в целом тоньше в телосложении, с прямыми темными волосами, угловатыми чертами лица, с несколько резким на них выражением. На нем была парадная институтская форма, в то время как Родион приехал уже в обычной своей одежде, рубахе и жилетке, так как днем было уже слишком для сюртука жарко.  — Родя, так и знал, что ты сцену устроишь, — сказал Григорий снисходительно усмехнувшись; по выражению лиц присутствующих, он догадался, что прервал некую эмоциональную его выходку, — Здравствуйте, дядя, Виктор Александрович.  — Здравствуй, Гриша, — доктор подошел к племяннику, и приветствуя, трижды поцеловал его в обе щеки, — Скоро вы, думал только после обеда будете. — Да уж скоро, этот вон, — Григорий мотнул головой, — в пять утра меня разбудил, едва светать начало. Я обругал его, да только он мне спать так и не дал, пришлось выдвигаться, ни свет, ни заря.  — Ну зато рано прибыли.  — И то верно. Я пойду, матушку разыщу.  — Ступай, — Виктор Александрович посмотрел на Родиона, — и ты тоже иди.  Тот замялся, очевидно не желая уходить, но после кивнул и улыбнувшись, отчего-то стыдливо, последовал за Григорием.  «С утра ждал их приезда, а тут вдруг почему-то смутился и был холоден… — с досадой подумал про себя доктор, — Всё же, давно не видались… Ладно уж, ещё будет время поговорить обо всем. И зачем я сказал ему «иди», будто чужому?..» Виктор Александрович отошел к окну и увидел, как юноша, быстрым шагом, почти бегом, как бегают обычно молодые люди в двадцать лет, вместо того, чтобы ходить спокойно, пересекает лужайку, устремляясь в глубину сада. Он, очевидно, спешил отыскать своего отца и обрадовать возвращением. Отца Родиного звали Фёдор Петрович, или просто Петровичем, служил он возницей у барина в имении, следил за лошадьми и экипажами. Три года назад сын его и Григорий уехали в Петербург, чтобы учиться, и Григорий поступил в университет и изучал военное дело, Родион же — медицину в фельдшерском училище. По истечении трех лет, Родина учеба была окончена, и теперь он вернулся в имение насовсем, а второй юноша, обучавшийся в более престижном заведении, приехал лишь на каникулы и должен был по осени возвратиться в университет, дабы отучиться еще два года.  Когда Родион почти уже скрылся из виду за развесистыми кустами сирени, из дома показалась черноволосая девочка лет шести, в платье нежного цвета сливочного масла, с белыми оборками, и негромко его окликнула по имени. Юноша обернулся, и они недолго смотрели друг на друга, и Виктор Александрович подумал о том, как все же причудливо сложилась судьба. Теперь этих двоих детей роднило, что оба они, по официальным справкам и документам, значились его детьми, в то время как не имели ни капли общей крови, ни друг с другом, ни с ним самим. После недолгого замешательства, девочка всё же подбежала, а молодой человек присел на корточки, чтобы обнять ее. До открытого окна долетали обрывки их разговора, и Виктор Александрович слышал, как юноша похвалил ее за то, что «Машенька выросла уже такой большой красавицей». Ей было всего три года, когда Родион и Григорий уехали в город учиться, и думалось, что она их и не вспомнит, но ребенок, которого с детства учили быть со всеми милой и приветливой, всё же вспомнила. Когда первое стеснение прошло, она стала хвастать, что теперь играет на пианино, а молодой человек, с преувеличенной и игривой галантностью ответил, что будет рад послушать ее сегодня вечером.  Виктор Александрович отошел от окна, вернулся к столу, заложил листком и захлопнул свой справочник, смиряясь, что в этот суматошный день уже не удастся к нему вернуться.  После, дом наполнился шумом и суетой, обедали, пили чай, слушали, как Машенька играет свои первые, неловкие этюды, и под вечер только всё успокоилось.  В кабинете, на письменном столе были разложены тетради и пособия, и Виктор Александрович, при свете ламп, разглядывал учебный аттестат. Родион сидел рядом, устроив голову на свои сложенные на столе руки, и сбоку наблюдал за доктором. Профиль того казался ему одновременно строгим, но и теплым в желтоватом свете лампы, и молодой человек был счастлив, что может снова видеть его вот так, вблизи, и словно купался в этом уютном чувстве покоя и удовлетворения.  Виктор Александрович перевернул страницу: — …А за языки тройка всё-таки.  — И то еле сдал, думал совсем завалю и не аттестуют. В итоге сжалились надо мной.  — Хорошо, не страшно.  Дети высоких сословий слышали французскую речь с младенчества, но Родион, вышедший из крепостных, стал учить его только будучи подростком и склонности к языкам не имел, поэтому сильно отставал от других студентов. С латынью, необходимой для обучения медицине, дела обстояли не намного лучше, но всё же успешнее, чем с этим злополучным “france”.  — Не важно, главное что практику по лечебному делу хорошо сдал, — продолжил Виктор Александрович, — практика в этом деле самое главное. Родя улыбнулся, думая о том, что все его трудности, через которые он прошел в эти долгие три года в Петербурге, не так уж были и страшны, в свете того, что теперь он наконец дома, и учитель доволен и хвалит его.  — Ну, я с самого начала по-больше других видел и имел преимущество. Но практики-то у меня пока что, можно сказать, никакой-то и нет… Я хоть все прошлое лет почти в госпитале прослужил, только к больным меня там особенно не подпускали.  — Поначалу ее ни у кого нет. Научишься.  — А вы… письма все, что я отправлял, читали? — спросил бывший студент. Доктор бросил на него быстрый взгляд поверх очков: — Все читал. — Просто, редко так отвечали… — Где же редко? Отвечал регулярно. Родя вздохнул. Он написал так много писем за последние три года, в коих теперь была изложена вся его студенческая жизнь, все события за это время, и отправлял их порой по несколько штук в неделю. Конечно, доктор не писал ему столь же часто, а когда писал, по обыкновению своему был краток, хвалил за успехи, давал назидания, отвечал на вопросы по науке. Про себя же и жизнь в поместье, рассказывал совсем мало, и то когда на были большие поводы. Студент от этого впадал в уныние, но упорства своего не ослаблял, и даже напротив, так что под конец учения, слал письма свои почти каждый день. Всякое из них, он неизменно завершал словами: «…очень скучаю и люблю вас. Ваш Родя», но доктор всего раз ответил ему в том же тоне, и то, в поздравлении на Рождество. Юноша грусти и обижался, но вот теперь он вернулся домой, и всё это было уже не так важно.  В приоткрытую дверь тихонько постучали, и Машенька, в том же нежно-желтом платье шагнула в кабинет. Позади стояла нянечка, что привела ее сказать спокойной ночи. Словно красивая фарфоровая куколка, она подошла к ним, чуть приподняла подол пышной юбочки и сказала с милой и детской официальностью:  — Я иду спать, пришла пожелать вам спокойной ночи. Спокойной ночи, папочка, — и чуть обняв мягонькой детской ручкой за шею Виктора Александровича, она поцеловала его в щеку.  От этой фразы, губы у Роди чуть дернулись. До с пор он всякий раз невольно думал о том, что творится на душе у его учителя, когда этот ребенок зовет его так. «Она ведь не знает, наверное, до сих пор… Точно не знает, маленькая еще, да и с чего бы ей знать…» — Спокойной ночи, Родя, — сказала и ему девочка, и молодой человек тоже получил ее маленький поцелуйчик.  — Спокойной ночи, Машенька. Она хотела было уже уйти, но встретившись взглядом со своей нянечкой, повернулась обратно и добавила: — Я люблю вас, папочка.  — И я тебя, Машенька, — Виктор Александрович улыбнулся ей тепло и впрямь совсем по-отечески, —Доброй ночи.  Голос доктора прозвучал ровно и ласково, и Родион не смог в нем уловить в нем ничего странного, но сам отчего-то покраснел, и пряча, отвернул лицо к двери, взглядом провожая детскую фигурку. «Мать, должно быть, так и продолжает учить ее к нему ластиться… Но так может оно и правильно…»  Но когда дверь за ней закрылось, смятение покинуло юношу, он снова развернулся на учителя и игривая выходка пришла ему на ум. Он поборолся с ней какое-то время, но не смог устоять, и снова уложив голову на руки, произнес, глядя на доктора:  — Я тоже люблю вас, папочка. Виктор Александрович нахмурил брови и посмотрел на него строго: — Кажется, я говорил тебе, что это неуместно, и ты обещал мне… — А Машеньку за такое не ругаете, — Родя понимал, что этот ответ его дерзкий, но знал, что на него доктор не рассердится за это. — Это другое, она ребёнок.  — Простите, Виктор Александрович…  — Ступай-ка ты тоже спать, раз собираешься ерунду болтать. — Даже не ответите…  Виктор Александрович молча сложил документы перед собой и отодвинул их в сторону, не глядя на юношу.  — А завтра… — хотел спросить его Родион. — Завтра я в больницу еду.  — И я с вами.  — Я рано выеду, ты не проснешься, после дороги.  — Проснусь!  — Смотри, я тебя дожидаться не стану. — Не станете, я еще прежде вас готов буду! Доктор глянул на него поверх очков и пожал плечами.  — У меня горло болит, — сказал Родя, который совсем не хотел уходить спать.  Дегтерев поднял одну бровь и посмотрел недоверчиво: — С каких пор? — Недавно заболело. Очень сильно.  Когда Родя был подростком, он часто врал, что у него что-то болит. Доктор быстро раскусил его, но не подавал виду и всякий раз, когда тот жаловался, осматривал как положено. Он догадался, что ребенок таким образом выпрашивает у него внимания, и давал то, чего ему хотелось.  Виктор Александрович вздохнул. Похоже, даже повзрослев, этот мальчишка не собирался менять своего ребяческого поведения. Он приложил ладонь юноше ко лбу. Тот на ощупь был теплый и совершенно здоровый. Тогда он пальцами внимательно ощупал ему шею в районе миндалин.  — Всё в порядке с твоим горлом.  — Неправда! Болит страшно. Хотя бы пульс проверьте.  Доктор уложил на стол перед собой его руку и приложил пальцы к запястью. Роде ужасно нравилось, каким сосредоточенным и серьёзным выглядел этот человек, когда вот так молча подсчитывал удары его сердца. Он с удовольствием наблюдал, как тот смотрит прямо перед собой, почти не моргая, и губы его едва заметно двигаются, когда он считает про себя. Пульс юноши, хоть и был сейчас немного быстрым, но не выходил за пределы нормы.  — Пульс как пульс, — сказал Виктор Александрович через минуту. — Эх… странно. — Завтра тогда со мной не поедешь, раз заболел. — Почему?.. Поеду! — Зачем ты мне там больной?  — К утру уже вылечусь. Я ведь тоже теперь, можно сказать, что доктор. — Тогда точно сейчас иди спать. Завтра посмотрим, какой из тебя доктор.  И Родя ушел в свою старую маленькую комнатку под крышей, которая совсем не изменилась с тех пор, как он жил в ней, будучи подростком. Он даже не разобрал вещей, а только скинул одежду и повалился на кровать. Этой ночью он долго не мог уснуть, хоть и был уставшим после дороги и волнительных встреч. От радости и предвкушения завтрашнего дня, сердце у него в груди билось так быстро, будто он и вправду был не здоров.