lowjourney

      Я так увлеклась размышлениями о своей будущей писательской карьере и о том, как я буду сидеть на диване, пить чай и строчить шедевры, что даже не заметила, как окно в моей комнате осталось открытым. Ветер, который ворвался через проём, колыхнул занавески и принёс с собой запах ночной сырости и тополиного пуха, но я не обратила на это внимания, потому что моя голова ещё занята более важными вещами. Сейчас я придумывала сцену, где главный герой падает с лестницы и приземляется прямо на торт, который пекла его бабушка, и это становится началом его пути к успеху. Гениально и очень поэтично, как мне казалось в тот момент.       Я стянула с себя уличную одежду, бросила её на пол, потому что вешать на стул каждую ткань стало слишком сложно, решила рухнуть прямо на кровать. Моё тело приземлилось на матрас с глухим стуком, но я не попала ровно в центр, а приземлилась половинкой туловища, так что одна нога всё ещё касалась пола, а вторая уже лежала на подушке. Моя голова, которая ещё не успела привыкнуть к внезапному переходу из вертикального положения в горизонтальное, чуть не стукнулась о спинку кровати, и я на мгновение замерла, вспоминая тот самый случай, когда я пыталась научиться летать с помощью зонта и врезалась в перекладину качелей. Тогда у меня выросла шишка, которую я называла типо «рог единорога», потому что она была прямо посередине лба, и я ходила с ней неделю, чувствуя себя поняшкой по любимой вселенной в медиаконтенте, разница всё же имелась, в моём случае рог вырос не в ту сторону. Сейчас я чудом избежала повторения, и моя голова осталась целой, хотя я уже почти почувствовала, как лоб готовится к встрече с твёрдой поверхностью.       Мать, которая тем временем прошла мимо моей комнаты, даже не остановилась. Она увидела меня, развалившуюся на кровати в позе, напоминающей странное пьяное нечто, которое только что выпало из бара и пытается вспомнить, где его дом и как в него попасть. Но она не сказала ни слова, не сделала замечания, даже банально не спросила, почему я не переоделась в пижаму и почему на мне всё ещё носки, которые я не сняла, потому что мне жутко лень наклоняться. Она просто прошла в свою комнату, закрыла дверь и через пару минут я услышала, как она укладывается спать, думая, наверное, о своей работе, каких-то отчётах и планах, которые ей гораздо важнее, чем состояние собственного чада, напоминающее разрушенный макет человеческого тела.       Я осталась лежать в темноте, чувствуя, как мой организм потихоньку отключается. Ветер снаружи продолжал дуть, но я уже не обращала на него внимания, потому что мои глаза начали слипаться, а мысли превратились в кашу, где перемешались мирамистин, шайбы, красная девочка и муравьи под мной. Я провалилась в сон, не успев даже подумать о том, что завтра меня ждёт новый день, полный новых тупостей, которые я обязательно совершу. А потом я упала.       Это случилось внезапно, моё тело начинает сползать с кровати, как гравитация берёт верх над моей волей, и я пытаюсь за что-то ухватиться, но вокруг только пустота. Я свалилась на пол с громким глухим стуком, от которого, наверное, проснулись соседи снизу, но я не могла думать о соседях, потому что моя голова встретилась с паркетом, и в ней снова появилась шишка. Вылезла очередная шишка, которая будет болеть завтра утром, когда я попытаюсь встать.       Утром я проснулась от странного ощущения. Моя кожа чесалась, как будто по ней бегали тысячи маленьких лапок, и я сначала подумала, что это муравьи решили расширить свою колонию и переселиться на меня. Но когда я открыла глаза, я поняла, что это вообще не муравьи.       Миллиард комаров. Мои кошмарики превратились в действительность! Они висели в воздухе, сидели на стенах, на потолке, даже на одежде, которую я бросила на пол. Маленькие микроскопические тварюги на моей собственной руке, которую я поднесла к лицу. Я стала похожа на коммуналку для насекомых, где каждая комната сдана отдельной семье кровососов, и они уже успели обжиться и почувствовать себя как дома. Я отмахнулась от одного комара, но на его место тут же прилетели ещё три, и я поняла, что проиграла эту войну ещё до того, как она началась.       Я встала с пола, почесывая руки и ноги, и подошла к окну, которое открыто настежь для всех спиногрызных гостей. Ветер уже не дул, но комары успели залететь внутрь и обосноваться в моей комнате, как будто это и есть их законный дом, а я всего лишь оказалась временной жильцой, которая не имеет права голоса. Я закрыла окно, но уже поздно. Моя кожа покрыта красными точками, которые чесались и зудели, напоминая мне о том, что я снова совершила глупость, оставив окно открытым на ночь.       — Ух, всё как обычно, — сказала я вслух, глядя на своё отражение в зеркале, где я увидела человека, который выглядел как жертва эпидемии комариного бедствия.       Наверное, это и есть моя судьба, когда каждый день приносит новое испытание, и я должна проходить его с псевдоподобным достоинством, которое мне самой не нравится никаким образом. Такие плевки от неё в качестве шутки уже стали неотъемлемой частью и моего тяжёлого характера и моей ненужной жизни в целом.       Я встала перед зеркалом и делала единственное, что обычно делают перед ним только адекватные люди, а именно разглядывала своё лицо. Теперь по мне видно что я жертва эпидемии.       Только что проиграла войну с насекомыми и теперь пытаюсь сохранить лицо, хотя лицо уже всё в клубничных точках, и сохранять там особенно нечего. Я вздохнула, оторвалась от зеркала и поплелась на кухню, надеясь, что там меня ждёт что-то, что сможет улучшить моё утро.       Но утро началось не с кофе. Не с чая, не с тостов и даже не с перловки, которая, к счастью, сегодня не варилась. Утро началось с муравья. Одного конкретного муравья, который бегал по моей тумбочке с такой скоростью, будто ему подбрасывали пламя сзади. Я узнала его сразу как Баобаб. Я назвала его так несколько недель назад, когда заметила, что он отличается от остальных муравьёв своей гиперактивностью и странными маршрутами. Остальные муравьи двигались по чётким линиям, ведь я знаю что у колонии муравьёв есть чёткое управление и расписание плана на каждую минуту, а Баобаб носился по кругу, врезался в стены, громко пердел, иногда останавливался на секунду, чтобы подёргать лапками, и снова срывался с места. У него явно имелось СДВГ, и я относилась к нему с уважением, потому что понимала, каково это быть самым странным в своей колонии.       Баобаб бегал по моей тумбочке, оставляя за собой невидимые следы, и я смотрела на него, чувствуя, что мы с ним в чём-то похожи. Мы оба не вписывались в свои системы, мы оба бегали по кругу, пытаясь найти смысл в том, что мы делаем, и мы оба в итоге оказывались на тумбочке, где нас никто не ждал.       Я перевела взгляд на подушку и поняла, что за ночь я заслюнявила её так, что она выглядела как карта океана из-за её синего цвета, и на ней кто-то провёл мокрую линию от одного края до другого. Тумбочка тоже пропиталась влагой, и я вспомнила, что во сне я, наверное, открыла рот и позволила слюне течь свободно, как будто я возомнила себя водопадом, который забыли закрыть на ночь. Я знала, что мать, когда проснётся и увидит это, устроит мне очередной скандал, потому что она ненавидит, когда я оставляю мокрые следы на мебели. Поэтому я быстро перевернула подушку на сухую сторону, надеясь, что никто не заметит, что одна половина стала мокрой, а другая теперь лежит сверху.       Баобаб тем временем добежал до края тумбочки и, не сбавляя скорости, прыгнул в пустоту. Я увидела, как он летит вниз, и подумала, что это, наверное, его способ проверять, существует ли гравитация. Он приземлился на пол, перевернулся на спину, подёргал лапками и снова встал, как ни в чём не бывало. Я улыбнулась, потому что в этом жесте было что-то такое, что напоминало мне о моей собственной жизни. Я ведь тоже постоянно падаю, переворачиваюсь и встаю, хотя иногда мне хочется просто лежать и смотреть, как мир вращается вокруг меня без моего участия.       А мать ещё спала, что лично для меня оказалось странным, обычно наоборот, она видит меня спящей, так как я обычно засыпаю ближе к четырём часам утра, но сегодня у меня нет телефона. Я слышала, как она дышит за стенкой, и понимала, что у меня есть ещё немного времени, чтобы подготовиться к её пробуждению. Я пошла на кухню, налила себе воды, выпила её залпом и подумала о том, что, наверное, если бы Баобаб был человеком, он бы тоже не пил кофе по утрам, а просто бегал по комнате, ища смысл под приступом терминального СПГС в каждом углу. Я взяла свою подушку, перевернула её обратно на мокрую сторону, потому что вспомнила, что если мать заметит, что подушка перевёрнута, она всё равно поймёт, что я что-то скрываю. Лучше было оставить всё как есть и надеяться, что она не заметит лужу на тумбочке.       Баобаб тем временем исчез под кроватью, и я слышала, как он шуршит там, общаясь с другими муравьями, рассказывая им, наверное, о своих приключениях и о том, как он только что покорил очередную вершину в виде моей тумбочки. Я стояла в тишине, чувствуя, как утро начинает обретать очертания, и понимала, что сегодняшний день будет таким же странным и нелепым, как и все предыдущие, хуже чем вчера уже точно не будет, я надеюсь. Нужно надеяться на лучшее и готовиться к худшему, это так, на всякий случай.       Тишина в квартире не похожа на ту, какую я помнила раньше. Обычно к этому времени снизу, с первого этажа, уже доносился какой-то гул, например, соседи включали телевизор на полную громкость, или кто-то ругался на детей, а иногда, в особые дни, из открытого окна доносился чей-то голос, который читал про миньонов рэп. Я не знала, кто этот человек, но он делал это с такой регулярностью, что я начала использовать его как будильник. Если слышно «про миньонов рэп» — значит, уже точно не рано, пора вставать, а выходить на улицу рискованно, потому что район просыпается и становится опасным. Но сегодня стало слишком тихо. Абсолютная тишина, которая насторожила меня больше, чем любой шум.       Я стояла у окна, прислушиваясь, но единственное, что я слышала, дуновение лёгкого ветра и шуршание Баобаба, который, кажется, нашёл новое приключение где-то под кроватью. Это даже слишком странно. Даже странно для нашего района, где всегда что-то происходит, даже если вокруг просто шум. Я подумала, может быть, соседи решили устроить себе выходной, или все внезапно оглохли, или случилось что-то ещё более невероятное. Но факт оставался фактом. Мир за окном сегодня захотел стать слишком тихим, и я чувствовала, как это открывает передо мной возможность, которой у меня нет уже давно… Выйти на улицу без страха быть замеченной, без риска наткнуться на кого-то, кто испортит мне настроение и не сломает мне пару костей.       Я накинула куртку, хотя на улице стало теплее в сравнении с вчерашним, но я привыкла ходить в ней, потому что она давала мне чувство защиты. Я выскользнула из квартиры, стараясь не шуметь, и спустилась по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. В подъезде тоже тихо, только эхо моих шагов отражалось от стен, и я чувствовала себя первопроходцем, который идёт по пустынному городу, где все жители куда-то исчезли. Я вышла на улицу, и воздух ударил мне в лицо свежестью, смешанной с запахом мокрого асфальта и зелени. Солнце ещё не поднялось высоко, но его лучи уже начинали пробиваться сквозь тучи, и я чувствовала, как свет греет мою кожу, которая ещё не отошла от ночных комариных укусов. Я пошла по пустым улицам, вдыхая мокрый воздух, который ещё не испорчен выхлопными газами и суетой, и мне даже на пару секунд показалось, что мир может быть красивым, особенно если в нём нет людей.       Но я знала, что это продлится недолго. Скоро солнце поднимется, и люди проснутся, и всё вернётся на круги своя. Но пока я могла наслаждаться тишиной.

***

      Я вышла из подъезда и остановилась, оглядывая дворы. Обычно здесь уже толклись алкаши с помятыми лицами и пустыми взглядами, обсуждая вчерашний день, который они, скорее всего, не помнили. Но сегодня их не было. Будто кто-то пришёл с гигантским пылесосом и просто высосал весь этот утренний цирк из моего поля зрения, оставив только тишину, которая ощущалась почти как подарок. Я стояла и смотрела на скамейки, где обычно сидели эти люди, и чувствовала, как воздух становится чище, как будто вместе с ними исчез и запах перегара, который всегда висел над двором, словно проклятие. Мир не может оставаться чистым слишком долго, потому что люди как сорняки, которые всегда возвращаются, рано или поздно, даже если их выкорчевать с корнем.       Я пошла дальше, и мои мысли начали блуждать в том направлении, куда они обычно уходят, когда я остаюсь одна. Я думала о том, как устроен этот мир, и всё больше склонялась к мысли, что животным живётся лучше, чем людям. Они не знают, что такое школа, где тебя оценивают по пятибалльной шкале, не знают, что такое родительские ожидания, которые давят на плечи сильнее, чем любой рюкзак с учебниками. Они не притворяются, не строят из себя кого-то, кем не являются, и не тратят время на бесконечные разговоры о том, что им делать с жизнью. У них есть цель, и она проста и понятна как трусы за рубль тридцать, нужно всего лишь как хочется поесть, поспать, размножиться, выжить. Всё. Никаких тебе паяльников в жопе и красных девочек, которые не замечают тебя в коридоре.       И тут я задумалась… а может быть, у них тоже есть свои трудности? Например, те же комары, которые покусали меня ночью, они же тоже животные. И у них есть цель: найти кровь, напиться и оставить потомство. Но для них моя кожа это просто ресурс, который они используют, не задумываясь о моих чувствах. У них нет ни комплексов, ни рефлексии, ни утренних сомнений, стоит ли приносить людям проблем, хоть и не прям чтоб больших. Но всё равно порой неприятно. Наверное, это и есть их свобода. Нужно делать то, что диктует инстинкт, не задавая вопросов и ни шагу назад. С другой стороны, если ты живёшь по инстинктам, то и выбор у тебя один: либо ты съел, либо съели тебя. Это жёсткая игра, в которой нет места для моих дурацких метафор про банкоматы-вибраторы и сумки для собирания пуха.       Но, чёрт возьми, если сравнивать их жизнь с моей, то даже у муравьёв есть своя система, свой порядок. У них есть Баобаб, но остальные его принимают, потому что он такой же, как они, только порой быстрее и хаотичнее. В человеческом мире такой тип, как Баобаб, скорее всего, сидел бы на задней парте с фриками и слушал бы в наушнике, и читая миньонов рэп, пытаясь при этом что-то доказать миру, который его не замечает. У муравьёв же всё проще, каждый из них часть системы, и никто его не дразнит за его поведение, потому что муравьям плевать на то, как ты выглядишь и что о тебе думают. Они слишком заняты тем, чтобы тащить крошки печенья в свою колонию.       Лесные звери хотя бы могут спрятаться. У них есть норы, дупла, густые кроны, куда не достанет ни один человек с его вечными проблемами. Белка скачет с ветки на ветку, и единственное, что её волнует, не разорили ли её запасы на зиму. Она не знает, что такое контрольная по алгебре или разговор с матерью о том, почему она снова пришла поздно. У неё есть цель, и она проста: найти орех, спрятать орех, пережить зиму. Никаких тебе рефлексий, никаких «а что я делаю не так». Просто белка и её орехи. Домашние животные уже совсем другая история. Коты, например, вообще живут как боги. Они спят, едят, срут, снова спят, снова срут как не в себя, а если им что-то не нравится, то просто уходят в другую комнату и делают вид, что тебя не существует. У них нет расписания, обязательств или хотя бы элементарного чувства вины за то, что они провели целый день, свернувшись калачиком на диване. Их кормят, их гладят, их любят просто за то, что они есть. Попробуй так в человеческой жизни, неделю проваляйся на диване, и посмотрим, как тебя за это полюбят.       Насекомые вообще живут по принципу «увидел — потащил». Никаких сомнений или что-то вроде экзистенциальных кризисов, с одной стороны, это прекрасно. Только работа, работа и ещё раз работа. Их система отлажена до совершенства: каждый знает своё место, каждый делает своё дело, и никто не жалуется на начальство. Хотя, если подумать, у них есть свои проблемы. Например, муравьиный лев, который поджидает их в песчаной воронке. Или человек с паяльником, который случайно сунул его не туда. В мире насекомых тоже есть свои хищники и свои опасности. Пчёлы живут в постоянном режиме пахания на своей работе, которая у них жизнью и является. Они собирают нектар, делают мёд, защищают улей. Но если подумать, у них есть свои сложности. Вспоминаю про всяких клещей, а ещё же пестициды, фу… но самое страшное из врагов это люди, которые вырубают цветущие поля. Они не знают, что такое аллергия на арахис, но они знают, что такое исчезновение. И это, наверное, по-своему страшно.       А что с Африкой? Да много что, только я не хочу сильно упороться со своими псевдофилософскими разпиздольствами, так что проехаться надо чуть короче, саванна… там вообще всё построено на правиле «съел или съели», вот почти буквально прям. Львы охотятся, антилопы убегают, зебры пасутся и надеются, что сегодня обойдётся. Каждый день игра на выживание. Либо ты бегаешь, либо тебя съедают. И в этом есть своя честность, которую не встретишь в человеческом мире. Там хотя бы понятно, кто друг, кто враг, так как первого скорее всего и нет. У нас же друзья часто оказываются врагами, враги — друзьями, и никогда не знаешь, с какой стороны ждать удара.       Но если уж совсем честно, я думаю, что лучше всех на этой планете живётся одному конкретному лабрадору Владимира Владимировича. Тому чёрному с родословной, которая начинается в кинологическом центре МЧС и заканчивается на самых высоких кабинетах. Этому лабрадору не нужно думать, где взять еду и тем более не нужно переживать, что кто-то обидит. Вокруг всегда есть люди, которые готовы защитить. И даже на переговорах с мировыми лидерами он чувствует себя как дома, спокойно заходит в комнату и гуляет, где хочет. Правда, некоторые говорят, что его присутствие немного нервировало некоторых канцлеров. Слышала, что одна высокопоставленная дама даже боялась собак, а лабрадор спокойно вошёл в комнату, и это вызвало небольшой переполох. Но разве это проблема собаки? Нет. Это проблема людей. Вот так и живут животные. У каждого свои радости, свои сложности и канцлеры, которых они пугают, даже не подозревая об этом. Но если бы мне предложили выбрать перерождение, я бы, наверное, выбрала лабрадора, а уже потом пустоту, если вариантов других не будет. Просто чтобы однажды войти в комнату, где сидят важные люди, и посмотреть, как они начинают нервничать, даже не понимая, что самое страшное это даже не я, а то, что я могу сделать с их планами одним своим присутствием.

***

      Я стояла посреди пустого двора и всё ещё размышляла о лабрадорах. Сначала я подумала, что это ветер, но ветер обычно не звучит как массовое опорожнение кишечников. Я подняла голову и увидела голубей. Они сидели на краях крыш, как будто их специально расставили там для декорации, и делали то, что голуби обычно делают, когда у них случается массовая эпидемия диареи. Они гадили на дорогу с какой-то нечеловеческой синхронностью, как будто у них случилась акция, и они решили устроить пернатый флэшмоб, в ходе которого каждый должен сейчас оставить свой след на асфальте, независимо от того, сколько он съел и выпил.       Это зрелище оказалось одновременно завораживающим и отвратительным, и я задумалась о том, что у голубей, наверное, тоже есть свои проблемы. Например, эпидемия диареи, которая заставляет их гадить на всё, что движется, даже если это просто асфальт, который никогда не обидел ни одного голубя в своей жизни. Я уже хотела продолжить свои размышления о голубях и их месте в мироздании, когда услышала другой звук. Гул мотора прорвал тишину, а потом последовал источник шума, которым стал сам грузовик. Он появился из-за угла, и я сразу поняла, что он везёт что-то тяжёлое, потому что его колёса почти касались асфальта, а сам кузов набит под завязку до краёв чем-то зелёным и круглым. А, точно, я просто забыла, как называется зелёная большая ягода, которая изнутри красная, и либо очень кислая, либо просто водяная.       Грузовик с арбузами это было то, что я видела только в фильмах про сельское хозяйство или в новостях, когда показывали, как где-то в Краснодарском крае собирают урожай. Но сейчас он почему-то оказался здесь, в моём районе, и он ехал прямо на меня. Я поняла это, когда грузовик начало заносить. Он вильнул вправо, потом влево, и я почувствовала, как жопа ушла в сердце, именно жопа, которая, по законам моего организма, должна была оставаться на месте, но в тот момент я поняла, что она переместилась куда-то в район грудной клетки, и это чувство стало настолько странным, что я даже не успела испугаться.       Я отскочила в сторону, буквально прыгнула на тротуар, и грузовик пронёсся мимо, но не удержался и разложился. Он просто развалился на составные части, как будто кто-то нажал кнопку «разобрать», и начал вываливать свой груз на дорогу. Арбузы посыпались как попало. Сотни, тысячи арбузов, они вываливались из кузова и раскатывались по асфальту, как зелёные шарики, которые сперва казались шарами для боулинга, а потом иллюзия спала, когда изнутри вылезла кучи красной начинки. Уже и они решили устроить собственный флешмоб, не хуже голубиного. Я стояла и смотрела, как арбузы заполняют дорогу, как они бьются о бордюры и лопаются, разбрызгивая красную мякоть и чёрные семечки. Похоже на сраный армагеддон, но только арбузный. Кроваво-зелёный хаос, который случился прямо перед моими глазами, и я не знала, плакать мне или смеяться.       Из кабины грузовика вылез водитель, помятый, но хотя б живой. Он посмотрел на разбросанные арбузы, потом в шоке посмотрел уже на меня, и я видела, как его лицо меняет цвет от красного до белого и обратно. Я подумала, что он сейчас либо начнёт орать, либо заплачет, но он просто стоял, смотрел на свой развалившийся груз и молчал, как будто пытался осознать, что его жизнь изменилась в этот момент навсегда.       Я тоже стояла, смотрела на арбузы, которые теперь лежали на дороге, и думала о том, что, наверное, это знак того, что мир никогда не будет прежним, и даже арбузы могут быть опасными, если их везти слишком быстро, и что лучше всего сидеть дома, не выходить на улицу и не смотреть на голубей, которые могут навалить тебе счастья на голову, когда ты ослабишь бдительность.       И как тут можно адекватно мыслить и делать выводы? Я стояла посреди арбузного апокалипсиса, смотрела на разбитые зелёные шары, на водителя, который всё ещё пытался осознать масштаб катастрофы, и чувствовала, как внутри меня включается режим «срочно свалить отсюда, пока не поздно». Потому что если я останусь здесь ещё на пару секунд, меня обязательно заметят, а потом начнётся то, чего я боюсь больше всего… Начнётся череда умопомрачительных допросов. Сначала до меня докопается злая мать, которая уже привыкла винить меня во всех бедах со всех светов, даже если я просто проходила мимо или просто подышала рядом на расстоянии в три пушечных выстрела. Она подумает, что я спровоцировала грузовик, что я стояла на дороге и махала руками, вдобавок держа в руках какой-нибудь огроменный хентай-постер, на что водитель и отвлёкся, или что я вообще сговорилась с голубями, чтобы устроить пернато-арбузный хаос. Я уже слышала её голос:       «Ева, ну почему, когда ты выходишь на улицу, всегда происходит что-то странное?», и знала, что на этот вопрос нет правильного ответа.       А потом к проблеме добавятся ещё и наглые новостники. Те самые глубоко-жёлтые люди, которые вечно ждут, когда на горизонте появится что-то сенсационное, чтобы вцепиться в это мёртвой хваткой и не отпускать до тех пор, пока не выжмут все соки. Они как водители, которые видят жёлтый сигнал светофора и думают: «Ну сейчас будет зелёный, ну вот прям сейчас», и давят на газ, горит красный, и они это знают, но продолжают ехать, потому что им кажется, что они всё делают правильно. Вот и эти новостники такие же. Увидят меня, стоящую посреди арбузного поля, и сразу придумают заголовок: «Загадочная девочка стала причиной крушения грузовика с арбузами», и меня будут показывать по телевизору, и я опять стану мемом, и тогда уже точно никто не даст мне покоя.       Я сделала шаг назад, потом ещё один и медленно, чтобы не привлекать внимания, решила так сверкать пятками, что ни один метеоритный дождь не сравниться со мной в неземной красоте. Водитель всё ещё стоял у кабины и смотрел на арбузы, и я поняла, что у меня есть шанс уйти незамеченной. Я пошла быстрым шагом к подъезду, стараясь не оглядываться, потому что если я оглянусь, то увижу эту картину снова, и у меня появится желание остаться и помочь, или хотя бы взять один арбуз, который перекатился к моим ногам. Но я пересилила себя. Я вошла в подъезд, закрыла за собой дверь и прислонилась к стене, чувствуя, как сердце колотится в груди, а в голове проносится одна мысль, что я этого не видела. Ладно, на самом деле крутилась и вторая, что меня там не было никогда и ни в каком виде. Я просто вышла подышать воздухом, увидела, что на улице пусто, и вернулась обратно. Никаких арбузов, никаких голубей с диареей. Ничего особенного.       Я поднялась по лестнице, стараясь не шуметь, и уже на площадке своего этажа услышала, как мать возится на кухне. Она, кажись, всё же проснулась. Я выдохнула, открыла дверь и прошла в прихожую, делая вид, что я только что вышла подышать свежим воздухом и вернулась, как самый обычный адекватный белый человек, который не видел ничего странного.       — Ты где опять шлялась? — спросила мать, даже не поворачиваясь.       — Вышла подышать, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — На улице тихо, никого нет.       Мать что-то буркнула в ответ, и я поняла, что она не заметила ни красного ягодного кризиса, ни моего напряжения. Я прошла в свою комнату, закрыла дверь и рухнула на кровать, глядя в потолок и чувствуя, как внутри меня разливается странное облегчение. Я сделала это. У меня получилось вернуться домой и даже сделать вид, что ничего не видела и ни о чём не слышала. Теперь оставалось только надеяться, что глубоко-жёлтые новостники не заметят меня на камерах, и что водитель не запомнил моё перекошенное скукуруженное лицо. И что мать не увидит в новостях арбузный апокалипсис и не свяжет его с моим утренним выходом. А если свяжет, то я просто скажу, что это была не я, а мой клон, которую я создала с помощью паяльника и ноутбука, когда мне стало до смерти скучно. И тогда она, возможно, отстанет, с какой-то вероятностью. Но это уже будет проблема клона, а не моя.       Я прилегла на кровать, и муравьи подо мной зашуршали, приветствуя моё возвращение в их мир. Баобаб, судя по звуку, уже вернулся с утренней пробежки и теперь носился где-то в районе плинтуса, наворачивая круги и, вероятно, размышляя о том, как же устроен этот огромный мир за пределами его колонии. Я закрыла глаза и попыталась представить, что будет через пару часов, когда я снова окажусь в школе. В моей голове школа всегда была похожа на Голодные игры. Только без трибун, без шанса на победу и без Китнисс. Я даже не знала, какой дистрикт я представляю. Может быть. Сперва я так подумала, пока не пришла мысль, что вероятно я бы в таком случае принадлежала дистрикту неудачников, где каждое утро начинается с вопроса «нахуя я сюда пришла?».       Единственное, что я знала точно, это что мама заставила, и отчасти красная девочка. Ради неё я готова хоть в гору свернуть, а ещё пойти хоть в дистрикт голодных комаров.       Мысли начали путаться, смешиваясь с шуршанием Баобаба и далёкими звуками улицы, которые доносились через открытое окно. Я провалилась в сон, и он оказался беспокойным, как всегда, с обрывками образов. Нечто похожее на арбузы, катающееся по асфальту, а вместе с ними ещё и голуби, которые читали про миньонов рэп, и красная девочка, которая стояла в центре всего хаоса и смотрела на меня с лёгкой улыбкой, как будто ждала, что я сделаю что-то ещё более безумное.       Когда я проснулась, часы показывали, что я проспала около часа, а солнце как на зло начало лезть своими лучиками прямо мне в комнату, что мне совершенно не нравится. В коридоре слышался голос матери, судя по всему она разговаривала по телефону с кем-то из родственников, и её голос стал настолько спокойным, что это насторожило меня больше, чем если бы она орала и разносила бы гостинную. Но потом я услышала, как она сказала:       «Да, представляешь, у нас тут грузовик с арбузами перевернулся, вся дорога в зелёных пятнах. Прямо возле нашего дома. Я видела в новостях».       И я поняла: репортаж всё-таки вышел. Глубоко-жёлтые новостники добрались до арбузного апокалипсиса и сделали из него невероятную сенсацию первого разряда.       Я прислушалась. Мать продолжала говорить что-то на подобии: «Сначала все обсуждали, как это вообще могло случиться, какие-то эксперты говорили про нарушение правил перевозки, про гололёд, хотя какой гололёд в мае? Потом показали интервью с водителем, он был весь в арбузной мякоти, и всё повторял, что не виноват. А потом уже через полчаса в новостях рассказывали о другом происшествии, и про арбузы все забыли. Как будто их и не было. Люди такие странные… сначала всё обсуждают, а потом резко переключаются на что-то другое, и им становится всё равно. У них словно мозги клинит, и память золотой рыбки не держит информацию больше пяти минут».       Я лежала на кровати и слушала этот разговор, чувствуя, как внутри меня поднимается что-то похожее на усталость. Мать, в кое-то веки, впервые на моей памяти оказалась права. А люди то действительно странные. Они удивляются, обсуждают, делают из события трагедию или комедию, а потом переключаются на следующую сенсацию, даже не оглядываясь. Их короткая память удивительна, они могли забыть о чём-то важном так же быстро, как забывают, что выключили утюг. Я подумала, что это, наверное, и есть главная проблема человечества. Нам некогда помнить, потому что слишком много нового происходит каждый день, и в этом хаосе мы теряем то, что действительно важно, даже не замечая этого. А я тем временем встала с кровати и подошла к окну. На улице уже не нет арбузов, как будто я только впервые проснулась, а репортаж потерял актуальность дней так на пять. Ягоды, видимо, убрали, пока я спала.       Только тёмные пятна на асфальте напоминали о том, что здесь что-то произошло. Я посмотрела на эти пятна и подумала, что, наверное, так же выглядит и моя память — тёмные пятна на фоне бесконечных событий, которые я переживаю и сразу забываю.       — Ева, ты встала? — крикнула мать из коридора. — Собирайся в школу, а то опоздаешь.       Я вздохнула. Да, точно, школа. Единственное место, где я чувствовала себя так же неуютно, как среди разбитых арбузов. Но я знала, что у меня нет выбора. Мать заставит, если я не пойду, а если я всё же пойду, то появится есть шанс увидеть красную девочку. Этот шанс стал единственной причиной, по которой я всё ещё собиралась с силами, чтобы выйти за дверь и направиться в этот бесконечный цирк под названием «школьные будни».       Собираться в школу, когда ты не сделал ни одного урока, это как идти на войну без оружия и без трусов, но с твёрдой уверенностью, что враг тоже забыл свой автомат, а по совместительству и трусы, где-то у себя дома. Я стояла посреди комнаты, смотрела на рюкзак, который хранил в себе сгусток пустоты, и думала о том, что, наверное, могу просто запихнуть туда всё подряд, потому что места всегда хватало с горочкой. Я не знала, какие сегодня предметы, не знала, будет ли контрольная или просто обычный день, но я знала одно. Если я приду без всего, меня заставят писать на листочке, а это хуже, чем просто ничего не делать, ведь буду выглядеть как последняя бомжиха, которая не может себе даже нормальную зелёную театрадку в двенадцать листов позволить.       Поэтому я взяла все тетради, которые нашла на столе, все учебники, которые лежали под кроватью, и даже старый дневник, который я не открывала уже полгода, и запихнула всё в рюкзак. Он стал сильно тяжёлым, почти что даже неподъёмным, но мне уже стало всё равно. Я привыкла носить с собой этот груз, как привыкла носить с собой все свои нерешённые проблемы.       По пути к двери я подумала о телефоне. Он всё также, как и раньше лежал на верхней полке шкафа в спальне матери, и я уже почти решилась попросить его обратно. Чисто для связи, чтобы мать могла мне позвонить, если что-то случится, и чтобы я не чувствовала себя отрезанной от мира. Я даже придумала аргумент, мол, я больше не буду использовать паяльники для экспериментов с собственным телом, и все биологические тесты я буду проводить только на банкомате-вибраторе, если он когда-нибудь появится в нашем городе. Но я сразу же поняла, что это звучит как бред активного потребителя амфетамина в припадке, что знак отвратительности даже для меня, и мать либо вообще меня не поймёт, либо поймёт слишком хорошо, и тогда у меня будут проблемы. Поэтому я решила не рисковать и действовать как обычно — то есть никак.       Рано или поздно жизнь должна вернуться в нормальную колею. Так должно быть, так всегда было. Да? Я задумалась над этим вопросом, но ответа не нашла, потому что моя нормальная колея похожа на дорогу с выбоинами, по которой я ездила каждый день, даже не замечая, как она постепенно разрушается под колёсами. Я вышла из квартиры, закрыла дверь и пошла вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, как делала это всегда.       На улице было пасмурно, но не холодно. Тополиный пух всё ещё летал в воздухе, но уже не так агрессивно, как вчера, словно природа тоже устала от бесконечного круговорота мягких огрызков в себе. Я прошла мимо пустыря, где раньше была расположена взлётная площадка, и снова посмотрела на это место. Оно выглядело так же, как всегда. Пустое, заросшее травой, с ржавыми остатками металла, которые никто не удосужился убрать. Когда-то здесь должен был быть космодром. Когда-то здесь работал тот чувак с погонялом СПК. А теперь здесь просто пустырь, который никто не замечает, и вряд ли здесь когда-нибудь появится что-то хорошее. Я смотрела на эту пустоту и чувствовала, что она отзывается во мне чем-то знакомым. Чем это похоже на мою жизнь? Много чем, хоть и не физически, но если посмотреть честно и трезво, то такой же пустырь, на котором когда-то что-то планировали, но всё пошло не по плану, и теперь здесь только трава да ржавые обломки. Никакой ракеты или нормального старта. Только я, мои мысли и бесконечные попытки понять, как жить дальше, когда даже взлётная площадка уже не ждёт тебя.

***

      Иду я себе по улице, плетусь как избитый сомнамбулист, ещё и считаю ворон на проводах, пока обдумываю, сколько арбузов поместилось бы в моей комнате, если бы я их туда затащила, и вдруг… она. Красная девочка.       Стоит у прилавка, где продают вчерашние сосиски в тесте, или просто выходит из подворотни, поправляя свою чёрную куртку. И я, не думая ни о чём, оказываюсь рядом со сверхзвуковой скоростью, беру её за запястье и говорю: «Пошли». И она идёт вместе со мной, прямо вот так вот просто. Мы идём по городу, не разговаривая, не думая о школе, о матери или кривом грузовике с арбузами. Просто идём, и мне кажется, что в этот момент у меня внутри наступает то самое состояние, которое люди называют покоем.       Но это только влажные фантазии, которые разрушаются о скалу серой реальности. В реальности я просто иду по улице, и все эти школьники, которых я даже не знаю по именам, смотрят на меня криво и косо, как будто я уже вытащила нож из кармана и собираюсь кого-то пырнуть. Они ждут этого, потому что им скучно, потому что их жизнь это бесконечный тупейший сериал-жвачка для разложения мозга подрастающего поколения, в котором нужен хоть какой-то сюжет, даже если он состоит из тупейших слухов и подозрений. Я вижу их взгляды, когда прохожу мимо, и знаю, что в их головах уже крутятся сценарии: «она странная», «она наверняка что-то замышляет», «а вдруг она психопатка», «надо держаться подальше». И я не могу их винить, потому что они выросли в мире, где каждый поворот может оказаться ловушкой, а каждое нестандартное поведение может стать поводом для тревоги.       Но единственное, что я хочу на самом деле это покой, а ещё лучше, чтоб в идеале со мной подружился близкий человек, который не будет строить сложных схем манипуляций. Зачем нужны все эти игры, все эти намёки, все эти бесконечные попытки казаться выше или круче, чем ты есть? Почему нельзя просто жить дружно? Почему нельзя договориться? Вот я смотрю на них, на этих школьников, и думаю, что если бы Кот Леопольд пришёл в нашу школу, его бы расстреляли на подходе ещё до того, как он успел бы сказать свою знаменитую фразу: «Ребята, давайте жить дружно». Потому что он слишком добрый и идеалистичный, и он не вписывается в эту систему, где все смотрят друг на друга с подозрением, где каждое доброе слово воспринимается как манипуляция, а каждый шаг в сторону как сплошная угроза. Он бы даже не успел понять, что произошло, потому что в этом мире нет места для тех, кто искренне верит, что можно жить без подвоха.       Я вздохнула и поняла, что снова ушла в свои шизоидные размышления. Впереди уже виднелась школа, и я знала, что, войдя в неё, я снова окажусь в этом бесконечном лабиринте, где у каждого свои правила, где каждый играет свою роль, и где я снова буду чувствовать себя чужой. Но в глубине души я всё равно надеялась, что когда-нибудь я встречу красную девочку, и эта встреча изменит всё. Или хотя бы добавит немного смысла в бесконечный цирк.

***

      Мои ноги уже меня донесли ко входу в школу, и так мне довелось увидеть одну девочку из параллельной группы. Или класса. Я не помню точно, как это правильно называется, потому что в моей голове все эти подразделения давно слились в одно серое пятно, где учатся люди, которых я никогда не запомню, даже если увижу их сто раз. Она выглядела как эмо со своей чёлкой, закрывающей один глаз, а ещё я сразу заметила у неё чёрный лак на ногтях, футболка с какой-то группой, которая, наверное, играет про смерть и одиночество. Но она не была эмо. Я это чувствовала. Она просто носила такую одежду, потому что ей нравилось, или потому что это было удобно, или потому что она хотела, чтобы её оставили в покое. Я её понимала.       — Ева, — сказала она, и голос у неё был тихим, почти шёпотом. — Я должна тебе кое-что сказать. Только не убей меня за новости.       Я подняла бровь. Это было странное начало, даже для меня.       — Говори, — ответила я, чувствуя, как внутри меня начинает закипать какое-то нехорошее предчувствие.       — Короче, по школе пошёл слух, что ты… ну, типа, занимаешься чем-то таким. — Она замялась, потупила взгляд. — Продажей запрещёнки. Ну всякой фигнёй короче. Что ты подрабатываешь на стороне, ну, знаешь, платные услуги такого себе характера. В общем, кто-то пустил утку, что ты торгуешь чем-то, чем не стоит.       Я замерла в порыве феерического шока. Моё лицо сначала по ощущениям побледнело, потом покраснело, потом снова побледнело уже с оттенками трупа, но внутри меня всё это смешалось в один комок, который я не могла разжевать. Продажа запрещёнки и платные услуги… Это прозвучало настолько абсурдно, что я чуть ли не внаглую рассмеялась, но смех застрял у меня в горле, потому что я поняла, что это не шутка. Кто-то действительно пустил невероятно идиотский слух, и теперь он гуляет по школе, как арбузы по асфальту после падения грузовика.       — Спасибо, что сказала… — выдавила я из себя, хотя внутри меня уже всё кипело. — Ты знаешь, откуда это пошло?       Девочка покачала головой, но в её глазах я увидела что-то похожее на понимание.       — Не знаю точно, но, говорят, это от того парня, который любит шутить про матерей. Ну, из твоего класса. Он вчера где-то трепался, что знает про тебя всё, и что ты на самом деле не такая простая, как кажешься. Не знаю, правда это или нет, но я решила предупредить.       Я не стала спрашивать, как её зовут. Я просто кивнула, поблагодарила и пошла в сторону школы, чувствуя, как внутри меня разгорается огонь, который я не могла потушить. Конечно. Кто ещё мог пустить такой слух? Только он. Тот самый ушлёпок, который уже успел назвать меня ХуЕвой, собрать коллекцию шайб в унитазе и сбежать от меня, когда я задала ему лишний вопрос. И теперь он решил, что этого мало, и добавил новый слой дерьма в мою жизнь.       Пока я шла по коридору, и мои мысли крутились вокруг одной идеи, не могла думать о чём-то другом, пока хочу прописать Артёму между глаз. Не сильно или больно, а просто так, чтобы он понял, что его шутки имеют последствия. Ровно также просто так, как ему нравится шутить про мать. Чтобы он запомнил, что нельзя просто так разводить слухи о людях, которых ты даже не знаешь. Я чувствовала, как мои пальцы сжимаются в кулаки, как мои челюсти сжимаются от злости, и как в моей голове начинает формироваться план, который, я знала, я никогда не осуществлю, потому что я не такой человек. Я просто злюсь, пока ярость это единственное, что у меня осталось в этой ситуации и во мне в принципе из живого. Да и я знала, что если я встречу Артёма сегодня, я не смогу сдержаться. И мне уже всё равно, что подумают остальные, потому что иногда даже самым терпеливым людям нужно выплеснуть свою злость, чтобы не взорваться изнутри.       Я почти дошла до кабинета географии, когда увидела её. Красная девочка шла по коридору прямо на меня, и мир вокруг начал замедляться, как в тех фильмах категории Б, где герой вот-вот столкнётся с чем-то важным. Мои ноги перестали слушаться, я остановилась посреди коридора, и всё, что я могла делать, это тихо мирно смотреть, как она приближается.       Каждый её шаг отдавался у меня в груди, как удар молоточка по чугунной наковальне, и я чувствовала, как моё тело начинает покрываться испариной, словно я стала ледником, который внезапно решил растаять посреди школьного коридора. Я стояла и таяла, и мне казалось, что ещё немного, и я устрою школьный потоп, который даст всем, кто сегодня пришёл неожиданный и приятный подарок — заставит всех эвакуироваться прочь, потому что уровень воды в моём организме достиг критической отметки.       Она уже совсем близко относительно меня. Я видела её чёрную куртку и её красные волосы, которые сегодня ещё больше распущены и падали на плечи, как красочный огненный водопад. Она смотрела на меня, и я не могла отвести взгляд. Я не могла моргнуть и даже не могла дышать, довелось мне просто стоять и трястить, как осиновый лист на ветру, который сейчас сорвётся и улетит в неизвестном направлении.       Красная девочка остановилась прямо передо мной. Я видела её тёмные глаза, с длинными ресницами, и они смотрели на меня с каким-то странным выражением, которое я не могла расшифровать. Она протянула руку, и в её ладони лежал карандаш. Обычный, всего лишь простой несчастный карандаш, который я узнала. Он был точно мой, и я не забыла, я потеряла его вчера, когда упала в столовой и растеряла все свои вещи.       — Ты вчера упала, — сказала она, и голос её звучал низко и хрипло, как у человека, который много времени проводит в тишине. — Упала, оставила карандаш на полу. Я хотела догнать тебя но… но ты убежала так быстро, что я не успела. А я бегаю быстро.       Я смотрела на неё и немного на карандаш, который лежал в её руке, и чувствовала, что мой мозг сейчас взорвётся от перегрузки и внутренних критических ошибок. Моя рука, как будто отдельно от меня, взяла карандаш, и я услышала свой голос, который сказал что-то, что я не планировала говорить:       — Взаимно было приятно.       Я не отдавала отчёт своему рту, который прямо сейчас стал жить отдельно от всего остального. Красная девочка тем временем просто ухмыльнулась. В ответ она ухмыльнулась так, что у меня внутри всё перевернулось, и я почувствовала, что сейчас растворюсь в воздухе вместе со всеми своими выделениями, особенно потом. Она ничего не сказала, просто кивнула и пошла дальше по коридору, оставляя меня стоять с карандашом в руке, пока меня сопровождало чувство, что я только что совершила самую тупую и самую прекрасную вещь в своей жизни.       И в этот момент кто-то толкнул меня в плечо. Я даже не успела понять, что происходит, потому что всё моё внимание было приковано к удаляющейся красной фигуре. Я пошатнулась и услышала голос, который вывел меня из ступора:       — Ты чё вылупилась, лесбухой стала?       Я обернулась. Какой-то балбес из параллельного класса, с рюкзаком, который висел на одном плече, и с глупой улыбкой на лице, прошёл мимо, даже не обернувшись. Он просто бросил эту несмешную шутку и исчез в толпе, оставляя меня стоять в коридоре с карандашом в руке, с красным лицом и с чувством, что я только что пережила что-то, что нельзя описать словами. Я стояла и смотрела на карандаш. Он выглядел предельно просто, деревянный, с надписью, которую я сделала когда-то, чтобы он не потерялся. Но теперь я знала, что даже если бы я его потеряла, он всё равно нашёл бы путь обратно ко мне, возможно, также через неё. Через ту, которая ухмыляется так, что у меня внутри всё плавится лучше любого масла.       Я сделала глубокий вдох, сжала карандаш в руке и пошла в кабинет географии, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а внутри меня разливается что-то тёплое и странное. Я не знала, что это было вообще, может быть, начало чего-то нового, а может быть, просто очередной эпизод в параде клоунады. Но я знала, что этот карандаш я больше никогда не потеряю, даже если захочется на пару мгновений.

***

      Так я и села за парту, пока в этот момент всё, что я чувствовала, можно описать только одним, самым точным сравнением, которое пришло мне в голову спустя несколько минут, когда я начала остывать. Это ощущение, будто я родила ёжика против шерсти задом наперёд, когда каждая иголка вонзается в тебя с той стороны, откуда она вообще не должна по идеи появляться. Мои кишки вывернулись наизнанку, скрутились в тугой узелок с парочкой морских узлов, и я чувствовала, что сейчас всё это польётся через рот, потому что внутри меня больше не осталось места для того, чтобы удерживать себя в собранном состоянии. Ни для ощущений или мыслей… и ни для той странной эйфории, которая всё ещё дрожала где-то в кончиках пальцев.       Я смотрела на стену перед собой. Она всё такая же серая, облупленная, с каким-то пятном, которое напоминало карту мира, если сильно прищуриться. Я смотрела на это пятно и не видела его. Я видела красную девочку. Она шла рядом со мной по городу, и мы не говорили ни слова, но это совершенно нормально для меня. Мы заходили в какие-то дворы, проходили мимо тех самых прилавков с сосисками в тесте, и я чувствовала, что всё вокруг становится менее серым, более чем настоящим, что даже воздух становится гуще и приятнее, когда она находится рядом. В моих фантазиях я была намного более смелой, я брала её за руку, и она не выдёргивала её, а шла дальше, даже чуть крепче сжимала ладонь в ответ.       А потом я представила, как мы сидим где-нибудь на крыше, смотрим на закат, и она говорит что-то важное, а я слушаю и не перебиваю. Или как я рассказываю ей про арбузы, про грузовик и тупых голубей с диареей, которые атаковали меня своим птичьим молоком, и она смеётся. Смех звучит как музыка, которую я готова слушать до самого утра и ночи. Я видела нас вместе, и это так просто, совершенно естественно, что я почти поверила в реальность рисованной картинки, плавающей перед мутными глазами.       Но потом реальность вернулась, и я поняла, что я просто сижу за партой на географии, смотрю на стену, а моя фантазия улетает куда-то далеко за облака, оставляя меня здесь в сером классе, где пахнет мелом и чужими телами, которые никогда не моются. Я не сказала ей ничего, кроме этого дурацкого «взаимно было приятно». Как я вообще обрабатывала тогда, мысли и каким образом у меня такая штука родилась среди нейронов моего дефектного мозга? Я даже не спросила её имя. Я даже не предложила встретиться после уроков. Я просто стояла и таяла, пока брала карандаш, как будто это и было самое важное, что могло произойти в моей жизни.       И теперь я сидела и ругала себя за то, что не осмелилась выйти из этого вечного стана. Не из того стана, в котором находится группа людей с похожими интересами, а из того состояния, когда ты застреваешь на месте, когда твой мозг говорит: «стой, не двигайся, а вдруг что-то пойдёт не так», и ты слушаешь его, хотя внутри всё кричит: «сделай шаг, хотя бы один, просто попробуй». Но я застряла снова, в очередной раз. Как всегда. Я застряла в этом моменте, когда могла бы сказать что-то важное, но вместо этого просто взяла карандаш и позволила ей уйти. Я посмотрела на проклятый карандаш, который всё ещё лежал у меня в руке, и подумала о том, что, наверное, это теперь будет мой талисман. Напоминание о том, что я могла, но не сделала. О том, что я застряла, но, может быть, в следующий раз я смогу сдвинуться с места, возможно когда-то в будущем, ближайшем или дальнейшем, увы, не знает никто… Но хотя бы теперь у меня есть этот карандаш, и я могу смотреть на него и представлять, что она тоже держала его в своих руках, и это уже почти как прикосновение, почти-что.

***

      На второй парте мне ровно так же комфортно, как в зоне турбулентности на самолёте, который уже десять лет не проходил техосмотр. Не слишком близко к доске, чтобы учительница не могла поймать мой взгляд и вызвать отвечать, но и не слишком далеко, чтобы зубрилы с первой парты не чувствовали моё дыхание на своих затылках, а отстойники с последних рядов не пытались втянуть меня в свои игры с ДНД с карточками и самодельными костями. Идеальное место для того, чтобы тихо грызть карандаш и делать вид, что ты существуешь в этом мире, хотя на самом деле ты уже давно сбежала в свою голову, где нет географии, нет Литвы и нет бесконечных вопросов о том, почему я вообще должна знать про экономико-географическое положение этой страны. Какое вообще мне дело до таких сверхумных вещей, если я не планирую работать геодезистом?       Карандаш всё ещё мой. Мне только важен сам факт, что это тот самый карандаш, который она держала в руках. Я грызла его с такой нежностью, с какой, наверное, мать-ежиха вылизывает своих ежат, когда они только появляются на свет, и чувствовала, как дерево трещит под моими зубами, оставляя на языке горьковатый привкус грифеля. Я думала о том, что он теперь мой талисман и мой амулет, а также моя прелесть. Моя связь с той секундой, когда она стояла передо мной и ухмылялась, и я почти превратилась в лужу посреди школьного коридора.       Учительница что-то там очень интересно (нет) рассказывала про Литву. Про её порты и её реки, и конечно же, куда же без этого… сельское хозяйство. И я сидела и думала о том, какие мне могут быть интересны технологии Литвы, когда все передовые технологии мира уже здесь? Ну, почти все. Я имею в виду, что у меня нет телефона, а это, по сути, отрезает меня от мирового прогресса, но в глобальном смысле, ну… небоскрёбы, интернет, банкоматы-вибраторы, которых у нас пока нет, но они существуют, я знаю, я читала про них в каком-то журнале, который остался от отца, ведь всё это уже есть у нас. Зачем мне знать про их сельскохозяйственные угодья, если я даже не могу найти в интернете её? Я ведь знаю, что она точно ведёт какой-то блог. Это вписывалось в характер, который я сама для неё выстроила из своих странных, но интересных хэдканонов. Она точно публикует фотографии чёрно-белых зданий, или читает стихи под гитару, или снимает информативные видео с какими-то странными эффектами, в которых так много смысла, что его можно разгадывать вечность.       Я грызла карандаш, оставляя на нём следы своих зубов, и представляла, как я сижу с этим телефоном, который у меня забрали, и ищу её по каким-то хэштегам. Как я нахожу её страницу, и там тысячи подписчиков, и я читаю её посты, и мне кажется, что каждый из них написан для меня, хотя я знаю, что это не так. Но в моей голове это было именно так, потому что в моей голове я могла создавать целые вселенные, где всё устроено именно так, как я хочу.       — Нокстрайн, земля вызывает Нокстрайн, ты слушаешь вообще? — спросила учительница, и я почувствовала, как взгляды одноклассников устремились в мою сторону, прожигая дыру в моём затылке похлеще любого Хоумлендера.       — Ага, — ответила я, не убирая карандаш изо рта. — Про Литву… Технологии. Всё понятно.       Учительница посмотрела на меня с подозрением, но ничего не сказала, потому что, наверное, у неё не особо много сил спорить с человеком, который грызёт карандаш и смотрит в одну точку, как будто видит там что-то важное.       А я видела. Там, в той точке на стене, я видела её, которая сидит на подоконнике, и у неё в руках телефон, и она листает ленту, и вдруг останавливается на каком-то посте, и улыбается, и я знаю, что это мой пост, хотя я не писала никаких постов, но в моей голове я их писала. Целую вечность, и все они были для неё.       У меня в голове созревал план… Хотя планом это было сложно назвать, конечно, а так, набросок, эскиз, который мог либо превратиться в гениальную идею, либо развалиться на части окончательно, так как я мысли сама держать не умею. Если сегодня будет информатика, а я не была уверена в этом ни на йоту, мои знания расписания напоминали лотерею, где я каждый раз выигрывала только чувство полной неопределённости, то я могла бы попытаться порыскать в интернете через школьный ПК. Однако, мои надежды тут же стали таять после первого же воспоминания. Это чистое авось, но авось иногда срабатывало. Например, когда я авосьнула и пошла в туалет, а там оказался Артём Соловьёв с коллекцией шайб, что привело к погоне, которая, хоть и максимально странная, но хотя бы разбавила мой день.       В последний раз, когда у параллельных классов была информатика, какой-то мудак умудрился скачать Стим на школьный ПК. Я не знала его имени, но слышала эту историю от одноклассников из десятых уст, а они рассказывали её с таким восторгом, будто они передавали пересказ тринадцатого подвига Геракла. Он договорился с пацаном из другого класса, который должен был занять его место и отвлекать учителя, пока шла загрузка. И он загружал ГТА5 на протяжении трёх уроков. Три урока, мать вашу, это же кошмар и тихий ужас на колёсиках. Я даже не могла представить, сколько терпения нужно, чтобы сидеть и смотреть на экран загрузки, надеясь, что никто не заметит, чем ты занят на самом деле.       А когда он вернулся и запустил ГТА, он начисто проигнорировал факт конфигурации начинки железа. Я не знаю, что это значит, но, судя по тому, как рассказывали, это было что-то важное. Экран завис, и на нём застыла картинка с деньгами, тачками, горячими тётками и даже блядский секс — проделки сатаны, как выразился кто-то из учителей. Это тот самый момент, который навсегда изменил школу. После этого скандала, после всех экстренных классных часов и родительских собраний, на всех компах поставили жёсткие ограничения. Теперь даже попытка зайти на сайт с картинками блокировалась, а учительница информатики сидела с таким лицом, будто каждый ученик мог быть потенциальным преступником, который только и ждёт, чтобы сломать очередное ведро, на котором максимум может завестись Косынка и Вордпад.       Я думала об этом, сидя на какой-то географии, и понимала, что мой план поиска данных через школьный ПК это чистое авось. Но авось иногда срабатывало, и я надеялась, что сегодня будет именно такой день. Вдруг кто-то из учителей забудет поставить блокировку? Вдруг система даст сбой? А смогу ли я зайти на сайт с поиском и найти её, красную девочку, которая точно где-то там, в бескрайнем океане информации, и мне нужен только один правильный запрос. Я грызла карандаш и думала о том, что если мне повезёт, и информатика действительно будет, я смогу хотя бы попытаться. А если не повезёт, я просто посижу, порисую что-нибудь в Пейнт и подожду следующего раза. В конце концов, у меня есть карандаш, есть с собой надежда в фантомном кармашке, а ещё при мне имелась странная уверенность, что рано или поздно я найду её. Даже если для этого придётся взломать школьную систему с помощью паяльника, который я, к сожалению, больше не могу использовать.       А время тянулось крайне долго, что даже улитка бы удивилась такой медлительности. Я уже мысленно сравнивала что хуже, процесс ожидания урока географии или процесс ожидания загрузки ГТА5 на школьный Интел Пентиум 4. Сидела я всё ещё на второй парте, и правила Голодных игр, в которые я играла каждый день, уже давно выучены наизусть и поперёк. Одно из них было самым важным… Не оборачивайся. Никогда и ни за чем. Потому что если ты обернёшься, то увидишь их самих и их сплющенные или иссушенные рожицы, зачастую покрытые сыпью или прыщами.       Тех, кто сидит сзади, и кто только и ждёт, чтобы ты сделала этот шаг, чтобы они могли зафиксировать твой взгляд, уязвимую позу и самое главное, твою же слабость. Это, пожалуй, главная причина. Зачастую там сидят такие фрики, которые потом будут напоминать тебе об этом вплоть до выпускного. Они найдут что-то, чего на самом деле нет, и будут использовать это против тебя. Например, скажут, что у тебя косоглазие, хотя ты знаешь, что у тебя его никогда не было. Они словно лучше знают тебя, чем ты сама, и это знание они используют как оружие. К ним всегда применима поговорка «в чужом глазу соринку видно — в своём бревне не замечаешь».       Но они не понимают этого, или делают вид, что не понимают. Им просто нужно, чтобы ты была слабой, чтобы ты сомневалась в себе, чтобы ты чувствовала себя меньше, чем ты есть. Жаль только, что сегодня правило не проканало. Потому что сегодня случился нестандартный случай.       Я сидела и думала о красной девочке, как она ухмыльнулась, когда я сказала свою идиотскую фразу, и как я снова провалилась в бездну отчаяния, из которой не могла выбраться до сих пор, пока держу бедный карандаш. Я не слышала их шагов, не чувствовала их приближения. Они двигались бесшумно, как призраки полтергейсты, которые знают, что их жертва уязвима. И вдруг я почувствовала, как что-то сыплется мне за шкирку. Бумага, и её мелкие кусочки, собранные в мусорную кучку, и несколько крупных, на которых ещё виднелись нарисованные ракеты.       Я подпрыгнула на ноги, не думая ни о каких правилах, потому что бумага уже успела проникнуть под одежду. Она попала прямо под все слои, и мне было не до правил, потому что я чувствовала, как она скользит по спине, плечам, даже почему-то по рукам. Я не носила лифчик, и это никак не скрасило ситуацию, потому что бумага касалась кожи, а я стояла и тряслась, пытаясь отряхнуться, чувствуя, как она рассыпается по всему телу.       А они стояли и угарали. Я слышала их ржач, если это можно назвать смехом, пока их довольное перешёптывание меня вымораживало целиком и полностью. Они помирали от хохота, потому что их план сработал, потому что я нарушила правило, потому что я обернулась и показала им свою слабость. Я стояла и отряхивалась, чувствуя, как мелкие кусочки бумаги выпадают из моей одежды и падают на пол, оставляя за собой след из обрывков, на которых ещё виднелись летающие письки.       — У тебя там ракета, ХуЕва! — крикнул кто-то из них, и я поняла, что это тот самый Артём.       Конечно. Кто ещё мог бы придумать такую глупость и осуществить её с таким мастерством? Он стоял, ухмылялся и смотрел на меня, как будто ждал, что я расплачусь или убегу. Но я не собиралась ни плакать, ни убегать. Я просто стояла и отряхивалась, чувствуя, как бумага высыпается из моей одежды, и злясь на себя за то, что я нарушила правило и дала им повод для смеха.       Я села обратно, стараясь не смотреть в их сторону, но я знала, что они всё ещё смотрят на меня. Они ждали, что я ещё раз обернусь, и я не собиралась давать им этого удовольствия. Я взяла карандаш и начала грызть его с такой силой, будто хотела перегрызть все свои мысли, страхи, и всю эту глупую ситуацию, которая только что произошла. Но внутри меня уже зарождалась новая мысль, а меня одолевала злость, которая требовала выхода. Этот слух и бумага. Его ухмылка, которая не сходила с его лица с того самого дня, как я впервые увидела его в этом туалете. Я знала, что рано или поздно мне придётся с ним встретиться, и в этот раз я не собиралась просто стоять и отряхиваться. Но пока я сидела и смотрела в стену, я уже начала что-то планировать, надеясь, что меня никто не заметит.       Учительница остановилась на полуслове. Её указка, которая до этого плавно скользила по карте Литвы, замерла в воздухе, как вертолёт, потерявший управление. Она повернулась ко мне, и я почувствовала на себе её тяжёлый взгляд, как шоколадная сковорода, которую забыли на плите.       — Нокстрайн! — рявкнула она, и моя фамилия прозвучала как приговор. — Ты что себе позволяешь? Вставать посреди урока, отвлекать весь класс? Ты думаешь, я не вижу, что ты весь урок рисуешь всякие непристойности на парте?       Я открыла рот, чтобы объяснить, что я не рисовала, а просто грызла карандаш и смотрела в стену, это было бы хотя бы честно, пока пыталась мысленно пережить встречу с красной девочкой и одновременно переварить бумажные ракеты за шкиркой, но учительница уже разогналась и не собиралась останавливаться.       — Встала за дверь! — сказала она, и её голос становился таким же твёрдым, как литовский янтарь, о котором она только что рассказывала. — Если ты не хочешь учиться, иди отсюда. А когда перестанешь рисовать свои глупости — может быть, вернёшься.       Я попыталась вставить слово про додика, он же барыга шайбами, который подкинул мне бумажки, и про то, что я просто встала, чтобы отряхнуться, но учительница перебила меня.       — Не пытайся оправдаться! Ты весь урок сидела и рисовала всякую чушь, а теперь у тебя есть наглость врать мне в лицо. Я видела, чем ты занималась! — она махнула рукой в сторону моего стола, где на самом деле ничего нет кроме карандаша и тетради, которую я не открывала. Но она уверена в своей правоте и кажись бодаться с ней было тоже самое, словно биться против рогатого козла.       Сзади послышались смешки. Я не оборачивалась, но я знала, что это опять он. Артём, который только что закинул мне за шкирку бумажки с ракетками, а теперь сидел и наслаждался моим собственным позором. Я чувствовала их взгляды и их довольные рыла, уверенность в том, что они выиграли этот раунд.       Я поднялась, взяла свой рюкзак, который битком набит ненужными тетрадями, и направилась к двери. Я не смотрела на учительницу, не смотрела на одноклассников, я просто шла, чувствуя, как внутри меня закипает злость, смешанная с облегчением. Потому что, если честно, я не хотела сидеть на этом уроке. Я не хотела слушать про Литву, про её порты и реки, когда в моей голове был только один порт. Именно тот, где стояла красная девочка и ухмылялась, держа в руке мой карандаш.       Когда я вышла из кабинета, дверь за мной захлопнулась, и я осталась в пустом коридоре. Я стояла и смотрела на закрытую дверь, на табличку «Кабинет географии», и думала о том, что, наверное, это и есть моя жизнь. Меня выгоняют за то, чего я не делала, а те, кто реально виноват, сидят и смеются, зная, что у них всё схвачено. И я ничего не могу с этим сделать. Пока. Но внутри меня уже зрела мысль, что это не конец. Что он ответит за свои шутки, и что я обязательно найду способ показать ему, что такое настоящая ракета. Но это будет уже позже. А сейчас я просто стояла в пустом коридоре, сжимала в руке карандаш, который всё ещё немного пах деревом и её теплом, и чувствовала, как внутри меня разливается странное спокойствие. Потому что, несмотря ни на что, у меня есть с собой этот карандаш, и у меня была цель. А всё остальное это просто обычная география.

***

      Тихий пустой коридор, переставший подавать признаки жизни. Я смотрела на закрытую дверь кабинета и чувствовала, как внутри меня начинает закручиваться спираль из мыслей, которые я уже не могла остановить. Они приходили одна за другой, как вагоны товарного поезда, который мчится под откос, и я не могла ничего сделать, чтобы остановить этот состав. Учительница расскажет про меня завучу. Завуч позвонит моим родителям, а уже она в свою очередь по цепочке расскажет им не то, что я встала посреди урока, чтобы отряхнуть бумажки, которые мне закинули за шкирку. Она расскажет им, что я весь урок рисовала непристойности, что я вела себя вызывающе и что я просто сорвала урок, потому что мне совершенно лень заниматься чем-то полезным. И они поверят. Конечно, поверят.       Потому что они всегда верят тому, что говорит кто-то другой, и кто угодно, но только не я. Я знала, что в их глазах я давно уже не была просто их дочерью. Я для них стала вселенским злом, которое они сами породили, и теперь они не могли понять, где допустили ошибку. Иногда я слышала, как они перешёптывались на кухне, когда думали, что я сплю. Они говорили о том, что, наверное, лучше бы сделали аборт, если бы они знали, каким чудом я вырасту, они бы никогда не решились на это. Это не больно. Просто я чувствовала это очередное подтверждение того, что я для них ошибка, которую нельзя исправить никак.       И они поверят в эту историю, потому что они верят во всё, что связано с заговорами. Они думают, что Роблокс и Майнкрафт это разработки ЦРУ, чтобы плавить мозги детям из Прибалтики и России. Я помню, как однажды отец целый вечер рассказывал мне, что интернет это оружие массового поражения, и что его надо запретить в массовом использовании, потому что он отупляет людей. А мать кивала и добавляла, что психические заболевания это разработка «ОМЭРИКИ», и что нано-роботы вшиваются в мозги детей, чтобы они становились тупее и покорнее. Они верили в Вангу, в Матрону, в какие-то древние пророчества, которые должны объяснить всё, что происходило в грёбанном мире. Ах да, и психология для них в такой интересной парадигме это просто разработка НАТО, чтобы сдирать деньги с наивных людей через психологов-иноагентов, которые якобы спонсируют военный арсенал Ирана.       Я стояла в коридоре и думала о том, что если они поверят в эту историю про меня, они не просто накажут меня, ещё вдобавок они будут смотреть на меня с тем же выражением, с которым смотрят на новости о том, что где-то опять случился всемирный заговор. Они будут видеть во мне врага и иноагента, который проник в их жизнь, чтобы разрушить её изнутри. Будут искать во мне признаки того, что я уже стала частью этого большого заговора, и я не смогу их переубедить, потому что они уже решили, что я та, кем они меня видят.       Я закрыла глаза и попыталась дышать поспокойнее, хотя бы немного. Карандаш всё ещё был у меня в руке, и я чувствовала его тепло и его деревянную текстуру. Он всё ещё был моим талисманом и якорем в бесконечном море бреда, в котором я жила. Я подумала о красной девочке, как она ухмыльнулась, когда я сказала какую-то бредню, и внутри меня что-то сжалось и разжалось одновременно. Я пошла по коридору, не зная, куда иду, но зная, что должна двигаться, а лучше побыстрее отсюда, пока в голове у меня звучала одна мысль. Я найду её. Я обязательно найду её, и тогда, возможно, может быть, всё остальное перестанет иметь значение.

***

      Лавочка, на которую приземлилась пятая точка под моим пилотированием, оказалась последней, которую ещё не украли. В наших краях это настоящее чудо. Обычно вообще всё, что не прикручено к полу, исчезало в течение недели, а то, что прикручено, рано или поздно тоже оказывалось в чьих-то руках, потому что люди умели откручивать даже то, что, казалось, держится намертво. Но эта лавочка, почему-то, выжила. Может быть, потому что она на самом деле слишком старая, чтобы кому-то пригодиться, или слишком грязная, чтобы на неё позарились. Я сидела на ней, смотрела на пустой двор, грызла карандаш и пыталась придумать, как мне жить дальше, когда школа, дом и вся эта реальность снова встали против меня.       И вдруг я услышала звук. Он доносился откуда-то из-за угла, с той стороны, где обычно никто не ходил, потому что там тупик с мусорными баками. Этот голосок я уже слышала, а в этот раз звуки складывались в рэп. Не тот рэп, который крутят по радио, и не тот, который поют про любовь и деньги. Это рэп про Виталю Обрыгана. Я прислушалась:       — Виталя Обрыган, я по жизни хулиган, я на районе всех достал, я всех заебал, я не хочу учиться, я хочу бухать и бить морды…       Я пригнулась, подкралась к углу и осторожно выглянула. Это реально она, та самая девочка, которая утром предупредила меня о слухах. НЕ-гот, которая не эмо, но выглядела так, будто она может быть кем угодно, если ей это понадобится. Она сидела на перевёрнутом ящике, смотрела в телефон и читала рэп сама себе, с таким выражением лица, будто выступала на стадионе, полном людей, хотя вокруг не было ни души. Я узнала её по чёлке и по тому, как она держала плечи, слегка сутулясь, но при этом с каким-то вызовом.       Я вышла из укрытия, и она заметила меня. Она не смутилась и не остановилась. НЕ-готка просто посмотрела на меня и продолжила читать, только уже тише, с лёгкой улыбкой:       — А вот и ХуЕва пришла, значит, тоже выгнали? Что, наша география слишком сложная для тебя?       Я невольно усмехнулась, потому что в её голосе не чувствовалось злости, только лёгкая насмешка, которая не направлена против меня. Это приятно чувствовать, что кто-то шутит вместе с тобой, а не над тобой как это обычно принято.       — Почти угадала, — сказала я, подходя ближе. — Меня выгнали за то, что я рисовала непристойности на парте, хотя на самом деле я просто грызла карандаш и смотрела в стену. А ещё мне закинули за шкирку бумажки с ракетами. Я, кстати, не знаю, как тебя зовут.       — Рина, — сказала она, убирая телефон в карман. — А я просто решила уйти сама, потому что мне надоело слушать про ебучую Литву. Зачем мне знать про её порты, если у меня даже нет денег, чтобы поебашить туда?       — Ева, — представилась я, хотя она уже знала моё имя из слухов. — Ты, кстати, меня предупредила утром про те слухи. Спасибо. Хоть я вроде и благодарила уже… Похуй, и так сойдёт.       В ответ она молча пожала плечами.       — Мне не жалко. Я знаю, что это Артём разносит. Он уже всех достал своими типо «приколами». Но я не думаю, что кто-то реально верит в эти слухи. Просто смешно, что он настолько зациклен на тебе.       — Он просто еблан, — сказала я, садясь на перевёрнутый ящик рядом с ней. — Я уже несколько раз его видела, и каждый раз он делает что-то странное. Надеюсь, что у него кончится вдохновение, когда он вылетит из школы на все четыре стороны.       — Не дождёшься. Такие буябесы не кончаются никогда. Они просто переключаются на кого-то другого, когда видят, что ты не реагируешь.       Я задумалась. Она ведь на самом деле права. И тот барыга шайбами был тем типом, который будет продолжать, пока не найдёт новую жертву. Единственный способ остановить его это перестать быть его мишенью. Но как такое сделать, если он уже выбрал меня?       — Слушай, — сказала Рина, вставая с ящика. — Если хочешь, можем посидеть вместе в столовой или ещё где-нибудь. Там хотя бы не будет ни злых рожиц, ни этой истерики с географией. Если ты не боишься конечно…       Я мгновенно кивнула, и мы пошли в сторону столовой. Мы шли молча, но это уже мне казалось чем-то обыденным. Я чувствовала, что нахожусь рядом с тем, кто не осуждает меня за мои глупости, и это крайне приятно. Может быть, всё не так плохо, как я думала. А может, у меня даже теперь есть союзник среди моральных битв без правил и адекватных условий.