Три жертвы доктора Дегтерева

Утром Родя проснулся оттого, что кто-то похлопал его по щеке. Вопреки обещанию, он конечно же проспал, а Виктор Александрович, хотя грозился уехать без него, всё-таки пришел будить.  — А?.. Что? — молодой человек рассеяно заморгать сонными глазами, — Ой! Я сию минуту!.. — и с этими словами он вскочил с кровати и кинулся натягивать одежду.  — Умыться не забудь, — бросил ему доктор, выходя из комнаты.  — Вы завтракали? — крикнул вслед юноша.  — Ехать пора.  Скача через две ступеньки и на ходу застегивая рубаху, Родя спускался по лестнице. Хоть его и торопили, прежде нужно было заглянуть на кухню, прихватить что-то в дорогу. Раньше, до отъезда, это всегда было его заботой о которой и теперь он не забыл. Матушка Родиона, ныне покойная, была из того рода слуг, что убеждены, будто без их участия, господа их не смогут сами и шагу ступить, и по итогу так их избалуют, что те и вправду, делаются в быту беспомощны, словно малые дети. Сам не осознавая того, юноша перенял у матери эту манеру, и в прошлом, когда был подростком, так пекся о своем барине, что тот действительно стал рассеянным и беспечным во всем, что не касалось медицины. Прежде, доктор Дегтерев не имел личных слуг, что ходили бы за ним по пятам, предугадывая всякую потребность, но в конечном счете и он привык во всем полагаться на мальчишку, который при всякой возможности не спускал с него взгляд и следовал по пятам.  Первое время в Петербурге Родя места себе не находил: «Как там Виктор Александрович теперь без меня?» и всякое свое письмо начинал чередой вопросов о том, не случилось ли чего, но всякий раз в ответ получал лишь сдержанное «у нас всё хорошо». В первую зиму в городе, когда повалил снегопад, он до самого утра не смог уснуть, так как всё думал, что быть может, и там, у них в деревне, всё замело, и доктор, конечно с утра забудет надеть теплую шубу, и выедет из дому в осеннем пальто, и непременно простудится, заболеет и сляжет. А если и не простынет, то в дороге руки у него окоченеют и после не будут слушаться, и как на зло, в больнице он возьмется проводить вскрытие, и порежет палец, и заразится тифом или ещё чем, того хуже…  Но вот, спустя три года он вернулся, и Виктор Александрович был жив и здоров, а Родя не был теперь слугой, но старых привычек не изменил.  На кухне людей не было, потому как едва только начало светать и слуги ещё все спали, так что он взял несколько кусков пирога, с мясом и сладкого, и набрал бутыль воды в дорогу. В его отсутствии порядок сменился, и пришлось порыскать на полках, прежде чем найти пустую жестянку и отсыпать в неё кофий. В больнице кофе не очень-то любили и часто его там не бывало, но доктор много пил его и всегда делался веселее после крепко сваренной чашки, поэтому Родя всегда привозил его с собой туда из дому.  Когда молодой человек выскочил во двор и подбежал к воротам, Виктор Александрович уже сидел в открытой летней повозке, а Петрович — извозчик и отец Родин, проверял у лошадей упряжь и покуривал трубку.  — Я уж думал без тебя ехать, — бросил ему доктор.  — Простите! Можно трогаться!  На мгновение юноша замешкался, не зная, куда ему сесть: в повозку, рядом с Дегтеревым, или на козлы, с отцом. В итоге, он решил, что на козлы сесть ему будет вернее. — Так может я сам буду править? — сказал он отцу, — Я ж всегда возил. — Сиди уж, — буркнул Петрович, берясь за поводья и зажав трубку в зубах, — Ты ж теперь ученый господин, куда тебе телегу возить.  Родя улыбнулся в ответ слегка виновато. Он не знал от чего, но ему было немного неловко перед отцом, за то что он и правда теперь «ученый господин» и от этого как будто собственный отец ему не ровня. В семнадцать лет мальчик получил от хозяина вольную и был отправлен в город, учиться фельдшерскому делу, и вернулся теперь образованным, и даже одет и подстрижен был по-светски и по-городскому. Глядя на него сейчас, никто бы уже не угадал в красивом юноше дворового мальчишку и сына извозчика. И ясно было, что больше он не будет помогать отцу в конюшне, чинить экипажи и возить телегу, и что самого его нужно теперь возить, вместе с барином. «А впредь всё равно сам буду править повозкой, на что отцу катать нас и тратить целый день?»  Лошади тронулись, повозка покатилась по узкой грунтовой дороге. Путь до больницы был неблизкий, часа два, если нет бездорожья или не завалило снегом. По одну сторону тянулся лесок, что сейчас, на рассвете, лучился нежной изумрудной зеленью, по другую шли поля и пашни.  Больница, куда они направлялись, была одна на несколько больших деревень и лечились в ней почти одни только крестьяне, так как к богатым господам доктора ездили на дом, либо же они сами приезжали к Дегтереву, который принимал и у себя дома. С тяжелыми болезнями ездили в город. Лечебницу эту построили для деревенских ещё в бытность родителей Виктора Александровича, и когда он из Москвы переехал сюда, в имение, загород, то стал заниматься ей и сам в ней принимал.  Пока повозка тряслась по ухабам, Родион смотрел по сторонам, на эту рощицу и поле, что казались сейчас почти родными, и вспоминал, как они ехали здесь когда-то впервые. Тогда, после столицы, это имение казалось такой невозможной глушью, телеги и повозки вязли в грязи, тащились еле-еле. Тогда тоже была весна, но какая-то ещё холодная, дождливая, и настроение у всех было унылое. Он, весь укутанный, всё равно дрожал от противной сырости, и также, как и сейчас, сидел рядом с отцом, а тот пыхтел своей трубкой и смотрел вперед мрачным и потухшим взглядом. Родя же глядел на жидкую дорожную грязь, из которой лошади едва вынимали ноги, и всё думал: «Что теперь будет?..» — Так и чего, выучили тебя, в Петербурге-то? — спросил Петрович у сына, прервав его воспоминания, — Вчера забежал на минутку, не рассказал толком.  — Ну… аттестат дали, стало быть, что выучили, — ответил Родя, — И не знаю, о чем рассказать-то.  — Сможешь теперь мне и зуб вырвать, ежели чего?  — Ну, зуб точно смогу... А что, у тебя зубы болят? — Да пока не болят.  Разговор не клеился, и Родя обернулся назад, посмотреть на доктора. Он думал спросить, не голоден ли он, так как они выехали до завтрака, но увидел, что тот задремал, прислонившись к борту повозки. И юноша снова стал глядеть на свежий весенний лес, и как солнце медленно поднимается над горизонтом.  Рощица поредела, и по обе стороны дороги стали появляться деревенские избы. Наконец, доехали и до больницы. То было деревянное двухэтажное здание, довольно большое, старое, но чисто выкрашенное и опрятное. Виктор Александрович обычно приезжал раза три в неделю. Помимо него, здесь служил ещё один приезжий городской доктор, две сестры милосердия,  акушерка, да пару-тройку ещё простых рабочих.  — Приехали, Виктор Александрович! — молодой человек спрыгнул с повозки на землю.  В больнице уже знали, что со дня на день Родион приедет и уже ждали его. Стоило остановиться повозке, из жилого домика при больнице выглянула женщина.  — Приехали! Батюшки, Родька! — медсестра в белом переднике всплеснула руками и поспешила на встречу, — Не узнать, как вырос! Анна Степановна была женщина лет сорока, полноватая, уже вся седая, но бойкая и суетливая и в своем деле опытная.  — А ну наклонись-ка, уже не достану! — она прижала руки ему к щекам, и когда тот наклонился, расцеловала, — Ух, ну красавец! Виктор Александрович, скажите, ну красавец же! Сколько уж?.. Три года как тебя не видала! Вера, чего там стоишь? — махнула она рукой девушке, что выглядывала из-за раскрытой двери, — Иди сюда, знакомьтесь!  То была новая сиделка, тоже приезжая, которой раньше здесь не было, и Родя видел ее впервые. Очень худенькая, с русыми волосами, убранными под сестринский чепчик, бледным, но миловидным лицом, она явно немного стеснялась, но все же склонила голову, даже протянула руку, и сказала: — Здравствуйте. Вера Ивановна, очень приятно. — Родион Викторович, — заулыбался молодой человек, — Мне тоже.  — Ну, что стоять? — засуетилась Анна, — Проходите внутрь, проходите! Как раз самовар поставили.  В сенях встретился им и доктор, усатый и полный, он вышел из приемной, вытирая руки о испачканный чем-то халат, и его округлое лицо в миг сделалось чрезвычайно довольным. Он всегда рад был видеть в больнице Дегтерева, так как его появление означало, что самому ему можно теперь отправится спать и отдыхать.  В лечебнице был у них раньше и фельдшер, но не выдержал деревенской тоски и сбежал от них в город. И вот на его место теперь, прямиком с ученической скамьи, привезли Родиона.  Пал Палыч, больничный доктор, тут же принялся похлопывать его по плечам:  — Вернулся, отучился никак! И что, теперь впрямь будешь с нами тут народ лечить? Вот же как, получается, — тут он повернулся на Дегтерева, — А я честно сказать, не верил, что из него толк выйдет, а? Всё думал, что Виктор Александрович, уважаемый, взялись возиться, тратить средства?  — Почему не верили? — спросил тот.  — Не знаю, мальчишка то он был толковый, но чтоб прям учиться… врачебное дело… Ну да и хорошо, все нам тут легче будет, с новым работником. Ну добре, добре, проходите!  Пал Палыч напился с ними чаю и ушел к себе отдыхать. Виктор Александрович отправился в приемную, так как там его уже ждали люди.  — Так, а мне вас, Роденька, нужно в нашу книгу вписать, новым фельдшером, — сказала Анна Степановна, открывая большую тетрадь для архивных записей, — Для отчету, сами понимаете. С собой у вас документы?  — С собой, — он протянул ей бумагу.  — Так-с, — женщина уже окунула перо в чернильницу, но остановилась, — Так-с ошибка что ли?..  — Ошибка?  Она взяла в руку документ и поднесла к лицу, будто так могла рассмотреть его лучше.  — Ну, фамилия… Вы ж, я помню, были Герасимов, а тут написано Дегтерев, Виктора Александровича фамилия… — Тут нету ошибки, фамилию я сменил.  Медсестра посмотрела на него растерянным взглядом.  — Как это?.. почему сменили? — Ну, что вы так удивляетесь? — улыбнулся Родя, — Не знаете, когда фамилию меняют?  Лицо женщины сделалось ещё более недоуменным, и она уставилась на молодого человека в полном замешательстве:  — Ну… так…  — Что?  Наконец, минутная ее недогадливость прошла, она снова глянула в бумагу, заметила отчество, охнула, прижала одну руку ко рту, а другую к груди и прошептала:  — Так что ж это, теперь… А ваш батюшка, разве ж?.. — Батюшка жив здоров. Виктор Александрович меня усыновили, чтобы я в Петербурге мог отучиться. Там, с моим происхождением, было бы мне сложно, сами понимаете.  — Ох, быть не может… — Ну, а вы что подумали?  — Да я и не знала, что думать! — женщина всплеснула руками, — Но так что ж это теперь получается…  — Да вот так и получается. Он и сам не знал, что на это сказать. То, что сделал для него барин, было милостью, почти невероятной, в которую и сам он, до конца не знал как верить и как ее понимать. — Ох… — Анна принялась качать головой, будто отрицая или не веря в услышанное, — Вот, бывает же… Повезло вам, Роденька, ох и повезло, я и не знала, что так бывает… Любит же вас Виктор Александрович, добрый человек! Ну, видать, есть за что.  Юноша на это только смущенно улыбнулся.  Перед приемной, тем временем, уже начала собираться публика. Кашляли, кто-то негромко причитал и перешептывался, на руках у бабы заплакал младенец. Родион поспешил в кабинет, помогать доктору с пациентами. Сложных случаев с утра не поступало, не считая ребёнка со скарлатиной, которого с матерью отправили ложиться в палату. После обеда все разбрелись и новых больных не прибыло. Юный фельдшер на маленькой горелке сварил для доктора кофий и пошел смотреть, как в больнице нынче идут дела.  Дела шли не то чтобы плохо, а всё-таки, на его взгляд, хуже, чем были до его отъезда. Кладовую опять завалили хламом, на лестнице расставили ведра, и он едва не споткнулся об них, когда проходил. В другой подсобке громоздилась куча нестираных простыней, тут и там валялись какие-то склянки, воздух стоял спертый. В родильне было не убрано, а акушерка в палате играла с больными в карты. С тех пор, как Дегтерев переехал в имение и занялся сельской больницей, многое здесь изменилось к лучшему. Старое здание отремонтировали и выкрасили, из города привезли инструменты, коих тут прежде почти не было, поставили новые койки для больных, купили бельё и халаты. Докторский домик расширили на один флигель, чтоб было где жить, и можно было нанять ещё работников. Из города стали возить лекарства, и их арсенал стал теперь едва ли не хуже, чем в приличной уездной больнице.  Но всё же, Виктор Александрович был человеком науки, и к управлению не имел навыка. Командовать и раздавать указания было не в его характера, решать бытовые вопросы он толком не умел, а если б и решил попытаться, то со всеми его пациентами, на то не оставалось должного времени. В итоге, он следил только за препаратами и инструментами, чтобы все было в порядке и вовремя привозилось, и чтоб пациенты в этом не имели нужды. Остальное в больнице работало кое-как.  Подростком, Родиона сперва бранили за то, что он «везде лез, куда не просят». Но он, избалованный добрым барином, на чужую ругань обращал мало внимания и нисколько ей не смущался.  — Дайте мне ключ он кладовки. На втором этаже которая, — в один день заявил мальчишка Анне Степановне.  — Чего-о? — вскинула брови женщина и уперла руку в бок, — Какой тебе ключ? На кой?  — Да на той, что у вас оттуда воняет, ходить противно. Что у вас там лежит?  — Ишь ты, деловой! Без тебя разберемся.  Позже, она даже нажаловалась доктору, что его служка везде сует нос и путается под ногами, но тот только отмахнулся:  — Просит — дай ему ключ.  Анна фыркнула недовольно, закатила глаза, но ключ всё же выдала. Родион пошел отпирать кладовку. Там оказались навалены старые трухлявые матрасы, какие-то изношенные рваные тряпки, ни на что не годные доски и пол мешка гнилой картошки, которую неизвестно для чего и когда сюда положили.  — Зачем это тут хранится?  — Так сложили, чтоб не валялось где ни поподя, — ответила Анна, которая отправилась следом, посмотреть, что тот собрался делать. — Так надо выкинуть. А лучше сжечь.  — Это я что ли должна мусор таскать? У меня с больными своих дел по горло. — Так мужиков попросите.  — Ну, надо сказать…  — Доктора ходят и зловонием дышат. Вон смотрите, там уже и мышей полно. Я сам выгребу и сожгу.  К вечеру он успел вытащить хлам и спалить поодаль, на пустыре. Кладовую он начисто вымел и отмыл от следов гнилой картошки.  — А куда вёдра мои из коридора делись? — на другой день прокричала с лестницы медсестра. — Я их в кладовку сложил, они в коридоре пройти мешали, — ответил Родя, —Потом тоже туда убирайте, а то ни пройдешь, ни проедешь.  — Глянь, раскомандовался! Поговори мне тут, — Анна Степановна хлестнула по нему мокрой тряпкой, но после, действительно, стала ведра убирать.  Но теперь уже молодой человек мог хозяйничать на полных правах. Он отобрал карты, отправил акушерку убираться, пациентам велел расходиться по своим койкам, что бы они не перезаражали друг друга, а сам направился в докторский домик. На первом этаже там была кухня, где готовила обычно Дарья Никитишна, жена второго доктора. Дарья недолюбливала Родиона, так как он прежде часто приходил и докучал ей, дескать, еда у неё выходит плохая и пресная. Тогда она все ругалась и прогоняла его, но теперь прогнать его уже нельзя было, и женщина только скривила кислую мину, когда он явился, и поздоровалась холодно.  — А вы всё свои постные щи варите, Дарья Никитишна? От ваших щей и здоровые заболеют, не то что больные.  — Ну-с, как умеем! — проворчала та.  — Дегтереву такое больше не носите. Не хватало ему ещё вашу похлебку есть. Я на него сам буду готовить или из дому возить. — Как пожелаете. Баба с возу, как говорится. Солнце уже клонилось к горизонту, когда доктор с фельдшером сели в повозку, и лошади по грунтовой дороге потрусили обратно в имение.  — Виктор Александрович, — с широкой и счастливой улыбкой, Родя обернулся назад, и закатные лучи красиво заиграли в его каштановых волосах, отчего те засветились, как будто медные, — А всё-таки, без меня вам тут, наверное, было скучно?