пантеон

В операционном блоке светло. От матовых белых стен отражается холодный свет потолочных ламп. Помещения кажутся стерильными — боязно лишний раз ступить. В операционном блоке тихо. Шум от ламп и помп перебивается размеренным писком индикаторов жизненных показателей, но даже его едва слышно за звукоизолированными стенами и отражающими стеклами. Ни криков, ни лишних слов — порой кажется, что люди здесь понимают друг друга с одного взгляда. Ничто не прерывает тихую работу во время дня. И никто, кроме главы блока, не знает о тени, скользящей по стенам и пятнающей их белизну ночью. Она приходит в палаты тогда, когда в них не остается ни медсестер, ни врачей. Она идёт мимо тех, кто спит, и закрывает глаза тем, кто не проснётся. Неважно, сколько жизней оборвется в операционных комнатах на следующий день — ни одна неупокоенная душа не потревожит работающих здесь. Потому что древняя тень уводит их туда, откуда нет возвращения. Однако, есть нечто, неподвластное грани между жизнью и смертью. То, что еще не пришло в мир, не может из него уйти; и туман, ходящий между светом и тьмой, не в силах забрать это. *** Где я? Мысль исчезла в запутанном разуме девушки так же быстро, как и появилась. Внимание удержать не получалось ни на чем: жутко хотелось спать, очертания комнаты плыли перед глазами, тело терялось в сравнительно мягкой кровати. Девушка непроизвольно накрыла руками чуть выпуклый живот, словно пытаясь защитить то, что под кожей. «Тебя не должно быть здесь.» Слова прозвучали настолько ясно, что казалось, будто кто-то сказал их вслух. Но губы оставались сомкнутыми, со стороны же не слышалось ни шагов, ни каких других звуков, выдававших присутствие рядом. «Почему не должно?» Она не заметила, в какой момент приняла возможность подобного мысленного разговора как данность. Ей совершенно не хотелось открывать рот и произносить слова; поэтому она просто представила себе, что незримый собеседник услышит и поймёт ее мысли. «В тебе то, что ещё не явлено на свет. Тебе не место среди спящих.» Голос, очевидно, ее слышал и понимал. «Я устала. Я не хочу его… и не хотела.» «Тогда зачем носишь под сердцем?» «Я хочу избавиться.» Тем не менее, когда нечто прохладное коснулось живота, девушка съежилась, будто пытаясь скрыться от того, что грядет. «Но мне страшно.» «Тебе должно бояться.» Слова прогремели громом в мыслях болезненной девушки, и разум ее погрузился в бесчувственную темноту. *** — Что приводит тебя ко мне, Хен-Бекат, заря без дня? — То, что отдано Мне. Или мгла пограничная посягает и на нерожденное? В тусклом свете резервных ламп тень колыхнулась, обретая форму женщины с крыльями сокола. Темнота, подступавшая с неосвещенных углов палаты, окружала ее. — Тебе ли, расколотый туман, не знать о том, что грядет за стремлением объять необъятное. — Я знаю, — твердо ответила соколица, не спуская настороженного взгляда с черноты, принимающей причудливые формы, — я знаю и не кладу глаз на твое. Но и своего не отдам. К тебе идёт нерожденное, но через меня уходит живущее. Тьма лишь оскалилась в ответ, сощурив холодные глаза-звезды. — Смятенная мгла, о небе ночном позабыв, жмется к земле, — прошептала она, не скрывая насмешки, — но цветы ее увянут, и все станет ничем. — Увядшее останется за холодом и жаром, за ночью и днём, — в тон ей ответила туманная тень, взмахнув крыльями, — так давай и мы отделим то, что увянет, от того, что не распустилось. Больше нам нечего делить. Темная рука задержалась на выпуклом животе бесчувственной девушки. — Оно расцветет. И Я благословлю этот цвет. Дверь открылась, и вошедшая голубоглазая женщина скользнула беглым узнавающим взглядом по расплывчатой темноте, прежде чем указать на спящее тело двум плечистым санитарам. *** — Не бойся, дорогая, — почти ласково мурлыкнула Джиованна, чертя пунктиром линию для разреза, — ты обязательно справишься. — То, что ты задумываешь, неправильно. Твое дело погубит многих. — Сомневаюсь, Гестия, — отрезала ученая, — я, как раз, собираюсь возродить жизнь там, где она угасла. И ты поможешь это сделать. Светлая высокая фигура лежала на операционном столе неподвижно, непрозрачная ширма отделяла голову, закрывая Гестии обзор. Не то, чтобы это было необходимо — Джиованна не забывала ни на секунду, что создание перед ней не человек, и никогда человеком не было; но все равно решила, что демонстрировать богине ее же внутренности не стоит. — Ты что-то чувствуешь? — спросила ученая, аккуратно разрезая кожу по намеченной линии. — Семя, которое ты посадишь в меня, — тихо ответила Гестия. Джиованна, услышав это, мысленно закатила глаза. — Я говорю о буквальном. Ты чувствуешь боль сейчас? — … нет. — Отлично, — с видимым облегчением вздохнула женщина и вновь сконцентрировалась на операции. По всем правилам, да и по банальному удобству, она должна была закрепить за собой хотя бы одного ассистента. Но нечто внутри — неотделимое, громкое и большое — твердило о том, что не нужны ни лишние руки, ни лишние глаза. Джиованна даже не пыталась отгонять подобные мысли: она доверяла мраку, время от времени заполонявшему разум, просто потому, что знала, что это чутье ее не обманет. Что бы ни говорила педантичная Луиза о необходимости планировать досконально и идти к результату постепенно, именно Джиованна Эрнстманн собрала органическую оболочку для чистой энергии. Она сделала неосязамое осязаемым, а существующее — полезным. Осталось только выяснить, насколько растяжима эта самая польза. — Я поместила в тебя зародыш человека, — сказала Джиованна спустя несчитанное количество часов, устало сбрасывая на пол окровавленные резиновые перчатки, — ты его чувствуешь? — Он потерян. Он ищет породившую его. — Какая жалость. Она-то его не ищет. Даже наоборот, хотела потерять. Гестия вдруг встрепенулась, непроизвольно прикрыв тело руками. — Что это за дитя? — спросила она непривычно звонким, чуть надрывным голосом. Ученая лишь безразлично пожала плечами. — Какая-то девушка из младшего персонала закрутила шашни на рабочем месте, получила ожидаемые последствия и попыталась от них избавиться. Думаю, тебе не нужно объяснять, что такое интрижки на стороне. — Это обходило стороной меня. Свет очага всегда должен быть чист, — богиня перевела на живот, скрытый под просторной робой, тревожный взгляд, — и даже я не знаю, что станет с ним теперь. — Технически, никуда твоя чистота не делась, — довольно хмыкнула Джиованна. Дождавшись, пока Гестия переведет на нее удивленный взгляд, ученая продолжила свои объяснения. — Ты, возможно, пропустила, но уже две тысячи лет львиная доля человечества превозносит концепцию непорочного зачатия как безгрешного продолжения жизни. Произошло такое, правда, всего единожды, и бездоказательно, но верить это почти никому не мешало. Теперь же мы имеем возможность подсаживать слабо сформированные зародыши в благоприятную для них среду. И, как я предполагаю, это только положительно скажется на развитии плода. Когда подойдет срок, я извлеку его точно так же, как и поместила, так что тебе нечего бояться. Ты же сама сказала, что тебе не было больно. *** — Джиованна, какого черта? — прошипела Луиза, едва прикрыв за собой дверь, — почему я узнаю об операции на Гестии постфактум — и тогда, когда она требуется на заранее запланированные процедуры?! Когда вы вообще планировали сообщить, что она выводится из строя на… на сколько? — Я и не планировала, — отрезала младшая ученая, после чего в помещении повисла тяжелая тишина. — Не планировала, — медленно, тихо произнесла Луиза, не отрывая от Джиованны пристального взгляда. — Вы хоть представляете, что ставите под угрозу все имеющиеся на данный момент программы Пантеона? Гестия, ключевой субъект, которая по всем имеющимся у нас данным не приспособлена к деторождению, вдруг становится суррогатным носителем! Мы не знаем, как это скажется на ней и как это скажется на зародыше. Не можем точно определить, что из этого вырастет. Как вообще можно было пойти на такие риски, не имея даже теоретических прогнозов? — Плевать я хотела на программы, на прогнозы и на прочую оттягивающую время муть. Луиза от такого прямолинейного и, чего уж таить, не самого ожидаемого ответа отступила на шаг назад, в очередной раз осматривая собеседницу. Будто пыталась убедиться, что перед ней на самом деле стоит Джиованна Эрнстманн, а не двойник, принявший ее облик. И едва слышный тревожный шепот на задворках мыслей подтверждал опасения старшей ученой. Она говорит, но это не ее слова, предупреждал Луизу внутренний голос. Будь осторожнее, говорил он, потому что разум ее во тьме, из которой не вернуться. — Можно топтаться на одном месте, — рыкнула Джиованна, — а можно сбросить формальности и пойти напролом! Десятком мертвых больше, десятком меньше; наши руки и так по локоть в чужой крови, к чему нам считать каждую каплю?! Трахаться люди любят, последствий боятся, а в итоге все равно хотят здоровых детей, еще и таких, чтобы мозги не делали — и я им их предоставлю! Джиованна, будто не в силах больше сдерживаться, рвано хохотнула. — Какой дивный новый мир явился из людей, вечно жаждущих стороннего чуда. И только услышав хлопок закрывающейся двери, удивленно уставилась на место, где только что стояла старшая ученая. Издав неопределенный звук, женщина вернулась за рабочий стол. Зачем Луиза к ней приходила, если в итоге ушла, ничего не сказав? *** — Что это? — Это мать. Тебе ведь хотелось видеть породившую дитя, что ты носишь. Гестия протянула было руку к ярко-красному цветку в руках соколиной богини, но отдернулась, точно побоялась обжечься. — Это ведь ты увела ее из мира живых. — Такова моя суть. Она выбрала избавление; мой же долг его подарить. — Она должна была вынашивать ее. — Она оставила ее нерожденной. Тебе ли не знать, что нерожденные не остаются с живыми. Гестия горестно вздохнула, обхватывая живот руками. Соколица Исет осталась стоять неподвижно, только красный цветок чуть поник в ее руке. — От начала начал пришло дитя, — прошептала Гестия, — она росла средь моего тепла, но сердце ее из холодного мрака. Она не будет знать ни покоя, ни места своего, и всюду будет чужим. Таким ли желает предвечная тьма наполнить землю? — Она не будет первой, — ответила Исет, — земле никогда не было даровано постоянство. — Она не будет долгожданной. — Она будет неизбежной. Под тонкой кожей Гестии показались очертания маленьких тонких рук. Богиня едва успела вскрикнуть, прежде чем маленькое крылатое существо разодрало ее живот изнутри, в буквальном смысле прогрызая путь наружу. — Её… — прохрипела Гестия, — будут звать Барбарос. Индикаторы оборудования и датчики запищали в ужасающей какофонии, и истошный крик новоявленной девочки вторил им. Если бы не маленькие подвижные крылья на спине и голове, то она бы почти походила на обычного ребенка. Исет вложила поникший красный цветок в маленькую ручку Барбарос. И развеялась туманом, когда большие темные ладони накрыли и девочку, и выносившую ее богиню.