Глава 9. Хитрый цыплёнок
12 июля 2026 г., 07:47
Когда Феликс покинул комнату Хёнджина, то почти бежал по коридору. Спешить было некуда, но он боялся, что если замедлится, то попросту развернётся обратно.
Добравшись до квартиры, которую делил с Сынмином, он захлопнул за собой дверь. Замок щёлкнул, отрезая его от внешнего мира, Хёнджина и всего случившегося, — и Феликс наконец выдохнул так, будто не дышал последние полчаса. Прислонился спиной к двери и закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Пот на спине уже остыл, но внутри он по-прежнему горел.
Феликс запрокинул голову к потолку. Белый, ничем не примечательный. Ответов на нём не было, подсказок — тоже. Только тишина и тусклый свет встроенных ламп.
— Господи, — вымученно прошептал он в пустоту. — Что я творю?
И это даже мягко выражаясь. Он пришёл к Хёнджину под фальшивым предлогом, и вместо того, чтобы сказать честно, ради чего явился, — или промолчать, выпить чаю и уйти, — позволил себе сорваться. Руки и рот сделали то, о чём он подспудно мечтал последние две недели.
Потому что он отправился в квартиру Хёнджина и Чанбина совсем не ради разговора о новом контракте. Это был всего лишь хороший повод зайти — достаточно правдоподобный, чтобы не вызвать подозрений.
Такие предлоги он искал миллион раз за эти две недели. Четырнадцать дней с того момента, когда он покинул номер в Нью-Йорке — точнее, выполз оттуда на дрожащих ногах, с пустой головой и мурашками, которые разбегались по телу при воспоминании о прикосновениях Хёнджина.
Тогда он поклялся себе, что просто удовлетворял любопытство, и одного (ладно, пяти) раз хватит, чтобы насытиться, успокоиться и вернуться к нормальной жизни.
Как же он ошибался.
Потому что, сколько бы он ни обманывал себя в том гостиничном номере насчёт собственных чувств — а делал он это мастерски, с профессиональной лёгкостью человека, который привык улыбаться на камеру, что бы ни испытывал при этом внутри, — одного раза оказалось мало. Совершенно и абсолютно точно недостаточно.
Он думал о Хёнджине постоянно. В душе, когда вода стекала по лицу, а руки машинально опускались ниже. На репетициях, где громкая музыка заглушала мысли, но они всё равно прорывались сквозь басы. По ночам, когда лежал с открытыми глазами, уставившись в потолок, прокручивая в голове ту ночь. Движения, стоны, каждое «тебе так нравится, Ликс-а?».
Было бы легче, окажись Хёнджин, и правда, плох в постели.
Феликс горько усмехнулся. Будь так, может, он бы не думал об этом 24/7. Смог бы сказать себе: «Попробовали разок и хватит, ничего особенного». И не лежал бы сейчас в кровати, прижимая подушку к лицу, отчаянно цепляясь за фантомный запах, который память упрямо воспроизводила снова и снова.
Но Хёнджин не был плох.
Хёнджин был невероятен.
Он знал буквально всё, что нравилось Феликсу. Целовал чувствительные точки на теле: за ухом — и у Феликса темнело в глазах; на шее — и колени подкашивались; на внутренней стороне бедра — и хотелось кричать. Прослеживал подушечками ложбинки — между ключицами, на пояснице, где позвоночник образовывал маленькие ямочки, идеально подходящие под большие пальцы. Угадывал ритм, от которого Феликс терял голову.
Он знал всё.
И Феликс не понимал, как такое возможно. Как можно знать чужое тело настолько хорошо, ни разу не прикоснувшись к нему до той ночи?
И как Феликсу должно было хватить одного раза? Как он мог не хотеть ещё и ещё?
Ответа Феликс не находил. Осознавал очевидное: желание беспрестанно съедало его — до дрожи в пальцах и пустоты под рёбрами, не отпускавшими ни на секунду.
Но он уже был первым, кто предложил попробовать. Инициировал и второй раз — пришёл, заговорил, скользнул рукой под одеяло, разделся, буквально напрыгнул сверху.
Сделал первый шаг. И второй. И третий. А Хёнджин просто… соглашался.
Выглядя при этом совершенно невозмутимым.
Феликс прикрыл глаза, и в памяти всплыло лицо Хёнджина после того, как всё закончилось. Когда тот лежал на смятых простынях, вздрагивающий, удовлетворённый, но с таким выражением на лице… каким именно? Феликс не мог подобрать точного слова. Не возбуждённым. Не испуганным. Даже не счастливым. Спокойным. Будто ему одного раза действительно хватило, и больше ничего не хотелось. Будто для него это было ровно тем, о чём они договаривались, — дружеская помощь, приятное времяпрепровождение, не более.
А Феликсу хотелось ещё. И гораздо больше, чем прежде — до того, как он распробовал, что значит заниматься сексом с Хёнджином. Теперь он желал его сильнее, чем кого-либо в своей жизни раньше.
Это, разумеется, пугало. А что если Феликс попросит снова — скажет «мне нужно больше, давай сделаем это ещё раз, желательно много, много раз», — не будет ли это выглядеть жалко? Не покажется ли, что он нарушает обещание?
Хочет слишком жадно, чувствует слишком сильно, требует слишком много?
Он вспомнил рассказы Хёнджина о бывших — как его называли слишком ревнивым и эмоциональным собственником. Феликс злился тогда на этих людей, думая, «какие идиоты, как можно отталкивать человека за то, что он любит?».
А теперь боялся, что его собственные зашкаливающие чувства отпугнут Хёнджина. Что выражение лица изменится со спокойного на испуганное и отстранённое «я не могу дать тебе то, чего ты хочешь».
Хёнджина волновало только одно: не разрушит ли секс их дружбу. И Феликс поклялся, глядя ему в глаза, что не разрушит.
Пообещал, что они останутся друзьями и ничего не изменится.
А теперь единственное, чего хотел, — нарушить собственное обещание.
Не нарочно — но теперь дружбы перестало хватать. Он хотел стать для Хёнджина не просто удобным вариантом, на который тот согласился из вежливости, — а тем единственным, которого хотят рядом по-настоящему.
Он сам тянулся к Хёнджину, как к свету и теплу, безоговорочно доверяя ему как никому другому.
Но сказать это прямо Феликс боялся. Ведь тогда он нарушил бы клятву, ненароком став тем, кто разрушил их дружбу. А этого он не простил бы себе никогда.
Поэтому он решил продолжить притворяться, что ему ничего не нужно, и это всего лишь секс, а Хёнджин — просто друг. Делал вид, что их отношения остаются такими же, как раньше. И он не просыпается по ночам от воспоминаний о том, как Хёнджин сжимал его шею и шептал на ухо, как пожирал глазами.
Притворяться было легко — он это прекрасно умел. Научился за восемь лет улыбаться и вежливо молчать, даже если хотелось рвать и метать. И, конечно, в совершенстве освоил умение вовремя отводить взгляд от Хёнджина.
Он продолжал болтать с Хёнджином, есть вместе, смотреть аниме, сидя на диване на безопасном расстоянии — не слишком близко, чтобы не коснуться невзначай, и не слишком далеко, чтобы не выглядеть подозрительно. Обсуждал новые контракты, сплетничал о знакомых, спорил, какая песня лучше.
И ничего больше.
Хотя, если честно, Феликс старался теперь проводить с ним чуть больше времени. Находил поводы — обсудить новый клип, предложить фильм для совместного просмотра. Он не напрашивался и не навязывался, но ненароком оказывался рядом чуть чаще, чем раньше, и задерживался чуть дольше, чем требовалось. Становился чуть ближе, чем позволяла обычная дружба.
Потому что надеялся — может, Хёнджин сам сделает шаг навстречу. Вдруг он тоже скучает. И его спокойствие — такая же маска, как улыбка Феликса. Возможно, он тоже не спит по ночам из-за съедающих желаний и воспоминаний, но боится.
Если всё так, Феликс не окажется тем, кто нарушил клятву. Он просто откликнется и протянет руку в ответ, согласится на всё, что предложит Хёнджин. И никто не будет виноват, а их дружба останется в целости и сохранности. И оба получат желаемое.
А сегодня у него появился отличный повод провести время вместе.
Новый контракт — хорошая новость, достаточно важная, чтобы поделиться и не выглядеть надуманным предлогом для встречи. Идеальное прикрытие. Феликс весь день репетировал в голове, как зайдёт и расскажет, как Хёнджин улыбнётся в ответ, обрадуется за него, может, даже обнимет. По-дружески, разумеется, без задней мысли.
Конечно, известие могло подождать и до завтра, он мог рассказать о нём всем и на репетиции.
Но Джинни являлся его лучшим другом. Он должен узнать первым, разве нет? Это было их традицией — делиться важными новостями сначала друг с другом, а потом уже с остальным. Феликс трепетно соблюдал этот их маленький ритуал все восемь лет.
Так что он пошёл. Дорога до квартиры Хёнджина и Чанбина занимала меньше десяти минут, но Феликс передумывал сотню раз. Может, не стоит идти, и лучше встретиться завтра? Может, он занят или вообще не один?
Раньше таких сомнений у него не возникало. Раньше он не волновался, не надумывал себе лишнего. А теперь мысли так и лезли в голову.
И всё же ноги несли его вперёд быстрее, чем придумывались отговорки.
Сонный взлохмаченный Чанбин впустил его в квартиру. Еле держа веки открытыми, он пробормотал что-то вроде «привет» или «спокойной ночи» — и ушёл к себе, явно не намереваясь продолжать разговор. Феликс кивнул ему вслед, автоматически пожелал спокойной ночи, и повернул к двери Хёнджина.
В комнату Джинни он никогда не стучал. Тоже их традиция, свидетельствующая о дружеском доверии. «Можешь заходить всегда, Ёнбок-а, даже если я сплю».
Поэтому Феликс просто зашёл.
По обыкновению распахнул дверь так резко, что ручка ударилась о стену.
— Хёнджин-а!
Комната утопала в полумраке — горела только лампа на тумбочке, заливая стены тёплым янтарным светом. И в этой полутьме Феликс увидел голову Хёнджина, запрокинутую на подушку, обнажённую линию шеи, напряжённые сухожилия, кадык, дёрнувшийся при сглатывании. Феликс жадно обвёл глазами закушенную нижнюю губу, прикрытые глаза с дрожащими веками и неровно вздымающуюся грудь.
Прошла буквально секунда, прежде чем Хёнджин встрепенулся. Глаза испуганно распахнулись, тело дёрнулось, как от удара током. Он неловко отполз в изголовье, его руки рванули одеяло на себя, подтянув выше к подбородку, скрывая происходящее под ним.
Но Феликс уже увидел.
Он не был дураком или святошей — и сразу понял, чем занимался Хёнджин: по его раскрасневшемуся лицу и рваному дыханию. Атмосферу в комнате трудно было прочесть неверно: воздух будто пропитался запахом вожделения. Феликс вдохнул этот почти осязаемый аромат, и внутри вспыхнул голодный огонь — пополз от груди вниз к животу, и ещё ниже в пах, заставляя сердце суматошно забиться, а мысли спутаться.
Феликс быстро окинул взглядом комнату — стараясь не выдать своего ликования. Ни телефона, ни ноутбука — никаких девайсов, на которых можно смотреть порно или листать фото. Только Хёнджин и его одеяло, натянутое до подбородка, скрывающее смущённое лицо, пойманное с поличным.
Хёнджин о чём-то фантазировал.
И тогда Феликс решил рискнуть.
Он осознавал, приближаясь к кровати, задавая вопросы, улыбаясь хитрой улыбкой, что его действия могут оказаться безумными и даже опасными для их отношений.
Но всё же он допустил — нет, поставил на кон — что Хёнджин доставлял себе удовольствие, думая о нём.
С вероятностью пятьдесят на пятьдесят: либо да, либо нет. Если Хёнджин назовёт его, Феликса, имя — тогда всё, что случилось в Нью-Йоркском отеле, повторится и умножится, став их секретом. Если назовёт чужое имя, тогда Феликс разлетится на осколки, но сделает вид, что ему всё равно.
Феликс поставил всё на «да».
И — слава богам, всем сразу — не ошибся.
Он слушал, как Хёнджин признавался — запинаясь и заикаясь, краснея до корней волос. Рассказывал, что представлял его рот, губы, язык. Каялся, что сжимал собственный член в кулаке и думал о том, как Феликс берёт его глубоко в горло, задыхаясь до слёз и потери пульса.
С каждым словом что-то огромное и тёплое разгоралось всё ярче внутри Феликса.
Он был на седьмом небе от счастья. Феликс и не помнил, когда последний раз чувствовал себя так легко и свободно, настолько правильно. Будто эти две недели мучений, сомнений, ночных фантазий и утренней тоски не прошли впустую. Он позволил себе понадеяться, что не один застрял в этом безумии. И его спокойный невозмутимый Хёнджин тоже лежал ночами без сна, фантазируя.
Феликс не мог сдержать улыбку — не свою коронную солнечную, а голодную, вырывавшуюся наружу от предвкушения того, что сейчас произойдёт.
Когда всё случилось и состоялся очередной головокружительный раунд лучшего секса в его жизни, после которого в голове не осталось ни единой связной мысли, кроме «господи, это было невероятно», — Феликс решил пойти ва-банк ещё раз.
Точнее, не совсем уж «пойти ва-банк». Он не решился предложить Хёнджину напрямую «Давай встречаться». Всего лишь стратегически направил разговор в нужное русло.
Хёнджин сам задал вопрос о продолжении, о том, повторится ли это снова и не против ли Феликс. Феликс, конечно, не был против. Более того — был двумя руками за.
Но предложить отношения? Назвать вещи своими именами? Феликс несколько опасался.
Довольно глупо — он понимал это. Восемь лет дружбы, тысяча общих воспоминаний и десятки ночных разговоров, в которых они делились самым сокровенным — кто был ближе них двоих?
И всё же он боялся отказа. Вдруг его «Давай попробуем?» разобьётся о недоумённое «Зачем? Нам и так хорошо».
Поэтому он выбрал другой путь: обходной и более безопасный.
Друзья с привилегиями.
Звучало довольно необременительно. Никаких обещаний, ноль обязательств и без риска рыдать в подушку, если что-то пойдёт не так. Просто два друга, которые не против делить постель. Без драм и признаний в любви.
Феликс был уверен, что Хёнджину понравилось заниматься с ним сексом. Возможно, даже больше, чем просто «понравилось» — Хёнджин рьяно отзывался, просил ещё, смотрел на Феликса так жадно, что слабели колени. Так что, да, ему явно понравилось так же сильно, как и самому Феликсу. Возможно, и сильнее — но в этом Феликс не был уверен, поскольку не представлял, как можно хотеть кого-то отчаяннее, чем он хотел Хёнджина.
Поэтому шанс, что Хёнджин откажется от секса с ним, оценивал как минимальный.
Феликс предполагал, что Хёнджин с большей вероятностью согласится на «друзей с привилегиями», чем на «давай встречаться».
«Давай встречаться» — шаг в неизвестность, признание перемен и риск потерять то, что у них уже есть. А «друзья с привилегиями» — это просто… дополнение к тому, что уже работает, ничего не ломая и не меняя. Просто они будут получать ещё больше удовольствия друг от друга.
А Феликс очень сильно хотел продолжить делать это.
Когда Хёнджин сам предложил эту возможность — он ухватился за неё обеими руками. Произнёс «Конечно, если ты не против» с выражением, будто ему всё равно, и он просто вежливый друг, готовый помочь.
А внутри всё пело и плясало от радости.
В конце концов, чем это отличалось от отношений?
Феликс прокручивал этот вопрос снова и снова. Они уже проводили почти всё свободное время вместе, делились сокровенным, заботились друг о друге, скучали, радовались при встрече. Разница была только в пугающем слове «отношения», как будто весившем целую тонну.
Без этого ярлыка можно было делать всё то же самое, но без давления и ожиданий, без страха, что кто-то из них совершит неверный шаг.
Феликс просто не хотел спугнуть Хёнджина. Не хотел увидеть, как друг напрягается, отстраняется и прячется за привычной улыбкой, говоря: «Давай не будем усложнять».
Поэтому решил не усложнять первым.
Тактика заключалась в том, чтобы позволить Хёнджину думать, что это просто секс. Пусть привыкнет к их общему секрету. И их встречи, прикосновения, близость станут обыденностью. Пусть осознает, что нуждается в этом всём так же остро, как в дыхании.
А когда оба увязнут слишком глубоко и отступать будет некуда, когда чужая рука на талии Феликса будет вызывать не раздражение, а глухую, звериную ярость, — тогда…
Тогда Феликс прикинется, что он не при чём, и оно само.
План был прост и надёжен, как швейцарские часы.
Феликс самодовольно улыбнулся своим мыслям. Ему нравилось чувство контроля над ситуацией. Он уже представлял, как всё сложится само собой — без лишних слов, без ярлыка «отношения» — который мог отпугнуть Хёнджина, даже если тот на самом деле нуждался в них.
***
На следующий день у них проходила репетиция танца. Всё шло согласно расписанию — разминка, отработка связок, фидбэк от хореографа, повторение сложных моментов. Между ним и Хёнджином не ощущалось неловкости. Они не перекидывались смущёнными взглядами, не задевали друг друга случайными прикосновениями. Всё проходило как обычно: привычно и гладко. Хёнджин мягко улыбался, шутил, профессионально поправлял его движения, когда Феликс ошибался. Вёл себя как друг и коллега, а не как человек, в чью ладонь он стонал накануне и на чьём члене извивался. Феликс был уверен, что у него всё под контролем. До того момента, как Хёнджин по своему обыкновению начал обливаться потом. Ничего неожиданного — Феликс видел это сотни раз за годы тренировок. Хёнджин всегда потел быстро и обильно — капли бежали по вискам, по шее, по ключицам, исчезая под воротом худи. Обычно Феликс не обращал на это внимания. Но сейчас он уловил тот самый божественный запах — чуть древесный, чуть сладковатый. Будоражащий запах разгорячённого Хёнджина. Всегда сводивший Феликса с ума, а теперь — и тем более. Он на секунду замер, когда вдохнул глубже, чем следовало, — и понял, что пропал. Воздух в зале будто пропитался Хёнджином, и каждый вдох отдавался спазмом внизу живота. А тут ещё Хёнджин снял худи. Одним движением через голову, приподняв подол футболки и обнажив при этом полоску живота и напряжённые мышцы пресса, пупок. Феликс смотрел, как ткань скользит по телу, как Хёнджин стряхивает её с рук, поправляет волосы, выбившиеся из-под кепки. А потом — закатал рукава футболки. Феликс будто попал либо в свой личный ад, либо рай — он не мог решить. Вдруг осознал, что сконцентрирован не на выполнении движений, а на том, как напрягаются бицепсы Хёнджина при взмахе рук. Как влажно блестят его ключицы. Как футболка липнет к груди, обрисовывая мышцы и ребра. Он заставил себя отвести взгляд. Но всё равно не мог перестать следить краем глаз. Вот Хёнджин поворачивается боком, и капля пота стекает в ложбинку между ключицами. Вот поправляет пояс штанов, и ткань натягивается на бёдрах. Они встречаются глазами, и Феликс едва успевает отвернуться, делая вид, что шнурует кроссовок. Выдерживать сексуальное давление Хёнджина становилось совершенно невозможным. Они занимались сексом буквально вчера, всего несколько часов назад. А Феликс уже изголодался, будто не ел неделю. Словно прикосновения Хёнджина только разжигали аппетит, не утоляя его. Проклятье, тебе шестнадцать или что? Феликс мысленно отчитал себя. Он взрослый человек и способен управлять своими желаниями. Не какой-то подросток, теряющий голову от одного вида симпатичного парня. Но сейчас, глядя на Хёнджина с закатанными рукавами и сосредоточенным лицом, он чувствовал себя именно так — шестнадцатилетним и беспомощным перед откликом собственного тела. А при воспоминании, что теперь они могут заниматься сексом, как только захотят, без ограничения «всего один раз» — ему окончательно сносило крышу. Те две недели, когда он заставлял себя думать, что одного раза хватило, и секс с Хёнджином никогда не повторится, — тогда он ещё мог себя как-то контролировать. Желание притуплялось страхом всё разрушить, и он мог сказать себе «нет». Но теперь, зная, что может подойти к Хёнджину в любой момент, протянуть руку и коснуться, лизнуть его, укусить, почувствовать внутри — теперь от этой вседозволенности кружилась голова. И из-за образов, встающих перед глазами, Феликс начал ошибаться чаще. Сбивался с ритма, путал движения, замирал на долю секунды дольше необходимого. Хореограф терпеливо повторял, переставлял ему ноги, разворачивал корпус. Никто его не ругал. Но Феликс злился на себя сам. Он ненавидел ошибаться. Ему нравилось быть безупречным. Он гордился своим умением делать всё точно, чётко, идеально настолько, насколько возможно. Это был его способ доказать, что он заслуживает быть здесь, рядом с остальными мемберами. «Соберись, — приказал он себе, — Ты профессионал и можешь сосредоточиться». Но стоило Хёнджину потянуться за бутылкой воды, обнажив косые мышцы живота, — и Феликс снова потерял нить происходящего.***
Наконец наступил перерыв на обед. Феликс выдохнул с таким облегчением, будто только что финишировал полумарафон. Лицо горело, сердце заходилось в бешеном ритме, а под тканью штанов пульсировало возбуждение. Он удивлялся собственной выдержке. Ещё одно закатывание рукавов, счастливая улыбка или мимолётный взгляд — и он сорвался бы прямо в студии, на глазах у всех. Бан Чан вышел вперёд и сообщил, что три-раче нужно зайти к менеджерам по срочному делу. — У вас теперь полтора часа вместо одного, — добавил он, — так что можете не спешить. Полтора часа. Феликс услышал два слова и внутри щёлкнуло, будто открылся замок и клетка выпустила зверя. «Что ж, — подумал он, чувствуя, как по лицу расползается хищная улыбка, — я успею пообедать дважды». Мысль была непристойной. А ещё абсолютно восхитительной. Он представил, как затаскивает Хёнджина в пустую кладовку или в другую студию, прижимает к стене, целует, опускается на колени, смотрит, как Хёнджин зажимает рот кулаком, чтобы не закричать. В штанах стало совсем тесно, и он незаметно поправил их. Где-то на задворках сознания шевельнулась тревога: «А если Хёнджин не захочет? Может, он устал, и ему просто нужен отдых, а не секс на перерыве, как озабоченному подростку?» Феликс оценивающе посмотрел на друга. Хёнджин стоял у окна, пил воду, слушал, что говорит Сынмин. Невозмутимо, с присущим ему спокойным удовлетворением тем, что есть. И Феликс не мог понять, настоящие ли это чувства или очередная маска. А если Хёнджин не хотел продолжения и вчерашнего ему пока хватило? Если для него это был просто хороший секс, а не та животная, всепоглощающая потребность, разрывавшая Феликса изнутри? Феликс отогнал эти мысли. Неважно. Ему было всё равно. Потому что если он не получит разрядку прямо сейчас — не коснётся, не попробует на вкус, не прижмётся к этому разгорячённому телу — он просто сойдёт с ума. Кровь стучала в висках и каждый нерв ощущался оголённым и тянущимся к Хёнджину. Он позаботится о том, что Хёнджин захочет его, даже если не хочет прямо сейчас. Феликс допил воду, бросил бутылку в сумку и посмотрел на Хёнджина пронизывающим взглядом. — Хёнджин-а, — окликнул он, стараясь говорить бесстрастно. — Закажем рамен из той японской забегаловки? Что-то не хочется сегодня в столовую. — М-м, да, почему бы и нет, — умиротворённо отозвался Хёнджин. В его голосе не прослеживалось ни тени подозрения — только привычная сговорчивость, всегда дававшая Феликсу ощущение безопасности, и теперь будоражившая ещё сильнее. — Пока ждём, поможешь с тем движением, которое у меня никак не получается? — Феликс нахмурился нарочито, как ребёнок, не способный решить задачку — даже прикусил нижнюю губу для эффекта. Он надеялся, что выглядит естественно, потому что внутри всё кипело, и единственное, что его по-настоящему беспокоило, — как быстро твердело в штанах от одного мягкого взгляда Хёнджина. — Конечно, — согласился тот. — Только не протанцуйте весь обеденный перерыв, — строго сказал Минхо, застёгивая сумку и глядя на них через плечо проницательным взглядом, видевшим, казалось, чуть больше необходимого. — Мышцам тоже нужен отдых, сами знаете. — Хорошо, — ответили они хором. Феликс постарался, чтобы голос прозвучал максимально покладисто. — Они тебя всё равно не послушают, — бросил Сынмин, уже открывая дверь и пропуская в коридор Чонина — тот всё это время что-то молча печатал в телефоне. Минхо только вздохнул — смирившись с тем, что эти двое почти никогда его не слушают. И вышел следом за Сынмином. Дверь закрылась, и они остались одни. Феликс и Хёнджин переглянулись и улыбнулись. — Может, пойдём в нашу студию? — предложил Феликс, стараясь говорить непринуждённо. Хёнджин кивнул. — Я пока закажу нам рамен, — добавил Феликс, уже доставая телефон. — Тебе как обычно? — Угу, — промычал Хёнджин. — Пошли. Он направился к выходу из большого зала, даже не оглядываясь — уверенный, что Феликс последует за ним.***
Маленькая студия была их убежищем. Располагалась она в конце коридора за двумя поворотами, мимо кладовки и старой плохо работающей кофемашины. Сюда мало кто заходил — слишком далеко и неудобно, да и зеркала там были уже не новые, с потёртыми краями. Но Феликс любил это место — здесь они с Хёнджином иногда прятались от посторонних глаз — разучивали сложные связки, обсуждали что-то личное или просто отдыхали в тишине. Пока Хёнджин включал свет — щёлкнул выключатель, загудели лампы, заливая небольшое пространство холодным белым светом — и настраивал колонку, подключая телефон, Феликс занимался заказом. Два набора рамена, как обычно. Хёнджин любил с говядиной и острым бульоном. Феликс — с курицей и нори. Они знали вкусы друг друга не хуже собственных — что одновременно было тревожно и комфортно осознавать. — Готово, — сказал Феликс, откладывая телефон. — Будут минут через двадцать. — Времени достаточно, — отозвался Хёнджин, не оборачиваясь. Он стоял у колонки, выбирая что-то из плейлиста — названия треков мелькали на экране слишком быстро, и Феликс не успевал их прочитать. В студии было прохладнее, чем в основном зале. Кондиционер работал на полную мощность, в воздухе слабо пахло пылью. Когда всё было готово, и в зале заиграл приятный, ритмичный бит, — они вдвоём принялись за связку. Хёнджин подошёл ближе. Встал чуть позади сбоку — достаточно близко, чтобы видеть движения Феликса в зеркале и касаться его, поправляя. — Сделаем медленно, — его тон звучал по-деловому. — Покажи, где теряешься. Феликс начал. Движения получились неряшливыми, потому что он не следил в зеркале, как танцует. Вместо этого смотрел на Хёнджина: как тот хмурится, анализируя. Кусает губу, замечая ошибку. Как поднимается его рука, чтобы поправить — и поправляет. — Вот здесь, — Хёнджин прихватил его за запястье, пальцы крепко сомкнулись вокруг тонкой кости. — Ты слишком рано разворачиваешь корпус. Дай руке закончить движение, потом поворачивайся. Развернул Феликса за плечи — ладони легли на лопатки. Феликс почувствовал тепло даже сквозь хлопок футболки, и мурашки прокатились от затылка до копчика. — А твоя нога… — Хёнджин опустил руку, поправляя положение, коснулся бедра там, где мышца напрягалась во время поворота. — Держи вот так. Хёнджин вёл себя как профессионал. Это бесило. Конечно, Феликс ценил его помощь. Но Хёнджин прикасался к нему, будто между ними ничего не изменилось и прошлой ночи не было. Как будто это не он стонал имя Феликса несколько часов назад, и их губы не сливались в голодном животном поцелуе. Словно они просто друзья, коллеги, отрабатывающие хореографию. Феликса это совершенно не устраивало. У него самого эхом отдавалось в паху каждое прикосновение Хёнджина. Его долгие напряжённые взгляды заставляли сердце биться быстрее. Каждый раз, когда Хёнджин поправлял его руку, останавливал ногу, наклонялся к уху со словами «расслабь плечи», внутри Феликса поднималась неуправляемая волна. Он делал вид, что старается, но на самом деле не особо старался — выжидал подходящий момент. И такой момент настал. Хёнджин стоял перед ним на безопасном расстоянии — там, где должен находиться коллега, поправляющий движение, но не вторгающийся в личное пространство. Посмотрел вниз на ноги Феликса, недостаточно широко расставленные, — и мягко раздвинул их своей стопой. Носок кроссовка коснулся внутренней стороны лодыжки Феликса — осторожно, по-деловому. — Чуть шире, Ёнбок-а. Так будет лучше опора. Феликс придвинулся ближе. Не только ногами — всем телом. Сделал небольшой шаг вперёд, сократив расстояние между ними. — Джинни, — выдохнул он. Тот замер. Полностью — как статуя. Как зверь, почуявший опасность и застывший в нерешительности, что делать дальше: бежать или нападать. — Ты стоишь слишком близко, — продолжил Феликс. Это было неправдой — по крайне мере, не до тех пор, пока Феликс сам не придвинулся. Секунду назад они держали дистанцию, которая укладывалась в рамках приличий. Но теперь они оказались на расстоянии, которое нельзя было назвать профессиональным. И уже не имело значения, кто переступил черту первым, если оба находились по другую её сторону. Феликс осторожно, еле касаясь, провёл пальцами по предплечью Хёнджина — там, где выступали вены. Нащупал на запястье пульс, бившийся слишком быстро для человека, который делает вид, будто ничего не происходит. — Я что-то не могу сосредоточиться на танце, — сказал Феликс чуть хрипловато. Он постарался вложить в свой тон обещание и вызов. И, скорее всего, у него получилось, поскольку Хёнджин, кажется, перестал дышать. Его грудь не поднималась, рёбра замерли в одном положении. Только глаза переместились с пальцев Феликса на его лицо. Хёнджин наконец поднял голову, и их глаза встретились. Феликс увидел, как у друга чуть раздулись ноздри и потемнели зрачки. И внутри всё возликовало, потому что это была та самая потеря контроля, которую он так хотел увидеть. — Ты сам попросил помочь, — ровно произнёс Хёнджин. Но его голос всё же едва слышно дрогнул. Феликс распахнул глаза — большие, наивные, как у оленёнка. Все обожали это выражение его лица, но Хёнджин был особенно безоружен перед ним — Феликс знал это. Знал — и пользовался. — Хм, ты прав, — протянул он, слегка склонив голову набок, делая взгляд ещё невиннее. — Попросил, — губы растянулись в невинной улыбке. — Но не просил тебя стоять так близко. Он дразнил и провоцировал — переворачивал реальность с ног на голову — будто не он предложил пообедать отдельно от всех. И не он заманил Хёнджина в эту маленькую студию, где на фоне всё ещё звучала приглушённая ритмичная музыка. Будто не Феликс хотел его так сильно, что пульсация в штанах уже причиняла боль. Словно это Хёнджин был здесь голодным извращенцем, и это была его вина. Феликс поднял руку, пальцы коснулись нижней губы Хёнджина. Он медленно провёл кончиком пальца по мягкой коже от уголка к центру, чувствуя, как плечи Хёнджина напрягаются, а грудь наконец делает резкий судорожный вдох. — Ты стоишь некомпетентно близко, Джинни, — Феликс усмехнулся с нежным вызовом в почти отсутствующее расстояние между ними. Он поднял взгляд с губ на глаза — и как будто рухнул в пропасть. Хёнджин смотрел на него, не моргая, глазами, в которых осталась только чёрная бездонная глубина. Феликс видел, как воздух входит в чужие лёгкие, как поднимается и опускается грудь. Двинул ладонью дальше — с губ вдоль челюсти, неторопливо скользя по острой линии, и ощутил, как Хёнджин едва заметно подаётся навстречу прикосновению. Пальцы добрались до волос, зарылись в них на затылке, ноготь едва задел нежную кожу за ухом, — и губы Хёнджина приоткрылись. Он резко и жадно втянул воздух. — Используешь мои же методы, Ликс-а, — сказал Хёнджин сипло. В его голосе не было ни злости, ни обиды — только восхищение. — Из тебя вышел очень хороший учитель, — так же тихо ответил Феликс. Он подался вперёд, почти соприкасаясь носами, чувствуя неровное дыхание Хёнджина на своих губах, с едва уловимым привкусом кофе, который тот так любил. Оставался один крошечный шаг — и их губы встретились бы. Достаточно качнуться, и Хёнджин не отстранится. Это чувствовалось в том, как напряглись мышцы под пальцами, как часто бился пульс на виске, а собственное имя, казалось, было готово вот-вот сорваться с чужих губ. И тут зазвонил телефон. Рингтон взорвал тишину, разрезав напряжение, как нож тонкий шёлк. Оба вздрогнули. Феликс убрал руку и отступил с чуть виноватой улыбкой. — Еда приехала, — беззаботно сказал он, будто ничего не случилось, и его пальцы секунду назад не путались в волосах Хёнджина, и не он дышал только что в чужие губы. — Пойду заберу. Развернулся и направился к выходу — стараясь шагать ровно, и чтобы спина не выдала бушевавшую внутри бурю. Господи, что со мной не так? Он хотел Хёнджина так сильно, что кружилась голова и подкашивались колени. Но дразнить друга вот так приносило ему особое удовольствие. Феликс чувствовал себя кошкой, играющей с мышью, — не от голода, а ради самой игры, ощущения власти. Изысканным наслаждением было наблюдать, как Хёнджин, всегда собранный и невозмутимый, теряет над собой контроль, загнанно дышит, смотрит на него голодными глазами. Он не сомневался: сегодня у них будет секс. Краем глаза, отворачиваясь, он заметил выпуклость в штанах Хёнджина. Не намёк на неё, а явное натяжение в области паха. Хёнджин вовсе не был уставшим, как казалось раньше. Он хотел его так же сильно. Ему просто требовался небольшой толчок, чтобы заставить поддаться искушению. И Феликс уже знал, что у него это получится. Но он намеревался поиграть ещё немного. Узнать, как Хёнджин будет смотреть на него, когда он вернётся в студию с пакетами рамена, невинно улыбнётся, сделает вид, будто ничего такого не имел ввиду. Выяснить, как долго Хёнджин сможет держаться, прежде чем сорвётся. А потом — потом он будет стонать имя Хёнджина в этой маленькой студии. От этой мысли по коже пробежал рой мурашек. Феликс прикусил губу, чтобы не улыбнуться слишком широко, и толкнул дверь, выходя в коридор. Когда он вернётся, игра продолжится. И проигрывать в неё он не собирался.
