lowjourney

      Я стояла у двери, сжимая в кармане ключи, и чувствовала, как внутри меня разворачивается поток противоречий примерно с горы до океана. С одной стороны, хотелось рвануть на улицу и сделать то, что я планировала, просто хочу подкараулить красную девочку, сказать ей что-то умное, не упасть и не опозориться, ну, хотя бы не упасть, уже будет достижением, но с другой стороны, ноги словно приросли к потеющему линолеуму, потому что организм помнил, как прошлый раз я уже пыталась произвести впечатление и в итоге растеряла собственное чувство достоинства.       И с этим надо, мне кажется, что-то делать. В голове крутилась мысль, что весна заканчивается. А вместе с ней заканчивается и то самое весеннее обострение, которое уже несколько раз чуть не оторвало мне нос и все остальные дырки по телу.       Это началось ещё в марте, когда я решила, что могу поймать голубя голыми руками, чтобы проверить, действительно ли у них такие мягкие перья, как пишут в интернете. Голубь оказался быстрее чем я могла успеть о нём подумать, так я упала лицом в лужу, и только чудом не разбила нос о бордюр. Потом приняла попытку научиться летать с помощью зонта, потому что я посмотрела «Мэри Поппинс» и решила, что ветер в нашем городе достаточно сильный для экспериментов. Ветер оказался недостаточно сильным, зонт вывернулся наизнанку, я приземлилась в куст шиповника и расцарапала лицо так, что мать полчаса оттирала меня зелёнкой, приговаривая: «Ну почему ты не можешь как все нормальные дети, просто сидеть дома и смотреть телевизор?». Потом случился эпизод с качелями в парке, когда я попыталась разогнаться до такой скорости, чтобы перелететь через перекладину, но перекладина оказалась выше, чем я думала, и я врезалась в неё лбом с такой силой, что у меня появилась часть косплея на единорога. У меня же вылез целый рог, благо нос чудом уцелел, но шишка на лбу размером с куриное яйцо, и я ходила с ней неделю, говоря что я милая пони.       Весеннее обострение, как мне казалось, стало моим личным демоном, который просыпался вместе с первыми проталинами и заставлял меня делать вещи, которые в любое другое время года казались бы мне полным безумием. Но сейчас май подходил к концу, весна сдавала позиции, и я чувствовала, что мой мозг начинает возвращаться в нормальное состояние. То есть в то состояние, где я всё ещё совершаю абсолютный брейнрот, но хотя бы не пытаюсь научиться летать с помощью канцелярских принадлежностей.       И глядя на улицу через мутное окно подъезда, я принялась составлять в голове планы на лето. Потому что если весна это время безумства и желания переубивать своих соседей, то лето это время осмысленных, или почти осмысленных, действий. И первое, что пришло мне в голову, стала идея разумного потребления и экономной экономики. То есть я решила, что пора перестать тратить деньги на всякую ерунду и начать копить на что-то действительно важное. Например, на лечение аллергии. Потому что орехи это, конечно, вкусно, но умереть от них в пятнадцать лет в планы не входило, особенно если учесть, что я даже не успела нормально познакомиться с красной девочкой.       Вторым пунктом в моём плане значилось: «Ходить по городу с сачком и собирать пух на новую куртку». Идея невероятно дурацкая, но в этом есть своя логика. Весной тополя пушили так, что воздух в городе становился белым и плотным, как вата, и этот пух оседал везде, особенно в лёгких. Я думала, что если собрать его достаточно много, то можно будет сдать его в пункт приёма вторсырья или просто набить им старую куртку вместо синтепона. Экономия и разумное потребление в действии! Правда, я не знала, где в нашем городе есть пункт приёма тополиного пуха, но думала, что разберусь по ходу дела. Как говорится, глаза боятся, а руки делают, или же ломают. И особенно если руки держат сачок, а глаза смотрят на очередную белую кучу, которая только что упала с дерева и теперь лежит на асфальте, дразня своей доступностью.       Только вот я не учла самого главного, мне в таком случае пришлось потратить все деньги на лечение аллергии. Это стратегический план, который я вынашивала уже несколько месяцев, с того самого момента, как поняла, что арахисовая паста это не повод для иронии. Я насчитала у себя в копилке примерно три тысячи рублей, которые собирала на протяжении года, откладывая деньги с обедов, с подарков от бабушки и с продажи тех самых галлюциногенных дынь, кстати, их купила какая-то тётка на рынке, сказала, что будет делать из них варенье, и я до сих пор не знаю, чем это закончилось. На лечение этих денег было, конечно, катастрофически мало, потому что аллергологи в нашей поликлинике брали за приём как за сеанс у психоаналитика с золотым унитазом, а лекарства стоили как крыло самолёта, но я надеялась, что накоплю ещё и летом, подрабатывая раздачей листовок или выгулом собак.       Я отогнала эти мысли, глубоко вздохнула и распахнула дверь подъезда. Весенний воздух ударил в лицо смесью сырости, бензина и, конечно же, тополиного пуха с преддверием жаркого июня, и эти пушинки тут же начали лезть мне в нос и рот как назойливый рекламный агент. Я чихнула, подняла воротник куртки и зашагала в сторону школы, прокручивая в голове диалог с красной девочкой.       «Привет, я Ева. Я знаю, что сегодня утром наебнулась в столовой, но это просто на самом деле мой фирменный номер, я всегда так представляюсь, чтобы люди запоминали меня с первого взгляда или с первого падения. Как тебе удобнее?».       Я ухмыльнулась своим мыслям, чувствуя, как вместе с этим глупым монологом внутри меня разворачивается что-то новое. Что-то, что я не могла объяснить ни весенним обострением, ни планами на лето, ни даже желанием вылечиться от аллергии. Это просто чувство, что я иду в правильном направлении, даже если впереди меня ждёт очередное падение лицом в грязь или в лучшем случае в кучу тополиного пуха, который так и норовит забить мне дыхательные пути и напомнить о том, что я до сих пор не научилась жить своей жизнью без дурацких трагедий и комедийных провалов.       Я шла по улице, лавируя между лужами и разбросанными ветками, и думала о том, что этот год уже станет другим. Я может даже перестану бояться, перестану откладывать на потом и притворяться, что мне всё равно. Потому что если я снова не подойду к ней сегодня, то завтра она может уйти, и я никогда не узнаю, как звучит моё имя из её уст, а это страшнее, чем любая попытка разумного потребления, которая закончится тем, что я буду сидеть на лавочке с голой жопой и смотреть, как пух улетает в небо, туда, где у меня никогда не будет возможности последовать за ним.       По пути к школе я перебирала в голове список причин, почему мои одноклассники это простой набор функций, запрограммированных на выполнение определённых действий в определённое время. Как в старых играх, где у каждого НПС есть своя роль, своя реплика и своя задача, которую они повторяют до бесконечности, даже если мир вокруг рушится, а сюжетная линия давно пошла по одному женскому месту. Они просыпаются, приходят на уроки, открывают рты, чтобы сказать что-то предсказуемое, закрывают их, чтобы проглотить обед в столовой, и расходятся по домам, чтобы на следующий день повторить всё сначала. Никакого развития, и всего навсего бесконечный цикл, который я наблюдала уже третий год подряд и который начинал напоминать мне тот самый день суслика, только без смешных моментов и без Билла Мюррея.       И единственным исключением из серого однообразия и стала красная девочка. Она появилась глюком в системе, который не должен существовать, но существовал, и я смотрела на неё и не могла понять, как такой персонаж вообще оказался в моём скучном мире, где все ходят по одним и тем же маршрутам, говорят одними и теми же фразами и даже пахнут единогласно школьным буфетом и дешёвым дезодорантом, в частности пацаны.       Я вспомнила, как однажды на уроке истории, когда учительница отвернулась к доске, группа одноклассников с задних парт решила, что это идеальное время для того, чтобы провернуть свою невероятную схему и сверстать бонусы за безумный трюк. Они вытащили из портфелей самодельную доску, разрисованную клетками, и стопку карточек, которые, судя по всему, они клеили всю прошлую неделю, отрывая время от сна и домашнего задания, которое никто из них, конечно, не сделал. Игра похожа на ДНД, но в сильно упрощённом и при этом невероятно убогом исполнении, где роли раздавались не по степени того, насколько сильно человек хотел выглядеть крутым в глазах остальных. Есть такой тип людей, которые часами стоят перед зеркалом, снимают штаны и начинают дрочить на своё отражение, а потом себе размазывают себе по пузику, чтоб самому себе стонать и протягивать «о-о-ой, какой, ой-ой какой я крутой».       Там помню был персонаж ворюга, который всё время пытался украсть что-то у других игроков, особенно если в этом нет никакой необходимости, просто потому что «так задумано». Потом помню ещё был огр интеллигент с погонялом «Мистер Шимпанзе», который носил очки без стёкол и делал вид, что он самый умный в группе, хотя на самом деле его аргументы сводились к тому, что если ударить сильнее, то противник точно упадёт. Был маг наркоман, который постоянно долбил свои магические камни, чтобы зарядиться энергией, и варил самогонные зелья, от которых у всех персонажей начинались галлюцинации, и игра превращалась в чистый хаос, где никто уже не понимал, кто кого убивает и зачем. И, конечно же, ещё был алкоголик ветеран пельменно-макаронной войны из пиво-маркета «Красное и Белое», который постоянно дебоширил, кидался в других игроков пустыми бутылками и требовал, чтобы ему налили ещё, потому что без этого нельзя нормально воевать, боевой дух падает.       Они сидели на задних партах, согнувшись над доской, чёто там о своём перешёптывались, кидали кости, которые явно нарисованы на бумаге и вырезаны ножницами, и спорили о том, какой урон наносит заклинание, хотя никто из них не знал ни формул, ни правил, ни даже того, как правильно записывать ходы. Учительница пару раз оборачивалась, но они делали вид, что просто записывают лекцию, хотя на самом деле у них на партах лежали между тетрадками ещё и бумажки с именами персонажей и перечнем их «способностей», которые написаны с таким количеством орфографических ошибок, что египетские иероглифы покажутся более грамотными. И иероглифам и колдунствам великих стратегов одинаково нужны розеттские камни.       Между мной и ними существует пропасть, которую невозможно перепрыгнуть даже с разбегу. Они НПС, запрограммированные на то, чтобы играть в свои убогие игры, делать вид, что их жизнь это великое приключение, в то время как на самом деле они просто сидят в душном классе и переставляют фигурки на доске, которую кто-то нарисовал на обратной стороне ватмана. Они никогда не задумывались о том, что за стенами школы существует настоящий мир, где люди просто живут, страдают, влюбляются и падают лицом в лужи, пытаясь произвести впечатление на тех, кому на них, возможно, тотальной плевать. Только красная девочка, которая сидела на третьей парте среднего ряда, никаким образом не участвовала в спектакле. Она не играла в их игры, не спорила об уроне, не кидала кости, она просто сидела и смотрела в окно. Конечно, не только этим мне понравилась, но как один из факторов — вполне. Красная девочка существовала в другом измерении, куда этим «героям» никогда не попасть. И я хотела оказаться именно там, в её измерении, где нет ворюг, огров или магов наркоманов и нет ветеранов пельменно-макаронных войн. Где есть только она, я и возможность просто поговорить, не боясь, что в любой момент кто-то из угла крикнет «ХуЕва!». Я сегодня должна быть проще.       Школа встретила меня запертыми воротами. Железные створки, выкрашенные в облупившуюся зелёнь, стояли намертво, их приварили к земле специально для того, чтобы я не могла войти. Я дёрнула за ручку, и реакции ноль. Зиро ответов, что меня начинает злить. Дёрнула сильнее, от чего только звенело где-то внутри замка, и всё, а потом возникла тишина, и чувство, что меня обманули самым подлым образом.       Я отступила на шаг, задрала голову, посмотрела на школьное здание, и внутри меня разлилась та горечь, которую я знала уже много раз. Цирк уехал, а я, как самый яркий клоун в этом представлении, осталась стоять за забором, причём с носом, который ещё ни разу не раскрашен в красный цвет, но по ощущениям, уже готов к этому. Да почему меня даже в этом деле опрокинули? Клоун должен быть в центре внимания, а я стояла снаружи и смотрела, как шапито сворачивается и уезжает в закат, оставляя меня наедине с закрытыми воротами и чувством полного провала. Я даже здесь никчёмна.       Как так получилось? Я же рассчитала время, я же знала, что последний урок вот-вот закончится, я же почти бежала, перепрыгивая через лужи и уворачиваясь от тополиного пуха, который лез в глаза, как назойливый реквизит в дешёвом спектакле. А они взяли и закрыли ворота, даже не подождали меня. Не дали шанса добраться до главного. Как будто я вообще не существовала, как будто меня нет в их сценарии ни в каком виде, и они просто решили, что сегодняшнее представление обойдётся без главного клоуна. Ну уж нет. Если я клоун, то я буду клоуном до конца, даже если для этого придётся лезть через окно, как в старых фильмах про побег из тюрьмы, только в моём случае побег был в обратную сторону.       Я обошла ворота вдоль забора, высматривая любую щель, любую возможность просочиться внутрь. Забор оказался высоким, даже выше чем мне казалось раньше, с острыми пиками наверху, которые явно ставили не для того, чтобы ученики лазили, а чтобы они сидели и не рыпались. Но я не собиралась сдаваться. Я нашла место, где металлическая сетка немного отошла от столба, и попыталась протиснуться, но моя куртка зацепилась за острый край, и я чуть не оставила на нём половину рукава и полтора ноги. Я выругалась сквозь зубы, отцепилась и пошла дальше, пока не оказалась у боковой стены, где висела пожарная лестница. Она вела на второй этаж, прямо к окну туалета, которое, как я знала, часто оставалось приоткрытым, потому что защёлка там сломалась ещё в прошлом году, и никто не спешил её чинить.       Я встала под лестницей и посмотрела вверх. Металлические ступеньки ржавые и на вид очень сомнительные, но другого выхода я не вижу, ни вблизи ни вдалеке. Я схватилась за перила, поставила ногу на нижнюю перекладину и начала подниматься. С каждым шагом я чувствовала, как ржавчина осыпается у меня под пальцами, как лестница поскрипывает, будто предупреждая меня, что я делаю что-то не то. Но я продолжала лезть, потому что если я сейчас остановлюсь, то всё это и закрытые ворота, и цирк без клоуна, и бесконечные попытки доказать что-то себе и красной девочке окажется бессмысленным.       — Ну же, Ева, — шептала я самой себе, перехватывая руками следующую перекладину. — Ты рвёшь жопу только ради того, чтобы исправить эту дурацкую ошибку, которую сама совершила. Ты могла прийти раньше, решила помечтать о сачке и тополином пухе, а теперь ты висишь на ржавой лестнице как последняя идиотка, которая не знает, когда нужно выходить из дома. Не зря же в гороскопе для меня прям написали «Анальный меркурий входит в древнего рака».       На втором этаже я остановилась, перевела дыхание и посмотрела на окно. Оно приоткрыто ровно настолько, чтобы в него могла пролезть кошка или очень худая девочка, которая не ела манную машу уже два дня. Я просунула руку в щель, нащупала ручку и потянула на себя. Окно поддалось с противным скрипом, и я, не дожидаясь, пока кто-нибудь заметит меня снаружи, закинула ногу на подоконник, перевалилась через край и рухнула внутрь, прямо на кафельный пол туалета. Я лежала на спине, смотрела в потолок, где лопнувшая труба оставила жёлтое пятно, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как лёгкие пытаются вдохнуть воздух, который пах хлоркой и старой водой. Я сделала это, но какой ценой? Проникла в школу через окно, как заправский вор, который крадёт возможность не опоздать на встречу с той, кто даже возможно даже не знает о моём существовании.       Я встала, отряхнула колени, на которых уже начали проступать синяки, и подошла к зеркалу. В отражении я увидела человека, которого всей гнилой душой ненавижу: Ту самую растрёпанную, с красным лицом и прилипшими ко лбу волосами, которые теперь точно выглядели как доширак. Я улыбнулась своему отражению, и оно улыбнулось мне в ответ, как будто говорило: «Ты справилась, клоун. Теперь осталось самое сложное. Попробуй не упасть, когда увидишь её».       Так я вышла из туалета в коридор, прошла мимо пустых классов, заглянула в столовую, где уже никого не наблюдается, и направилась к лестнице, ведущей на второй этаж. Звонок уже прозвенел, уроки закончились, и если я не найду её сейчас, то она уйдёт, и я останусь стоять в пустом коридоре, глядя, как закрываются двери за последними учениками. И тогда я подумала: а что я скажу завучу, если она спросит, почему я лазила по пожарной лестнице? Я уже знала ответ. Я скажу, что мне стало плохо, я бахнула пачку ношпы, или что там у меня было в рюкзаке, разницы никакой как по мне, и мне стало лучше, и я решила, что смогу дойти до школы, чтобы не пропускать уроки, потому что я очень ответственная ученица и мне важна каждая минута учебного процесса. И в этой лжи, как и во всех остальных, есть своя логика и ниточка правды, делающая её почти убедительной.

***

      Я пошла вдоль пустого коридора, и ноги сами привели меня к школьному стенду, где висело расписание. Это старый, пожелтевший от времени лист ватмана, приколотый кнопками к пробковой доске, и на нём корявым почерком, который явно принадлежал завучу или её заму, написаны номера кабинетов, имена учителей и время уроков. Сбоку шли примечания мелким шрифтом, почти нечитаемым, но от этого ещё более ценным. Там можно прочесть всё, начиная от замен, отмен и переносов, заканчивая кабинетами, которые закрыты на ремонт, и даже пару раз написано, что у учительницы по физике день рождения, и она ушла пить чай с коллегами, так что урок отменяется. Расписание с примечаниями было для меня чем-то сакральным, чем-то, что стояло выше всех человеческих достижений, и я не шутила, когда думала об этом.       Я стояла перед стендом и перебирала в голове свою личную иерархию всего, что придумало человечество. В самом низу, на дне этой пирамиды, где-то глубоко в подвале, плескалась религия. Не потому что я против, а просто потому что она всегда казалась мне слишком сложной, слишком запутанной, со всеми этими святыми и правилами, которые никто не соблюдал. Особенно после случая ловли покемонов в церкви.       Выше, на пару ступенек, располагалась канализация. Водопровод, туалеты и вся эта мутная система, которая позволяла нам не думать о том, куда девается то, что мы съели. Без канализации мир бы превратился в одну большую помойку, и даже самые гениальные идеи утонули бы в дерьме. Поэтому канализация занимала заслуженное место, хоть и не очень высокое.       Дальше, вроде как, я точно не считала, шла демократия. Штука полезная, но переоценённая, как по мне. Все эти выборы, дебаты, обещания, которые никогда не выполняются, но хотя бы давала иллюзию того, что мы что-то решаем. Интернет я поставила выше демократии, потому что интернет давал мне возможность смотреть мемы, искать информацию о галлюциногенных дынях и, что самое важное, читать странные форумы, где люди обсуждали всякую херню, которая иногда оказывалась гениальной. Медицина занимала следующую ступеньку, потому что без неё я бы уже давно отправилась на тот свет от случайно съеденного ореха или от неудачного эксперимента с паяльником. Медицина спасала жизни, даже такие бестолковые как моя.       Потом, наконец таки, наступал уровень расписания уроков с примечаниями. Это лучшее изобретение человечества, лучше только банкомат-вибратор, который стоял на ступеньку выше. Потому что банкомат-вибратор сочетал в себе деньги, которые всегда нужны, и приятные ощущения, которые, как говорят, снимают стресс. Я никогда не пользовалась банкоматом-вибратором, потому что в нашем городе таких нет, но в моей голове он существовал как символ того, что человечество всё-таки способно на гениальные вещи, когда захочет. Он стоял почти на вершине, олицетворяя собой утилитарность и удовольствие одновременно. И только красная девочка была выше него.       Она сидела на самой вершине моей пирамиды, где даже банкомат-вибратор казался просто игрушкой в сравнении с ней. Я не могла объяснить, почему она заняла это место. Может, потому что её волосы горели в тусклом свете столовой, как сигнальный огонь в тумане. Ну или на крайняк возможно потому что она стала единственной, кто не был частью этой серой толпы НПС, которые ходили по одним и тем же маршрутам и говорили одни и те же фразы, ничего не меняя в своей жизни.       Я перечитала расписание ещё раз, нашла класс, где должна была быть красная девочка, и поняла, что уроки уже закончились. Её группа освободилась пятнадцать минут назад, и сейчас она, наверное, уже стояла в коридоре или, что хуже, вышла из школы через главный вход. Но я не могла сдаться. Я пошла в сторону её кабинета, и там, на двери, висело объявление, что урок по биологии перенесён в другой кабинет, на второй этаж, в крыло, где обычно проходили занятия по химии. В примечании к расписанию написано, что это временно, и если что-то изменится, учительница скажет на следующей неделе.       — Расписание с примечаниями — это сила, — прошептала я самой себе и своей шизе, развернулась и пошла на второй этаж. Потому что если я не найду её сейчас, то день будет прожит зря, а я не могла позволить себе ещё один бессмысленный день в череде бессмысленных дней, которая тянулась уже несколько лет.       Коридор второго этажа встретил меня тишиной и запахом старой краски. Уроки закончились, все разошлись уже давно по своим домикам, и я чувствовала себя последним идиотом, который прибежал на пустой стадион, когда матч уже завершился, а оффники разнесли все прилавки и друг друга отлупили. Красной девочки нигде я не нашла, что вполне вероятно могло случиться и вот оно случилось, и это чувство разочарования, которое я пыталась запихнуть куда-то вглубь, теперь расползалось по мне как противная липкая субстанция, от которой невозможно отмыться. Но я не могла уйти просто так, потому что если я сейчас выйду, то всё это окажется бессмысленным цирковым номером.       Я шла по коридору, стараясь не попадать в объективы камер. Школьные камеры висели в каждом углу, как напоминание о том, что за тобой следят, даже когда ты просто пытаешься найти туалет или спрятаться от парочки посторонних глаз. Я уже видела одну камеру в конце коридора, и она смотрела на меня своим чёрным глазом, как та ворона, которая улетела после того, как я показала ей средний палец. Я пригнулась, прижалась к стене, прошла мимо кабанчиком. Меньше всего мне сейчас хотелось встретиться с той тёткой в сером костюме, которая уже один раз поверила в мою актёрскую игру про обсёр. Если она поймает меня снова, мне придётся придумывать что-то ещё более убедительное, а моя фантазия не безгранична, она уже почти иссякла после репортажа про Нолана и «Матрицу», который я, к счастью, обещала больше не вспоминать.       Я завернула за угол и оказалась в самом тёмном конце этажа, где, насколько я помнила, есть туалет. Странное место, которое всегда закрыто, потому что его никто не использовал, и дверь там заперта навечно, и для нас всех он кажется тайником, недоступный никому и никогда. Но сегодня дверь открыта. Просто приоткрыта, на пару сантиметров, и изнутри доносились звуки. Негромкие, почти незаметные, но я их услышала. Я попыталсь напрячь и свои уши и свой СПГС чтоб различить это шорох, скрип или просто ветер подул через сквозняк. В итоге пришла к выводу, что там что-то среднее, что не поддавалось определению. Я замерла у стены и прислушалась. Первое моё предложение, что пришло в голову, что трубы стонут от старости и плохой воды, ну или на крайний случай ветер, который залетает в щели и начинает там дуть, как в пещере. Может быть, там кто-то есть. Но кто? В школе никого не должно сейчас остаться, все разошлись, и я уверена, что за моей спиной ни души.       Я подошла ближе, приоткрыла дверь ещё чуть-чуть, и изнутри пахнуло мокрой псиной и носками деда. А ещё там реально оказалось есть запах старых труб и чего-то влажного, что может быть или грибком, или следами чьего-то пребывания. Я заглянула внутрь, но там вижу виднеется полнейшая тёмная глубокая жопа слона. Полная, непроглядная тьма, символизировавшая жопу слона, которую даже не разбавлял свет с коридора, потому что туалет находился в стороне от окон и ламп. Я сделала шаг вперёд, но остановилась и прислушивалась.       И тут я услышала другой звук похожий на дыхание или на то, как кто-то перебирает бумажки в темноте, или возможно на то, как мелкие лапки царапают плитку. В голове промелькнула мысль о болотных крысах, которые, наверное, завелись в старой потрёпанной школе и теперь осваивают новые территории. Или о плесени, которая может быть красного цвета и издаёт такие звуки, потому что её слишком много и она разрастается, разрывая стены.       Мой запёкшийся мозг, привыкший к странным мыслям, начал создавать сценарии один страшнее другого. Там может кто-то спрятался, или что-то, страшно, очень страшно, мы не знаем что это такое. В старых зданиях всегда есть места, куда никто не ходит, и в этих местах всегда таится что-то, что лучше не тревожить. Я стояла перед дверью и считала шансы. Шестьдесят процентов говорили: «Ева, это опасно, там темно и непонятно, у тебя нет фонарика, а ты даже не знаешь, кто там может быть. Вдруг это та самая тётка из завучей, которая следит за тобой? Или, что ещё хуже, кто-то из тех НПС, которые играют в свои ДНД и теперь решили, что самое время устроить засаду на клоуна?».       Четырнадцать процентов, наоборот, шептали мне что-то на подобии: «А вдруг там красная девочка? Вдруг она тоже задержалась, искала укромное место, чтобы подумать о чём-то своём, и случайно закрылась в этом туалете, и теперь не может выйти, потому что свет выключили?».       Шестьдесят на сорок. Шестьдесят процентов «не лезь, оно тебя сожрёт», сорок процентов «а вдруг повезёт». И ещё один маленький голос внутри, который не участвовал в голосовании, сказал: «Ты что, трусиха? Ты лезла по ржавой лестнице, проникала в школу через окно, а теперь боишься какого-то тёмного туалета? Иди уже, раз уж начала».       Я сделала глубокий вдох, приоткрыла дверь пошире и шагнула в темноту. Свет из коридора тут же погас, как только я закрыла за собой дверь, и я осталась стоять в полной непроглядной тьме, где нет ни окон, ни ламп, ни даже тусклого отсвета из-под двери. Сердце заколотилось, но я решила, что если я сейчас развернусь и уйду, то буду всю жизнь вспоминать этот момент как ещё один провал, где я себя повела как трусливое нечто. И я пошла вперёд, вытянув руки перед собой, нащупывая стены и пытаясь понять, кто или что ждёт меня в этой кромешной темноте. Потому что если там сидит красная девочка, то я просто хотела быть рядом.       Сначала мои пальцы коснулись холодного кафеля, потом скользнули по чему-то влажному и противному, и я уже почти решила, что воткнулась не туда, куда надо, и это что-то начнёт говорить со мной голосом моей бабушки, когда вдруг в тишине раздался звук.       — Ева, ты? — спросил голос из темноты, и я узнала его сразу, потому что голос уже звучал в моей голове сотню раз сегодня, только в другом контексте.       Это тот самый ушлёпок, который сегодня орал на всю столовую: «ХуЕва опять о хуях подумала!». Артём Соловьёв — человек, который просто обожал шутить про матерей других школьников, и это его фирменная фишка, как у клоуна есть красный нос, только у Артёма вместо носа его помойный рот, который не закрывался ни на минуту. И вот теперь он сидел в темноте туалета, и я чувствовала, как внутри меня расцветало что-то что очень похоже на привкус пробитых перепонок, хотя никто не орал.       — Ты чего тут забыл? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя сама ощущала, что где-то внутри меня сейчас происходит короткое замыкание, сопоставимое с аварией на электростанции.       — Сижу, — ответил Артём, и в его голосе послышалась лёгкая усмешка, которая уже начала меня раздражать.       — Я вижу, — ответила я и попыталась разглядеть его в темноте, но стало слишком темно, чтобы понять, что он делает и зачем он вообще здесь.       — А ты чего пришла? — спросил он, и в его голосе послышался интерес, который я не могла объяснить, потому что мы не друзья, не даже по факту знакомы, и вообще единственное, что нас связывало это его острота про моё имя, которая, честно говоря, уже надоела.       — Искала выход, — соврала я, потому что не могла признаться, что искала красную девочку.       — Выход закрыли, — сказал Артём с лёгкой иронией, как будто он знал что-то, чего не знала я.       — А ты что, проверял?       Его немногословность начинала меня напрягать, ведь обычно его рот закрывается только когда он ест или спит, и то не всегда, не важно почему я это знаю. Однако сейчас его поведение изменилось так, что его словно подменили в темноте.       — Я тут сижу уже час, — сказал он, и в его голосе послышалась какая-то странная гордость, будто он сидел в темноте туалета не просто так, а с какой-то важной миссией. Теперь ситуация стала ещё страннее, разве он не мог сообщить охраннику, что он всё ещё в помещении? Или он боится, что начнутся разбирательства о том, что он забыл в закрытом учительском туалете?       Я подошла ближе, наощупь нашла край унитаза и остановилась. Внутри бочки, где обычно плещется вода, я услышала странный звук. Твёрдый, металлический, который не вязался с обычными звуками старого сантехнического оборудования. Я не могла разглядеть, что там, но на ощупь поняла, что это какие-то фигуры, похожие на маленькие, плоские шайбы, и они лежали в воде, как странные артефакты, которые могли быть чем угодно, только не тем, что должно находиться в унитазе.       — Что это такое? — спросила я, указывая пальцем в сторону бочки, хотя он вряд ли мог видеть этот жест.       — Шайбы, — ответил Артём, и в его голосе послышалась гордость, которая уже меня достала.       — Какие шайбы?       — Для хоккея, — ответил он так, будто это самый очевидный в мире вопрос, хотя на дворе уже май, и единственное, что мы могли делать сейчас, это бегать по лужам, а не играть на льду.       — Серьёзно? — спросила я с лёгкой усмешкой из-за общей абсурдности.       — А что? Выплакаться хочешь? — спросил Артём, и я уже могла представить, как он пожимает плечами, хотя не видела этого.       Я задумалась на мгновение. Нет, красная девочка давно уже ушла, и мне тоже надо так сделать. Это тот самый парень, который сегодня уже успел вывести меня из себя, и теперь я стояла в туалете, разговаривала с ним о шайбах, и чувствовала, что мой день становится ещё более странным, чем начинался.       — А с какого перепуга ты тут шайбы держишь? — спросила я.       — Тебя ебёт, Хуева? — Это моя коллекция, — серьёзно ответил он, и я почувствовала, что начинаю терять нить разговора.       — У тебя коллекция шайб, — повторила я, стараясь понять, шутит он или говорит серьёзно.       — Ага, — сказал Артём. — Я собираю их, и тебе лучше пойти нахрен отсюда.       — В мае, — уточнила я, чтобы он понял, как это звучит.       Артём хмыкнул, и в этой темноте я услышала, как он заводился, будто собирал свои вещи, хотя вещей у него, судя по всему нет, кроме тех самых шайб, которые он так бережно хранил в унитазе.       — Отъебись, Хуева, блять — сказал он, и голос его прозвучал уже не с той лёгкой усмешкой, а с ноткой реальной агрессии, которая заставила меня на мгновение замереть. — Иди нахуй отсюда.       — Я просто спросила...       Но я так и не успела договорить, Артём резко встал, пихнул меня плечом в сторону, так что я чуть не врезалась головой в стену, пока уникум выскочил из туалета, сжимая в руках что-то, что блеснуло в свете коридора. Я даже не успела опомниться, как он уже утёк в коридор, и его шаги гулко отдавались по пустому этажу.       — Эй! — крикнула я, вылетая следом, но он уже бежал к лестнице, и в его руках я заметила несколько круглых предметов, которые он прижимал к груди, будто это было что-то ценное.       Он бежал с шайбами, и это выглядело настолько нелепо, что я на секунду задумалась, не снится ли мне всё это. Но ноги уже сами рванули за ним, потому что если есть что-то, что я ненавижу больше, чем тупые шутки про моё имя, так это когда меня пихают и убегают, оставляя меня ни с чем.       — Стой, еблан! — заорала я, и мой голос разнёсся по пустому коридору, но Артём не остановился.       Он свернул за угол, и я услышала, как его кроссовки заскрипели по линолеуму, а потом где-то вдалеке хлопнула дверь. Я прибавила скорость, чувствуя, как воздух свистит в ушах, как сердце колотится где-то в горле, и как моя куртка развевается на бегу, делая меня похожей на нелепого супергероя без суперспособностей, который пытается догнать злодея с украденными полукруглыми кругляшками. Я вылетела на лестничную площадку, но Артёма уже нигде не видно. Только звук его шагов затихал где-то внизу на первом этаже. Я перегнулась через перила и увидела его фигуру, мелькающую у главного входа. Он уже почти выбежал из школы, но перед тем, как исчезнуть за дверью, он обернулся и крикнул что-то, чего я не расслышала, но по его довольной роже поняла, что это что-то оскорбительное.       Я остановилась на лестнице, переводя дыхание, и посмотрела, как дверь захлопнулась за ним, пока мне надо спустится на первый этаж. Подошла к двери, выглянула на улицу, но его уже не видно нигде. Только тополиный пух кружился в воздухе, как белый снег посреди мая, и я стояла на пороге, чувствуя, что день окончательно перестал казаться чем-то нормальным и превратился в сюрреалистический квест, где шайбы оказываются важнее человеческого достоинства.       — Вот так, — сказала я самой себе, закрывая дверь за собой. — Ева, ты пришла в школу, чтобы найти красную девочку, а нашла Артёма Соловьёва с коллекцией хоккейных шайб в унитазе. И он пихнул тебя и сбежал. Ты проиграла в очередной раз.

***

      Голова тяжело гудела, напоминая мне трансформаторную будку, в которую залетел рой пчёл и решил устроить там дискотеку 80-ых, по которым скучал мой батя. Каждый удар сердца отдавался в висках пульсирующим толчком, и я чувствовала, как сосуды расширяются и сужаются в такт бешеному ритму, будто кто-то внутри меня играл на барабанах, используя мои артерии как мощную ударную установку. Я шла домой, и каждый шаг отдавался в затылке глухой болью, которая не проходила даже после того, как я попыталась подышать свежим воздухом. Тополиный пух уже без ощущения скорого июня, который ещё недавно казался мне просто раздражающим фактором, теперь стал символом всего, что я ненавидела в этом мире, и он лез в нос и рот, забивая дыхательные пути и заставляя меня кашлять, как будто я пыталась вырыгать собственные лёгкие.       В голове, пока я плелась по знакомым улицам, крутилась интересная мысль: А как вообще составляется рецепт для мирамистина? Этот антисептик, который есть в каждой аптечке, который жжётся, если попадает на ранку, и который почему-то пахнет чем-то химическим, как будто его делали в подвале фабрики по производству пластмассы. Я начала придумывать его 50 оттенков и пятьдесят способов, как можно модифицировать такой простой раствор, чтобы он стал лучше, хуже или просто страннее. Первая моя идея, так это добавить туда мяты, чтобы он не только дезинфицировал, но и освежал дыхание. Можно ещё сделать его с запахом клубники, чтобы дети не боялись обрабатывать царапины, или добавить перца, чтобы он не просто щипал, а реально выжигал всё живое, превращая микробов в пепел.       Потом я когда поднялась до своего этажа, вдруг придумала сделать его невидимым, чтобы никто не знал, куда он попал. И так далее, до пятидесяти, где последний оттенок стал просто водой, потому что к тому моменту я уже устала придумывать и решила, что вода это тоже крутой вариант, просто не очень эффективный.       Я почти дошла до дома, когда поняла, что голова гудит уже не из-за пчёл, а из-за того, что я слишком много думала о мирамистине, хотя, наверное, стоило думать о чём-то более важном. Но моя пустая голова, как обычно, делала то, что хотела, игнорируя мои попытки направить мысли в конструктивное русло. Я вошла в подъезд, остановилась перед дверью и замерла. Изнутри доносился звук зомбоящика. Мать уже вернулась с работы.       Передо мной открылась хлипкая дверь и так я шагнула в прихожую. Мать стояла в коридоре, скрестив руки на груди, и её лицо выражало ровно то, что я ожидала увидеть, одно большое горячее недовольство. Оно оказалось не слишком громким, но от этого ещё более ощутимым. Оса тоже не жалит, вместо лобовой атаки она просто сидит на твоей руке и смотрит на тебя своими фасеточными глазами, выжидая момента. Я знала этот взгляд, я видела его сотни раз, и каждый раз он заставлял меня чувствовать себя маленькой, неловкой и виноватой, даже если я ни в чём не виновата.       — Ты где была? — спросила мать, и голос её звучал ровно, но в этом ровном звуке я слышала подвох, как в тихой воде, которая скрывает под собой водоворот.       — Гуляла, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал так же ровно, как у неё, но внутри меня уже начинало закипать раздражение, которое я пыталась подавить, потому что если я сейчас сорвусь, то всё пойдёт по одному и тому же сценарию, который я знала наизусть.       — Гуляла? — переспросила мать, и её голос стал на полтона выше. — А уроки? А домашнее задание? А то, что ты должна была быть дома ещё час назад?       Я промолчала, потому что любые слова, которые я могла сказать, закопали бы меня в землю ещё глубже и ещё ближе к центру земли, чем мне кажется. Я знала, что её злит любая мелочь, особенно моя одежда, причёска, голос, даже то, как я дышу. Она могла бы разозлиться из-за того, что я поставила кроссовки не ровно, или что оставила кружку на столе, или что дверь в комнату приоткрыта, а не закрыта плотно. Мать похожа на спичку, которую достаточно чуть-чуть потереть, чтобы она загорелась ярким пламенем, и это пламя могло сжечь всё вокруг, если его не затушить вовремя.       Я прошла в комнату, чтобы не стоять в коридоре и не смотреть на её лицо, которое уже начало краснеть от сдерживаемого гнева. И только когда я оказалась в своей комнате, я вспомнила про ноутбук. Я оставила его включённым. Он лежал на столе, закрытый, но не выключенный, и я подошла к нему, чтобы проверить, насколько сильно он разогнался за всё время моих нереальных похождений.       Крышка оказалась очень горячей, примерно температура сковороды, которую только что сняли с огня. Я открыла её, и из-под клавиатуры пахнуло жаром. Процессор гудел, вентиляторы крутились на максимальных оборотах, но воздух внутри ноутбука, судя по всему, уже давно превратился в раскалённый пар. Я вспомнила, как однажды, когда мне стало крайне скучно и я решила провести эксперимент, я разбила на ноутбуке яйцо и попыталась пожарить его прямо на клавиатуре. И у меня получилось. Яичница вышла жидковатой, потому что температура ещё была не совсем равномерной, но факт оставался фактом, ноутбук мог заменить плиту, если очень захотеть.       — Ну, — сказала я самой себе, глядя на раскалённый корпус. — Теперь у нас есть запасной вариант для завтрака, если мать откажется готовить перловку.       Я закрыла ноутбук, оставила его остывать и плюхнулась на кровать, глядя в потолок, где сегодня нет ни пятен, ни теней. Только белая поверхность, которая напоминала мне о том, что я всё ещё здесь, всё ещё жива, и всё ещё продолжаю совершать глупости, которые делают мою жизнь одновременно нелепой и уникальной. В голове снова зашумело, и я подумала о том, что, возможно, когда-нибудь я напишу книгу о том, как не надо жить, и она станет бестселлером, потому что все люди любят читать о чужих ошибках, чтобы чувствовать себя лучше. Но это будет потом. А сейчас я просто лежала и слушала, как в коридоре мать продолжает что-то говорить, но я уже не слышала слов, только звук её голоса, который смешивался с шумом крови в моих собственных ушах.

***

      Телефона у меня всё ещё нет. Мать спрятала его на верхней полке шкафа в своей спальне, и я знала, что если я попытаюсь достать его, то меня ждёт разговор, после которого я буду чувствовать себя ещё хуже, чем после той самой попытки пожарить яйцо на ноутбуке. Так что я лежала на диване в зале, смотрела в потолок, слушала, как мать гремит посудой на кухне, и думала о том, что сегодняшний день был настолько странным, что его хватило бы на три книги, которые никто никогда не прочитает, потому что я их не напишу. Но теоретически я могла бы их написать. Я даже могла бы стать писательницей. Это моя страховка и план Б на всякий случай, который я однажды ляпнула в споре с матерью, когда она сказала, что я ничего не добьюсь в жизни, а я ответила: «А я напишу книгу, которая принесёт мне миллионы, и тогда ты увидишь, чего я стою».       Тогда это был просто выпад и тупая попытка выиграть спор, но теперь я всё чаще возвращалась к этой мысли, потому что если у меня нет телефона, а уроки я делать не собиралась и не планирую, то оставалось только лежать и придумывать сюжеты, которые никогда не увидят свет. Но сегодня я не хотела придумывать сюжеты. Сегодня я хотела плюнуть в потолок.       Я лежала на диване, запрокинув голову, и смотрела в белый прямоугольник, который уже начал мне надоедать. Он не интересен никак, не кажется мне красивым, он просто висел там, где и должен висеть, и я решила, что если я не могу изменить мир, то хотя бы смогу изменить его цвет. Ну, или хотя бы оставить на нём мокрое пятно. Я набрала в рот слюны, прицелилась и выплюнула, точнее харкнула.       Плевок взлетел вверх, но не долетел до потолка, упал обратно и приземлился на мою щёку. Я вытерла его рукой, выругалась сквозь зубы и попробовала снова. Какие же у меня всё же оказались противные на ощущение слюни, опыт взаимодействия у меня крайне не важный.       В этот раз я набрала больше слюны, как будто количество должно заменить качество. Я выплюнула с усилием, и капля полетела вверх, почти коснулась потолка, но потом начала замедляться, зависла на мгновение и упала обратно, на этот раз на мою грудь. Прямо на куртку, которую я так и не сняла. Мне слишком лень ухаживать за собой даже в самых элементарных вещах.       — Ну и хуй с ним, — сказала я вслух и вытерла ещё одну мокрую каплю.       Я могла бы в этот момент придумывать идеи для книги. У меня была целая куча набросков в голове: про девочку, которая умеет разговаривать с муравьями, про мальчика, который нашёл портал в мир, где все носят шляпы, про старую женщину, которая продавала галлюциногенные дыни на рынке. Но вместо этого я лежала и пыталась плюнуть так, чтобы мой плевок приклеился к потолку, как доказательство того, что я могу сделать что-то, что останется здесь навсегда, даже если оно исчезнет через пару минут. Это настолько нелепо и так абсурдно, что мне самой стыдно смотреть на саму себя. Но всё же это моё время, и я могла тратить его как хотела, остаётся только лежать и пытаться освоить новый навык, который, возможно, когда-нибудь пригодится мне в жизни, хоть он и довольно специфичный, достаточно мало можно придумать ситуаций, где такое реально может как-то помочь.       Я выплюнула с максимальной силой, и капля взлетела выше, чем в прошлые разы, почти коснулась потолка, но в последний момент начала падать. Я закрыла глаза, чтобы не видеть, как она упадёт мне на лицо, и почувствовала, как она приземлилась на мой лоб.       — Если бы я была писательницей, — сказала я громко, чтобы мать услышала, если она слушает, — я бы написала книгу о том, как девочка пыталась плюнуть в потолок, а потом стала миллионершей. И это был бы шедевр. Без шуток.       Мать, естественно, не ответила. Она скорее всего даже меня не услышала и продолжала греметь посудой на кухне. Либо же она всё же сделала вид, что не слышит. Но мне уже всё равно, потому что я лежала на диване, с мокрым лбом, и чувствовала, как внутри меня разгорается какой-то странный огонь от чего-то другого, что я не могла объяснить. Может быть, это мысль о том, что я действительно могу написать книгу. Может быть, это просто усталость. Но в любом случае, я решила, что сегодня я больше не буду пытаться плюнуть в потолок. Сегодня я просто полежу и подумаю о том, как буду жить дальше, когда у меня не будет ни школы, ни дебильных занятий.