lowjourney

      Я проснулась от того, что тело онемело и не слушалось. Руки привязаны к изголовью кровати широкими ремнями, ноги — к ножкам. Цепи холодили запястья и впивались в тонкую кожу, оставляя багровые следы. Я попыталась дёрнуться, но движение только усилило боль. Они стояли вокруг, люди в серых и чёрных одеяниях, а их лица скрыты тенями, но я даже видела их. Среди них и красная девочка. Она стояла наравне с ними, и на её лице не виднелось ни жалости, ни страха. Только спокойное наблюдение.       Они подходили всё ближе ко мне. Чьи-то руки сорвали с меня одежду, футболка треснула на швах, брюки стянули вместе с бельём, оставляя кожу на холоде воздуха. Потом их пальцы сжали мои бёдра, грудь и живот. Я пыталась кричать, но горло сдавило спазмом, и вместо звука вырвался только хрип. Где-то позади послышался смех, тихий и ровный. Один из них начал целовать мою шею, его губы холодны изо льда, а другой уже двигался между моих ног, его пальцы входили внутрь, грубо и без остановки. Боль нарастала, как будто меня разрывали изнутри. Я не могла дышать. Слёзы застилали глаза, но я видела их безразличные маски. Красная девочка просто стояла и смотрела, даже не двигаясь.       Потом они перевернули меня на живот, задрали ноги, и я почувствовала, как кто-то начинает проникать в меня сзади. Я закричала и со временем повышала громкость настолько, сколько мне позволяли голосовые связки, но всё тщетно. Боль разливалась по всему телу, и я начала терять сознание.       Я проснулась, когда воздух резко ворвался в лёгкие. Я сидела на кровати, дрожа, и сжимала простыню так сильно, что костяшки побелели. Тело болело, хотя на коже уже нет ни синяков, ни следов. Ремни исчезли, и цепи тоже. Только мокрый пот на спине и сбившееся дыхание напоминали о том, что только что произошло. Я оглядела комнату. Со мной только тишина и тиканье часов на кухне. Я медленно опустила ноги на пол и почувствовала, как они дрожат. Каждый звук за окном казался мне шагами. Я не знала, сейчас сон или реальность, которая просто притворялась сном, но знала точно — красная девочка стояла среди них. Почему она решила просто наблюдать?       Я провела ладонью по лицу и поняла, что щёки всё ещё мокрые, или это пот со слёзами, разницы я уже не вижу.       В голове пронеслась мысль, которая заставила меня замереть. Она мне приснилась и я видела её во сне. Я могла бы понять что если бы моё сознание бросило её мимолётно, если бы она мелькнула где-то на заднем плане, но она стояла в центре этого кошмара, как одна из них. Моя озабоченность ею достигла той стадии, когда она начала проникать в сны, она становиться частью самых тёмных, болезненных сценариев, которые только мог придумать мой больной наглухо мозг.       Я сглотнула и поняла, что больше не хочу спать вообще никогда. Если каждый сон будет превращаться в такой цирк, то лучше я буду сидеть с открытыми глазами до конца своих дней. Я решила, что перейду на новый режим: только кофе и энергетики. Мать, конечно, будет против. Она всегда против. Особенно энергетики — она говорит, что от них сердце останавливается, и показывает мне какие-то страшные статьи из интернета, которые она сама же и нашла, чтобы подтвердить свои слова. Но сейчас мне уже тотально кристально плевать. Я спустила ноги с кровати, и пол показался слишком холодным. На кухне стояла банка растворимого кофе, которую я могла использовать как основу. Энергетики мы не держали, но я знала, что в круглосуточном магазине за углом их продают без вопросов, если у тебя есть деньги. А у меня немного железной налички водилось. Я отложила их на всякий случай в тайне от всех, когда думала, что пригодятся. Вот и пригодились. Я прятала в потайных уголках поштучно каждую, рассчитывая, что мать их не найдёт, а в итоге перестаралась, даже сама забыла.       Я встала и направилась в коридор, чувствуя, как тело всё ещё дрожит от того, что произошло. Но я уже полна решимости. Если мне суждено жить в этом мире, где сны превращаются в кошмары, а красная девочка становится частью самого страшного из них, то я буду жить с открытыми глазами даже если для этого придётся пить кофе литрами и трястись от передозировки. Это лучше, чем снова увидеть её в том сне, или, что ещё хуже, снова почувствовать её прикосновения среди тех, кто не собирался останавливаться.

***

      Я стояла в коридоре, прислушиваясь к ровному дыханию матери за стеной. Она спала крепким сном. Можно собираться без лишних вопросов. Я надела джинсы, футболку, сверху накинула ту же чёрную куртку, в которой ходила уже третий день. Кроссовки зашнуровала на автомате, даже не глядя.       В кармане лежали деньги — смятая купюра и горсть мелочи, которую я когда-то отложила на случай «если что-то случится». Вот оно и случилось. Я вышла из квартиры, стараясь, чтобы дверь не хлопнула. Лестница встретила меня тишиной и запахом сырости. Ступеньки скрипели под ногами, но в три часа ночи это не имело значения, ведь никто не проснётся от шага моими маленькими ножками.       На улице не по-майски холодно, будто лето решило взять паузу и пропустить вперёд осень. Я завернула за угол и направилась к круглосуточному магазину. Он работал, несмотря на время. Там всегда работали, потому что владельцу совершенно плевать на законы. Ему важны только деньги. Люди самые алчные существа. Это очевидно. Но с кем их сравнивать? С муравьями? Они хотя бы работают в команде и не предают друг друга ради куска сахара. С дельфинами? Они помогают раненым сородичам. С воронами? Они помнят лица и мстят обидчикам. Люди же помнят только цены, скидки и то, сколько они могут получить, продав даже свою совесть, если она у них вообще есть, зачастую нет.       А этот магазин — идеальный пример. Я знала, что они продают энергетики всем подряд, даже если тебе нет восемнадцати и по закону это ой как плохо. Их не волнует, что это запрещено. Им важно, чтобы ты заплатил, а я плачу, точнее собралась заплатить. У меня есть деньги, у них есть товар. Всё честно же, если отбросить моральную сторону дела.

***

      Продавец, уставший мужик с мешками под глазами, даже не поднял голову, могу его понять, так как время нереально глубокое. Круглосуточное обслуживание любого случайного прохожего прямиком с улицы это муторно. Он просто ткнул пальцем в сторону стеллажа с напитками, как будто знал, зачем я пришла. Я взяла две банки, положила на прилавок, и он пробил их, даже не глядя на экран. Так потом я забрала сдачу и вышла.       На улице я открыла одну банку и сделала глоток. Холодная жидкость обожгла горло, но это оказалось, неожиданно для меня, приятно. Я чувствовала, как она разгоняет кровь, как возвращает меня в реальность, где я бодрствую и никого не вижу во сне. Я пошла обратно, сжимая банку в руке, и думала о том, что люди, возможно, и правда самые алчные существа, но у них хотя бы есть магазины, которые работают всю ночь. Это немного утешает, совсем чуть-чуть.       Я уже поднесла банку к губам, когда замерла. Пальцы сжали холодный металл, и я поняла, что если сейчас открою её, звук разнесётся по всему подъезду. В нашем доме стены устроены так нелепо, что любой звук проникал наружу, будто их специально строили для того, чтобы соседи знали всё, что происходит за дверями квартиры. Идиотизм архитекторов не переставал меня поражать. «ППППШШШШШШШК» от банки был бы слышен не только на этаже, но и, наверное, в соседнем подъезде, и тогда весь дом узнал бы, что я стою в коридоре с энергетиком в три часа ночи.       Я опустила руку и посмотрела на банку. Лучше не рисковать. Если я открою её сейчас, то мать проснётся и устроит допрос или отец решит, что я что-то замышляю. Не важно. Я не хочу отвечать на вопросы. Я хочу, чтобы этот день перестал быть странным, а ночь слишком длинной. Я поставила банку на тумбочку в прихожей и пошла в комнату. Села на кровать, обхватила колени руками и уставилась в стену. В голове всё ещё крутился тот сон вместе с красной девочкой, стоящая среди них. Я не могла отогнать этот образ, как ни старалась. Я понимала, что если я сейчас усну, то снова увижу её, и тем более когда я себе взяла запрещённый предмет.       Только фонарь мерцал вдалеке, освещая пустой двор. Я подумала, что, возможно, стоит просто посидеть до утра. Здесь главное не спать, осталось смотреть на мир за окном и слушать, как он дышит. Может быть, к утру мысли улягутся, и я пойму, что делать дальше. Но пока я стою здесь, я чувствую, что внутри меня что-то крепчает. Энергетик я не открыла, но уже ощущаю его действие.       Глаза слипались, веки тяжелели, будто к ним привязали по гире. Я чувствовала, как тело начинает проваливаться в мягкую, липкую темноту, которая обещала покой, но я знала, что за этим покоем последует тот самый сон. Я не хотела возвращаться туда, где красная девочка стояла среди них. Точно не хочу снова чувствовать цепи на запястьях и чьи-то руки на своей коже.       Я встала с кровати. Ноги стали ватными, но я заставила себя двигаться. Взяла с тумбочки две банки энергетика, сунула их в карманы куртки и вышла в коридор. Мать спала, да и отец тоже. Я тихо открыла дверь и выскользнула на лестничную площадку. Если я усну там, меня хотя бы не найдут сразу.       В подъезде оказалось пусто, на удивление здесь даже местных алкашей не наблюдалось. Только тусклая лампа на стене освещала обшарпанные ступени. Я села на верхнюю ступеньку, прислонилась спиной к холодной стене и открыла одну банку. Жёсткое шипение и скрипы открытия крышки разнеслись по лестнице, но в этом есть что-то успокаивающее. Звук, который никого не разбудит, потому что никто не спит в подъезде в три часа ночи. Я сделала глоток и почувствовала, как жидкая бодрость разливается по телу… Но этого мне недостаточно. Я знала, что если я закрою глаза, то провалюсь в сон в ту же секунду.       Я сидела и думала о том, как же было бы хорошо, если бы у меня была возможность просто выключить мозг на несколько часов, но без последствий. Может быть, когда-нибудь изобретут такую таблетку. Тогда бы можно было бы решить нереально много проблем и сложностей, если бы можно было одним действием перезагрузить мозг без укладывания в спячку на много часов. Наверное, эту таблетку продают в том же магазине, где торгуют энергетиками без вопросов. Жаль, я не знаю, как она выглядит, и как часто её завозят.       Обычно в коридорах творится атмосфера типичного инди-хоррора, где на каждом углу что-то чуток брякает, шумит и пердит, а сейчас только где-то на нижних этажах слышалось завывание ветра и на этом всё. Я смотрела на дверь квартиры и думала о том, что если кто-то выйдет на лестницу и увидит меня, сидящую с энергетиком в три часа ночи, то завтра пойдут слухи или о бухающей школьнице или о той, которая сбежала из дома. Однозначно кто-то снимет меня на телефон и выложит в подслушано. Я уже видела заголовок: «Ева Нокстрайн решила начать новую жизнь в подъезде». Я хмыкнула и сделала ещё один глоток. Когда я всё это переживу, я стану неуязвимой, а потом эффект пройдёт и я умру от передозировки кофеина. В любом случае, я выиграю. Как-то так.       А ведь если бы этот заголовок стал реальностью, если бы я действительно начала новую жизнь в подъезде, я бы тогда сменила всё, особенно и имя, и голос, и внешность, да вообще всё что можно было бы поменять я бы поменяла. Я бы стала кем-то другим, кого никто не знает, кого никто не сможет найти. Я бы точно свалила с этой улицы, названной в честь Билли Херингтона или как там его, куда подальше пешком, на своих двоих, настолько далеко, насколько позволит здоровье. Я бы шла, пока сердце не начало бы стучать как бешеное, пока лёгкие не отказались бы дышать, пока ноги не подкосились бы и если бы это случилось я упала где-то на обочине, и сердце просто остановилось бы, потому что я слишком долго шла, я бы умерла с чувством, что хотя бы попыталась сбежать.       Я поднесла банку к губам, но не сделала глоток. Просто держала её, чувствуя холод металла. Потому что если я сейчас сорвусь и убегу, я не смогу довести это до конца. У меня не будет сил дойти до границы города. Я даже не знаю, где она, эта ваша граница, но в моих фантазиях я всегда доходила до неё и там, за ней, начинался новый мир, где меня никто не знал, где нет меня как той тупой дурочки, которая только и делает что смешит всех. Просто мир, где я могла быть никем, и этого достаточно.       Мысль о побеге уже начала успокаивать меня, когда вдруг изнутри, откуда-то из глубины моего организма, вырвался громкий, неожиданный, почти звериный рык. Я даже не поняла сразу, что это сделала я, а когда поняла, почувствовала, как мои щёки начинают гореть. От неожиданности моя первая реакция обыкновенна — замереть и смотреть в одну точку, ожидая последующей реакции окружения.       В старом литовском подъезде тишина не такая. Она состояла из множества маленьких звуков: где-то на верхнем этаже капала вода, а пониже от него гудела лампа дневного света, рядом железные перила, покрытые слоями ржавчины и старой краски, хранили тепло чужих рук. Общий электрический щиток у входа щёлкал каждые несколько минут, напоминая о том, что этот дом живёт своей жизнью, и в этой жизни я только что издала звук, который могли услышать те, кого я не видела. Даже если я сидела здесь одна, подъезд никогда не бывает по-настоящему пустым. В нём всегда есть кто-то, кто не хочет показываться.       Я посмотрела вверх, на лестничный пролёт, где царила густая темнота. Там, на площадке выше, возможно, стоял кто-то, кто слышал этот звук, и теперь решал, стоит ли ему спускаться, или лучше просто подождать. Или, что ещё хуже, там мог прятаться кто-то, кто уже давно наблюдал за мной, и просто сидел в темноте и слушал, как я дышу, как пью энергетик и как рыгаю. Теперь он знает, что я здесь, и он тоже не хочет контактировать.       — Да блять, — прошептала я, закрывая лицо ладонями. — Надеюсь, ты не запомнил моего лица.       Но подъезд не ответил. Только вода продолжала капать где-то наверху. А я сидела, сжимая банку энергетика, и чувствовала, что моя тайная жизнь, которую я пыталась построить на лестнице, рушится быстрее, чем я успевала придумать план действий. Мне хотелось встать и уйти, но страх, что я увижу чью-то фигуру в темноте, приковал меня к месту. Я просто сидела и ждала, когда тишина успокоится, или кто-то выйдет из тени, чтобы показать, что он всё видел, но никто не вышел. Так ещё хуже, чем если бы они вышли, потому что теперь я знала, что меня заметили. Что кто-то молчит, но знает всё обо мне.       Я допила банку до дна, даже не заметив, как это произошло. Холодная жидкость обожгла горло, и я почувствовала, как по телу разливается неестественная бодрость, смешанная с дрожью. Я поставила пустую банку на ступеньку рядом с собой и уставилась в стену напротив.       Время остановилось, потом ускорилось, растянулось, замедлилось, опять ускорилось, приостановилось, а потом вернулось обратно. Я вообще не могла понять что произошло, но глаза жутко болели, будто я смотрела на солнце через увеличительное стекло. А потом по краям зрения начали появляться странные пятна, я увидела зайчиков. Я сначала подумала, что это просто от усталости, но они не похожи на солнечных зайчиков. Они прыгали неправильно и слишком неровно и быстро. Они не отражали свет, будто сами излучали его, но тусклый, почти чёрный.       Одно моргание и они уже изменили форму, и теперь стали длинными, тонкими, похожими на пауков или на чьи-то пальцы. Я смотрела на стену, а они двигались за моим взглядом, как будто хотели, чтобы я их заметила. Потом поднесла руку к лицу, чтобы потереть глаза, но в этот момент один из них прыгнул прямо в центр моего поля зрения. На секунду мне показалось, что он коснулся моего носа, но я ничего не почувствовала, разве что пустоту.       Я опустила руку и уставилась в одну точку. Зайчики исчезли, но их движение осталось в моей голове. Это ведь просто усталость и кофеин, но от этого легче не становилось. Я сидела на холодной лестнице, сжимая вторую банку, которую так и не открыла, и чувствовала, как мир вокруг меня начинает расплываться. Настоящая ли я, или тоже прыгаю по чьему-то периферийному зрению?

***

      Пустая банка в моей руке смотрела на меня и вдруг до меня дошло, что уже на всё стало настолько всё равно, что я могу просто выкинуть её в ту сторону, откуда пришла. Я размахнулась и швырнула её в темноту, даже не глядя. Она полетела куда-то вглубь подъезда, и через пару секунд я услышала чёткий звон — возможно приземлилась прямо в мусорку, которая стояла где-то там, в черноте, которую я даже не видела. Точно оценить не могу, поднимать ягодицы очень лень. Я моргнула от лёгкого удивления, сперва не осознав что вытворила, ну надо же, попала. Я даже не целилась, но всё же попала. Это момент, когда я могла бы сказать себе что-то вроде: «Мне надо награду за самое меткое попадание». Зато честно.       А какие вообще награды дают за меткость? В спорте есть медали, кубки и очень почётные хвалебные звания, иногда даже до абсурда могло доходить. Для спортсменов даже наверное пришлось придумывать новые слова вроде «трёхкратный», «четырёхкратный», «десятикратный», «тринадцатикратный», «двадцатидевятикратный», «стотысячидевятикратный» и так далее. В армии же есть нашивки, ордена, может быть, даже внеочередное увольнение. В цирке, на крайняк, аплодисменты и, наверное, лишний кусок хлеба. Но мне, по логике, могли бы дать только хуй с маслом. Справедливо, потому что я не заслужила ничего большего за то, чтобы просто кинуть банку в темноту и попасть туда, куда даже не смотрела.       Я усмехнулась своей мысли и откинулась на стену. Глаза слипались, но я знала, что не могу заснуть, и точно не здесь и точно не сейчас. Пока сидела на холодной лестнице, слушая, как где-то в темноте капает вода, я думала о том, что, наверное, если бы я получала награду за каждое меткое попадание в своей жизни, у меня была бы целая коллекция хренов с маслом. Коллекционировать такое я не планировала, по крайней мере пока.       Обычный человеческий палец медленно, будто в замедленной съёмке, плыл через воздух, и при этом очень плавно, как в воде, чуток с лёгкими колебаниями. Я снова замерла, не зная какую эмоцию использовать. Воздух вокруг стал густым и тягучим, будто я уже сама оказалась под водой. Невидимая, но ощутимая вода поднялась до самых плеч и окутала меня, заполнив лёгкие и всё что вокруг них. Я сделала вдох, ожидая удушья, но вместо этого почувствовала, как что-то прохладное и чистое прошло сквозь меня. Я научилась дышать тем, что внутри этой воды. Я смотрела, как палец продолжает свой путь. Он где-то между бледным и белым, с едва заметными морщинами на сгибах. Внутри него, сквозь полупрозрачную кожу, я видела застывшее мясо, но нет кровотока, как будто он уже давно мёртвый, и при этом продолжал жить сам по себе. Он заканчивался обрубком, ровным срезом, без кости или плоти. Как будто кто-то аккуратно отрезал кисть и оставил только этот палец.       Палец слегка покачивался, меняя направление, как будто добавлял обороты, чтобы плыть дальше. Я смотрела, как он проходит в метре от моего лица, и чувствовала, как невидимая вода колышется от его движения. Я подняла руку, чтобы коснуться его, но он ускользнул, уплывая в темноту, вглубь подъезда, где я уже не могла его разглядеть. Я осталась сидеть на лестнице, чувствуя, как лёгкие наполняются прохладой, и задавая себе вопрос:       «Это по-настоящему или я просто перестаралась с энергетиком?».       Но ответа нет смысла ожидать, я же здесь одна сижу. Рядом только тишина, которая стала гуще, а я сидела и ждала, что палец просто проплывёт без следствий. А вдруг кто-то другой появится из всей этой невидимой воды? Мысли об этом мне совершенно не нравятся.       Я отодвинулась назад, прижимаясь спиной к стене, когда увидела, как из темноты выплывают ещё несколько пальцев. Они двигались медленно, но целенаправленно, как будто знали, куда им нужно. Некоторые проходили мимо, другие начали вилять прямо на меня. Я зажмурилась, ожидая прикосновения, но ничего не произошло. Я открыла глаза, а пальцы уже исчезли. Как будто испарились прямо перед моим лицом, по ощущениям так на самом деле и было, ведь я не понимала что происходит и кто выпустил летающие пальцы сюда.       Я моргнула и повернула голову, а маленькие падлы уже прятались сзади. Я увидела их, когда развернулась на месте, за мной виднелись десятки пальцев, плавающих в воздухе, как стая рыб. Некоторые из них кружились, другие плыли прямо, но все они двигались с той же странной плавностью, как будто находились под водой. А где-то вдалеке, там, где кончался подъезд и начиналась бесконечная темнота, я увидела кишки. Они плавали медленно, извиваясь, как морские змеи, и я поняла, что они не принадлежат никому конкретному. Они просто существовали, как часть этого нового мира, в котором я оказалась.       Я смотрела на них и думала, что, возможно, я просто слишком много выпила энергетика. Мой мозг решил, что ему стало скучно, и он начал придумывать развлечения… Но почему именно пальцы и почему кишки? Я точно могла бы придумать что-то более приятное чем что-то красное или бежевое, и хотя бы не такое мясное. Например, летающих единорогов или хотя бы плывущие по воздуху конфеты, но вместо этого я как обычно вижу кишки и резь-ь-ьню.       Я улыбнулась своей мысли, понимая, что это, возможно, единственное, что я могу сделать в этой ситуации это просто принять странность. Если я начну бояться, я могу потерять контроль над тем, что происходит. А если я не боюсь, то эти пальцы и кишки просто будут плыть мимо кабанчиком будучи частью галлюцинации, которая скоро закончится, если вообще когда-то кончится. Тогда мне, наверное, стоит привыкать, потому что если это моя новая реальность, я должна научиться жить в ней. Мне нужно не обращать внимания на пальцы, которые плавают вокруг меня, как будто они здесь всегда и были.

***

      Я медленно наклонилась вперёд, раздвинула ноги и посмотрела вниз. Серый бетон, постоянно смотрящий на меня нейтральнее, чем в среднем действия Швейцарии, или Швеции, я забыла не помню, теперь казался немного другим. Он состоял из тысячи десятки тысяч маленьких бобов, плотно уложенных друг к другу, образовывали сплошной ковёр, уходящий вдаль. Они разных оттенков от тёмно-зелёных до почти чёрных, с редкими вкраплениями бордового и золотого. Я наклонилась ниже, чтобы рассмотреть их лучше, и заметила, что между ними проступал узор. Большие, круглые человеческие глаза, выглядящие крайне реалистично, с чёткими зрачками и радужками, вплетённые в бобовый ковёр как часть орнамента. Они смотрели в разные стороны, но их взгляды пересекались, создавая ощущение, что пол тоже наблюдает за мной.       Я замерла, пытаясь понять, больше красиво или жутко. С одной стороны, красные и чёрные линии глаз среди зелени бобов выглядели почти художественно, как какой-то сюрреалистический гобелен, который мог бы висеть в галерее современного искусства. С другой стороны, я сидела на лестнице в подъезде и смотрела на пол, который состоял из странной неприятной органики, а ведь возможно глаза кому-то принадлежат. Это слишком даже для меня.       Бобы будто покрытыми лаком. Они не двигались и не шевелились, просто лежали, образуя странный узор. Я подумала, что, наверное, если бы я жила в доме с таким полом, я бы ходила по нему босиком и чувствовала бы, как каждый боб касается моей ступни и поглаживает его, давая часть своей влаги. Сейчас я просто сидела и смотрела, не решаясь встать, чтобы проверить, выдержит ли он мой вес. Я наконец сошла с ума и теперь вижу пол из бобов с глазами, как часть моего мира, к которому уже давно привыкла, и я не удивляюсь и знаю что может произойти что угодно, хоть красная девочка, хоть сны с групповым изнасилованием, хоть Челябинский метеорит, хоть нашествие париков. Даже если случился приступ бреда, я могла признать, что он был красивым. В нём свои логика и структура, что делало его почти реальным. Я протянула руку и коснулась одного из глаз. Он кажись тёплый, и, кажется, моргнул мне.       Я чуть приподнялась, отлепляя бёдра от бетона. Жопа приподнялась, плечи качнулись назад, угол зрения переменился, и я будто увидела пол заново. Теперь бобы открылись видом целой поверхности, а каждая единица тянулась ко мне своим лицом. Я пригнулась ещё ближе, почти касаясь носом бобов, и поняла что у каждого из них есть своя собственная морда, и при этом не моя и не знакомая. Просто лики, словно выдавленные мокрым пальцем в сырой глине, полу-реалистичные, как у кукол, которых наспех долепили перед тем, как обжечь. Черты казались похожими на чьи-то, но ни на чьи конкретно, словно маляры нарисовали от скуки, когда обед кончился, а до звонка оставалось ещё полчаса.       Тени от лампы падали на них косо, и при каждом моём движении лица на бобах оживали и чуть смещались, меняли выражение, но не становились ближе к реальности. Они застыли между жизнью и черновиком, как будто кто-то оставил их здесь, чтобы просто заполнить пустоту. Я смотрела, как свет дробится на их выпуклостях, и мне казалось, что они смотрят в ответ. Не все сразу решили открыться мне. Каждый поднимал взгляд по очереди, будто ждали, пока я замечу именно их. Что-то имелось здесь от тоски мастеров, которым нечем заняться. Я чуть приподнялась на носки, перенеся вес вперёд, и в тот же миг гравитация, будто уставшая от моих несмешных игр, решила напомнить о себе. Центр тяжести качнулся, как плохой, не очень крепко закреплённый маятник, и я, взмахнув руками, начала падать. Пытаясь поймать невидимые верёвки, но они на то и невидимые, я их не смогла найти в полутьме вокруг себя.       Время растянулось и потекло, как изолента, которую разматывают вручную, медленно и с лёгким усилием, плавно стелясь по нужной полосе, даже без рывков и складок, чего в жизни почти что не бывает. Каждый сантиметр падения превращался в отдельный момент, и я видела, как в воздухе медленно переворачивается пылинка, как вязкое пространство обволакивает тело, словно защищая его от резкого удара о реальность. Мои руки до сих пор рисовали в воздухе дуги, ноги уже не касались пола, но я не чувствовала страха. Со мной только странная лёгкость, как будто не я падала, а кто-то за меня, а я смотрела со стороны и ждала, когда это закончится.       Я встретилась с полом, когда время уже почти склеилось обратно. Вязкое приземление заменило собой больной удар об железобетон, как будто я упала в подушку из масла. Бобы подо мной чуть прогнулись, но не рассыпались, а лица на них на мгновение вытянулись, будто удивлённые моим появлением. Я лежала, глядя на потолок, и думала о том, что если бы этот пол был стадионом, а я вроде стала изолентой, которая плавно стелется по дорожке. Наверное, сейчас произошел лучший забег в моей жизни, но здесь только подъезд, беговых дорожек нет, и прогресс нелегитивен.       Они чуть пружинили подо мной, когда вдруг что-то изменилось, скорее само ощущение места, будто подъезд перестал существовать подъездом, а стал чем-то другим, более текучим и зыбким. Я не падала, при этом медленно окуналась в тёплую воду, которая не мокрит и только обволакивает, проникая сквозь кожу и заполняя собой пустоты.       Передо мной раскрылся подобие бутона, что имело форму бутона, но лишено растительной природы. Его лепестки напоминали живое эхо, которое не возвращается и остаётся висеть в воздухе, дрожа и вибрируя, как отростки одного кривого творения, которое никто не заканчивал, потому что оно само решило, что готово. Каждый лепесток прозрачен настолько, что сквозь него просвечивали другие миры с своими тенями, или же вместо них оставалась пустота, которая делала их ещё более объёмными.       Изнутри бутона виднелись полосы. Водоросли в банке с формальдегидом, но при этом не они плавали активнее чем казалось первое пару мгновений осознания. Они двигались и переплетались, иногда разрывались и срастались снова. Среди них имелись длинные усы, как у сома, только они не принадлежали сому, а жили своей жизнью, ощупывая пространство вокруг, а рядом с ними увеличенные хромосомы иссиня-чёрного цвета с красными прожилками, которые пульсировали, как будто в них текла кровь, точнее, что-то другое, что ей только притворялось.       Не понимала, что вижу. Может быть, это сон внутри галлюцинации после смачной дозы энергоса в крови или же я просто настолько устала, что мой мозг решил показать мне подарки, которые он хранил для себя, и теперь делился ими, делая вид что он типа ребёнок, который смачно сморкается себе в руку и вытирается об мои штаны, после чего вытаскивает из кармана собранные на улице камешки и кладёт их на ладонь с любовью, не зная, что делать с ними дальше. Эти странные, неправильные формы, которые не должны были быть здесь, выглядели как что-то, что кто-то когда-то выдумал, чтобы заполнить пустоту между снами. Кажется, я смотрела на эту выдумку с тем же чувством, с каким рассматривают старые фотографии и не понимая, зачем они здесь, но зная, что они важны, потому что они есть и всё, это просто есть.

***

      Всё исчезло мгновенно, будто никогда и не существовало. Всё схлопнулось в одну точку и растворилось, не оставив даже отголосков. Я тяжело открыла глаза, и первое, что увидела рядом — потрескавшийся потолок подъезда, залитый бледным утренним светом, пока тот пробивался сквозь грязнющее окно.       Рядом кто-то хрипел и ворчал. Я повернула голову и увидела сгорбленную фигуру в грязном пальто. Бомж стоял надо мной, опираясь на палку, и смотрел на меня с таким видом, будто я стала частью его территории, которую он только что освободил, не важно от чего, но освободил, и добился этого любой ценой, но бесплатно.       — Спишь тут, малая? — прохрипел он, и его голос звучал как скрип несмазанной петли.       Я не успела ответить, потому что он, недолго думая, пнул меня ногой туда, где тело переходит в опору, в те две мягкие полусферы, которые мы используем, чтобы сидеть, и которые, как правило, не предназначены для того, чтобы их пинали в рано по утрам как часть зарядки. Больше унизительного чем больного, будто меня проверяли на прочность через самую глупую часть моего существа. Я медленно села, чувствуя, как каждый сустав напоминает мне, что я провела ночь на бетоне, а не на перине. Бомж уже копался в мусорном баке, не обращая на меня внимания. Я посмотрела на пустую банку у своих ног, на мутный свет, заливающий лестницу, и поняла, что мир вернулся на своё место. Ему всё равно, что я видела и что чувствовала. Он просто ждал, чтобы я встала, размяла затёкшие ноги и пошла домой, чтобы никто не заметил, что я всё ещё здесь.       Из полутьмы, где ещё прятались остатки ночи, выступил и второй. Он был частью той самой компании певунов, которые собирались под окнами, чтобы исполнять Сектор Газа с таким надрывом, будто от этого зависела их жизнь. Он посмотрел на меня мутным взглядом, довольно ухмыльнулся и вдруг, ни с того ни с сего, затянул новый прикол:       — УДАР КОЛБАСОЙ!       Голос разнёсся по подъезду покруче какого-нибудь грома среди ясного неба, и я даже не успела понять, что происходит, как в мою щеку прилетел мокрый, холодный шлепок. Тонкий и противный на ощущение лист колбасы приземлился прямо на кожу, оставляя за собой липкий след. Меня только что благословили самым нелепым образом в мире получше любого посвящения в квадроберы.       Я снова замерла, пока лист колбасы медленно сполз по щеке и упал на пол, оставляя за собой влажную дорожку. Моя щека ярко покраснела от неожиданности и стыда. Два певуна стояли и ухмылялись, явно довольные собой. Я хотела что-то сказать, но из горла вырвался только что-то с буквой Ы. Они не собирались причинять мне боль и просто развлекались как умели, но мне хотелось исчезнуть. Раствориться в утренней серости и никогда больше не видеть ни этих «людей», ни этого подъезда. Я поднялась на ноги, чувствуя, как всё тело дрожит от усталости и унижения. Родители, наверное, уже проснулись. Если они заметили, что меня нет, то разговор будет очень и очень долгим и очень-очень неприятным. А если не заметили, то так даже лучше. Я смогу войти в квартиру, закрыть дверь и притвориться, что этой ночи никогда не происходило. Я просто спала, как все нормальные люди, запомните это.       Каждый засохший сустав протестует против пробуждения. Теперь самое время отряхнуться, после чего я ладонями сбила пыль с джинсов, провела по куртке, словно такие действия могли вернуть мне чувство собственного достоинства. Кусочек колбасы остался лежать на полу, как маленький свидетель прожитой ночи, и я на секунду задумалась, будет ли кто-то наступать на него, или же он останется здесь навсегда. В этом падике, где стены дышали сыростью, а пол помнил множество шагов, он вполне мог статью немой, но вещественной истории, даже если она и интересует только меня.       Я подошла к двери, нащупала рукой под ковриком ключ. Он всегда лежал там, потому что в нашей семье уже чисто исторически-истерически принято доверять или просто забывать его убирать. Я тихо вставила его в замок, провернула без звука и вошла внутрь. В квартире воздух ещё не успел нагреться, пахло сном и окружала снова полутьма. Родители спали, и я слышала, как за стеной отец посапывает с той мерной тяжестью, которая бывает только у людей, которые не подозревают, что их дочь выполнила «3 часа сплю как бомж в падике челлендж». Не знаю точно, сколько времени прошло, вроде два, но думаю три.       Я прошла в комнату, села на кровать и посмотрела на часы. Пять утра. Обычно в это время я никогда не просыпалась, потому что в пять утра по телевизору не крутят мультики, а значит, смысла в этом времени не особо много. Часы, когда мир ещё не проснулся, но уже перестал повелеваться самой ночи. В такие моменты даже воздух более прозрачным и пустым, кто-то вынул из него все звуки и оставил только тишину.       Я сидела на кровати, смотрела на серый свет, который начинал просачиваться сквозь шторы, пока чувствовала, как внутри меня медленно угасает то странное напряжение, которое держало меня всю ночь. Я у себя в своих четырёх стенах и плюс под потолком, в безопасности, разве что только колбаса на полу подъезда напоминала мне о том, что я всё ещё живу в мире, где возможны самые тупейшие вещицы. Я легла на спину, глядя в потолок, и подумала о том, что если бы у меня была возможность начать этот день заново, я бы, наверное, не стала менять ни одной детали. Включая даже тех, что пахли колбасой, банально потому, что у них есть свой странный, но настоящий вкус.       Я закрыла за собой дверь, стараясь не скрипнуть, и уже собралась на цыпочках прошмыгнуть в свою комнату, как вдруг услышала голос из кухни:       — Ева, ты уже встала?       Я от испуга застыла в новую разновидность памятника нерукотворного. Мать стояла у плиты, держа в руке кружку с чем-то горячим, и смотрела на меня с выражением, которое я не могла прочитать. Обычно в пять утра она ещё валялась в кровати, гоняя меня по дому чтоб я не проспала, но сегодня, видимо, случилось что-то, что нарушило её привычный график. Она сделала глоток и сказала:       — Сегодня анальный Меркурий входит в древнего Рака, так что я решила встать пораньше. Кто рано встаёт, тому бог дрель даёт. Либо ты начинаешь хуярить по батареям, либо тебе хуярят по батареям, и кастрюлей, и ложками, и просто ногтями женщины.       А ведь это действительно так и я сама же не так давно прочитала подобную бредню из гороскопов. Слова матери звучали как заклинание из альтернативной реальности, где всратые журналы управляют судьбами и дрель провозгласили символом божественного благословения. Я хотела спросить, что это значит, но потом решила, что лучше не углубляться. Вместо этого я просто стояла и смотрела на неё, ожидая продолжения. И тогда случилось невероятное. Мать посмотрела на меня, на мою одежду в которой я пропердела всю ночь на лестнице, и произнесла:       — Ты уже оделась. Хорошо. В первый раз в жизни ты собралась заранее, а не за пару минут до выхода.       Я почувствовала, как внутри меня что-то ёкнуло. Она не спрашивала, почему я уже одета. Не подозревала, что я не спала, просто заметила, что я выгляжу готовой к школе, и решила, что это знак того, что я наконец становлюсь взрослой, ну или, может быть, это анальный Меркурий так мощно влиял на её восприятие.       Я улыбнулась, чувствуя, как этот момент кажется почти сюрреалистичным. Мать повернулась к плите и добавила:       — Молодец, что рано встала. Может день будет удачным. Иди, съешь что-нибудь, а то у тебя вид, будто ты не спала всю ночь.       Я промолчала, потому что если бы я сказала правду, то всё разрушилось бы в одно мгновение, но я решила что лучше прикинусь как всегда дурочкой, кивнула, прошла на кухню и села за стол. Я смотрела, как мать наливает мне чай, и думала о том, что, возможно, если она верит в гороскопы, то и я могу поверить в этот день. Утренняя колбаса на подъездном полу останется единственным странным событием, о котором я не расскажу никому.       Мать достаёт из холодильника колбасу, и моё лицо само собой перекосилось. Этот круглый, бледный кусок, лежащий на тарелке, вдруг показался мне оскорбительным. Я видела, как он лежит там, такой безобидный, но в моей голове он уже превратился в ту самую мокрую лепёшку, которая шлёпнулась мне по щеке несколько минут назад. Мне казалось, что она сейчас отскочит от хлеба пружинкой, и снова прилетит мне в лицо, оставляя за собой липкий след и унижения.       — Я не буду колбасу, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но внутри меня всё дрожало. — Просто чай хочу, с печеньем. Если есть.       Мать посмотрела на меня с лёгким удивлением, но, видимо, решила не спорить, потому что анальный Меркурий в древнем раке на её стороне, и она настроена на мирный лад. Она убрала колбасу обратно в холодильник и поставила передо мной чашку с чаем и вазочку с печеньем. Я взяла печенье и откусила кусочек, чувствуя, как хрустящая сладость заполняет рот, вытесняя отвратительный привкус, оставшийся от той ночи.       — Разнообразие решила сегодня ввести? — спросила мать, присаживаясь напротив. — Ты пытаешься быть хорошей? А ты что? Хочешь, чтобы тебе купили подарок?       Я чуть не поперхнулась чаем. Слово, которое в моём мире означало либо что-то очень нужное, либо что-то, что мать использовала как повод для манипуляции. Сегодня она говорила это без подтекста, и я чувствовала, что она просто пытается найти объяснение моему поведению. Я пожала плечами и сделала ещё один более активный глоток чая, чувствуя, как потребление создаёт тепло, что просто и правильно. Просто чай, печенье и утро, которое могло бы быть нормальным, если бы я не знала, сколько странного вместилось за эти сутки.       — С тобой точно всё хорошо? — спросила мать, и в её голосе прозвучало что-то, что я могла бы назвать заботой, если бы не знала, что у неё сейчас период анального Меркурия.       Я почувствовала, как внутри меня закипает раздражение. Она смотрела на меня так, будто ждала, что я разрыдаюсь или признаюсь в чём-то, чего не делала. Я допила чай, дожевала печенье и сказала:       — Да нормально всё.       Я встала, вышла из кухни и направилась в свою комнату. Мать не стала меня останавливать, пока видимо, анальный Меркурий всё-таки действовал в мою пользу. Я взяла рюкзак, закинула его на плечо и тут же перебежала в прихожую, когда услышала её голос:       — Ева, звонок будет только через полтора часа. Ты куда так рано?       Я натянула кроссовки и, не оборачиваясь, на «отвали» бросила:       — Я погуляю, подышу свежим воздухом.       После чего моя рука громко хлопнула дверью. Я стояла на лестничной площадке, чувствуя, как внутри меня медленно оседает то странное напряжение, которое держало меня всю ночь. У меня полтора часа свободы, за которое я могла пройтись по пустым улицам, подышать и попытаться понять, что делать со всем этим. Я спустилась по лестнице и вышла на улицу. В городе всё ещё раннее почти что даже безлюдное утро. Я сделала глубокий вдох и почувствовала, как свежий воздух заполняет лёгкие, вытесняя остатки ночного кошмара. Пока я иду, я могу не думать о том, что будет потом. А если и думать, то хотя бы на ходу.

***

      При каждым шагом тишина утра становилась всё плотнее. Воздух без примеси тополиного пуха, который уже начал оседать после ночной росы. Я шла, и в голове вертелись вопросы, которые я не могла заткнуть никаким энергетиком.       Ну и что мне теперь делать? Как жить с этим знанием, что кто-то, кого я даже не знаю, решил расписать мою жизнь, как будто он главный сценарист этого сериала, а я просто тупая актриса, которая даже не читала сценарий и полагалась на чистейшую импровизацию, которую я не очень люблю применять…?       Я остановилась у перекрёстка и посмотрела на дорогу, которая уходила в сторону пустыря. Раньше там планировали снова построить космодром, а теперь там только трава и ржавые бочки, и, наверное, если бы я ушла туда, то могла бы спрятаться от всего мира. Но я знала, что не могу прятаться вечно, потому что если я спрячусь, то эти слухи станут моей реальностью. Я стану той самой Евой, которая раздаёт снюс и занимается развратом, даже если я этого никогда не делала. Что теперь делать… И как мне теперь доказать, что я не шлюха? Нельзя же просто выйти на площадь и сказать: «Эй, люди, я не продаю запрещёнку и не сплю с кем попало!». Они просто не поверят.       Всякие люди бывают, могут на чисто словах и поверить, но на пару дней, а потом кто-то опять придумает новую историю, и всё начнётся заново. А если я попытаюсь игнорировать это, то слухи разрастутся до размеров, которые я не смогу контролировать. Они уже стали частью меня, даже если я не давала на это разрешения.       Я снова пошла вперёд, засунув руки в карманы куртки. Хорошо, что на мне всё ещё моя любимая чёрная куртка. Она как вторая кожа, защищала меня от этого мира, хотя бы физически. Я подумала о том, что если бы моя жизнь могла быть такой же простой, как эта куртка, мол, просто надень и иди, но нет. Моя жизнь по сути похожа на тот самый пол, который я видела в подъезде. Одни только блядкие бобы с мордами и сплошная поверхность, состоящая из тысяч мелких деталей, каждая из которых может оказаться лицом, которое смотрит на тебя и ждёт, что ты сделаешь неверный шаг. И пока я шла, я поняла одну вещь: если я не могу остановить слухи, то могу хотя бы попытаться найти того, кто их начал. Может быть, это всё же Артём, он явно любил создавать хаос, просто чтобы смотреть, как люди пытаются из него выбраться. Да и кто если не он? Может, это кто-то из компании тех хулиганов, которые уже начали угрожать мне. Всё может быть, может была вообще неизвестная сила, которая просто решила, что я на деле идеальная мишень для того, чтобы развлечься? Мне нужно самой это всё разузнать.       Я остановилась у входа в парк, где уже начали просыпаться голуби. Они сидели на скамейках, смотрели на меня с тем же выражением, с которым я смотрела на мир своим немного усталым и немного настороженным взглядом. У голубей нет слухов, да и им не нужно доказывать, что они не шлюхи. Птички просто сидят и ждут, пока кто-то бросит им крошку хлеба. В ней вообще есть доля правды.       Мне нужно перестать пытаться быть тем, кем я не являюсь. Мне нужно просто жить. Пока что. Пока слухи не стали моей биографией. Я выдохнула и пошла дальше. У меня при себе ещё полтора часа до школы, и я могла потратить их на то, чтобы просто дышать и не думать о том, что меня ждёт впереди. Если я начну думать, я могу сойти с ума, а я уже и так почти дала ёбу так же, как и все вокруг. Я уже сегодня видела бобовый пол с лицами, уже многое говорит о моём психическом состоянии, но это уже не важно.       Я стояла на тротуаре, смотрела на дорогу, которая вела к школе, и чувствовала, как внутри меня разрастается пустота. Идти туда не хотелось. Там меня ждали не только уроки, но и это ваше всё, где слухи давно жили своей жизнью, и эти двое, которые обещали мне проблемы. А ещё там была она… Красная девочка, которая даже не знала, что стала причиной моих бессонных ночей.       У меня нет ни одного места, куда я могла бы пойти. Друзей у меня нет, вообще нет, разве что только те, кто иногда здоровался в коридоре и тут же забывал о моём существовании. Мать думала, что я в школе, а школа думала, что я дома. Я в невесомости в той точке, где никто не ждал моего появления. Одновременно и освобождающе, и пугающе.       Но потом я вспомнила о Рине. Та самая, которая предупредила меня о слухах и которая знала больше, чем говорила. Она не так давно стала единственным человеком, который мог бы мне помочь или хотя бы просто выслушать. Если я не могу позвонить ей, потому что у меня нет телефона, я могу просто подождать её у школы. Она ведь тоже идёт туда каждое утро, как и все. Я могла бы просто подойти к ней и сказать: «Рина, мне нужна помощь». И, возможно, она бы не отвернулась.       Я повернула в сторону школы, но шла медленно, словно давая себе время передумать. Слова крутились в голове: «Рина, у меня проблемы. Кто-то докинул утку вышибалам, теперь моя жизнь превратилась в ад. Я не знаю, что делать. Я не знаю, кому верить. Я даже не знаю, как мне дальше жить, если всё это продолжится. Мне нужна помощь!».       Я знала, что это звучит как детский лепет, но я не могла придумать ничего другого. Я не могла просто сдаться и позволить этим слухам уничтожить меня. Я должна уже попытаться найти выход, а если для этого мне нужно признаться в своей слабости перед почти незнакомым человеком, я готова это сделать, на последствия уже рубинового плевать. Я посмотрела на школу, которая уже виднелась вдалеке, и поняла, что это мой единственный шанс.       Если я дождусь Рину, она вполне может даст мне ответ, или хотя бы подскажет, куда идти теперь. Если я останусь одна, я просто растворюсь в пустоте, где слухи становятся реальностью. Я не хочу быть той, кем меня сделали другие.

***

      Скамейка стояла среди редких деревьев, которые ещё не успели как следует распуститься после зимы. Я присела на неё, чувствуя, как холодные доски просачиваются сквозь джинсы и напоминают о том, что ночь не прошла бесследно. Ветви над головой шевелились, как чьи-то пальцы, нащупывающие что-то невидимое, а тени от них падали на асфальт дрожащими полосами. Эта тропинка вела к школе — единственному месту, где могла появиться Рина и где могло случиться что-то важное.       В небе, по какой-то невидимой дороге, которую видел только он сам, шёл самый что есть гурк. Это слово само собой всплыло в голове, так называли незнакомцев, которых не хотелось запоминать, но которые запоминались сами, потому что казались чересчур странными, чтобы их игнорировать. Ладно, обычно только я их так зову, не знаю зачем. Слово смешное просто, гурк. Сам же гурк похож на известного в малых кругах Васю Пупкина, но он при этом не Вася Пупкин. Обычный человек не стал бы двигаться так, как двигался он. Сначала шёл на двух ногах, потом, словно вспомнив что-то важное, опустился на четвереньки и побежал быстрее, чем Ева могла бы бежать на своих двоих. Его движение боковое, можно даже сказать от части крабьи, но с оттенком чего-то более звериного как у тех придурков из Сталкера, которые бегали на четвереньках, не разбирая дороги, и от которых хотелось скрыться, даже если они были просто частью экрана.       Смотреть на него было одновременно смешно и жутко. Гурк не замечал ничего вокруг, или делал вид, что не замечает, и это напоминало о том, что в мире есть вещи, которые не подчиняются логике. Он просто бежал своей дорогой, и я сидела на скамейке и тихо наблюдала, как он исчезает за поворотом. А что, если так реально можно жить? Просто бежать на четвереньках, не думая о чём-то нехорошем? Но ответа ждать точно не стоит. Остались после него только шум ветра и редкие шаги прохожих, которые не обращали внимания ни на гурка, ни на девушку на скамейке, то есть меня. Мне, если честно, тоже хотелось тоже побежать, куда угодно, просто чтобы оказаться в движении и не думать о том, что ждёт впереди.       В голову пришла мысль о питомце. Даже так мозг решил поугарать надо мной, и пока у всех НПС есть как минимум по одной кошке или собаке, у меня почему-то выбор пал на ком-то подходящем для этого утра, то есть о моржелене. Существо, которое наполовину морж, наполовину тюлень — два в одном, выгодно через «д», а не через «в». Сидит себе на льдине и смотрит на мир своими круглыми глазами, ведь он просто не знает, что такое слухи, колбаса по лицу и бессонные ночи.       С ним бы не нужно было ничего объяснять. Просто взял бы его под мышку, как большую мокрую подушку и пошёл по улице, даже бы никто бы не спросил, что это за зверь, потому что никто не знает, как выглядит моржелень. Он бы лежал рядом, когда приходится ждать, и не задавал бы вопросов. Хотя, всякое может быть, да и если кто-то подошёл слишком близко, можно было бы сказать: «Осторожно, он кусается». И даже если бы это откровенная ложь, они бы отступили. Моржелень не стал бы спрашивать, почему вдруг я ещё не в школе и не стал бы говорить, что надо срочно делать уроки. Он просто лежал бы на асфальте, хлопал ластами и дышал своим влажным, солёным дыханием, пахло бы морем, которого здесь никогда не было, и на мгновение показалось, что я сама уже слышу этот запах. Что? Услышать запах? Просто слишком сильно захотела, чтобы он появился. У нас всякое бывает.       Может быть, если бы был такой питомец, я бы не чувствовала себя такой пустой. Но стоит спуститься с небес на землю и честно признать, что такого нигде не продают, даже в том круглосуточном магазине. Да и даже если бы продавали, у меня всё равно не было бы вот столько бы денег. Только банка пустая в кармане и чувство, что мир слишком велик для того, чтобы в нём можно было найти место для себя. Скамейка под мной скрипнула, и из раздумий вынырнула обратно в реальность.       Я опустила голову вниз и уставилась на свои ноги. Ну, на то, что от них осталось. Красивейшие ножки, ага. Сарказм, если кто не понял. Они выглядели так, будто я участвовала в забеге по болоту, только городскому болоту, это имеет значение, оно ещё с примесью грязи, песка и, надеюсь, не коровьих лепёшек. Потому что если к моим бедам добавится ещё и это, я официально могу считать себя главной героиней анекдота, который рассказывают на всех кухнях всего района. Отряхнуть подошву о край скамейки не помогло — только размазало пятно, сделав его более живописным. Ну и ладно. Всё равно никто не смотрит. Только тот гурк-четвероножник уже давно скрылся за поворотом, и вряд ли ему есть дело до моих кроссовок.       Я смотрела на эту грязь и думала, а ведь если у меня был бы с собой моржелень, он бы тоже пачкался в таких вещах? У них там, на льдинах, вообще нет такого понятия, как «городская грязь»? Скорее всего, он бы просто лежал рядом и молча смотрел на мои извазюканные ноги, покачивая головой, намекая мне чем-то вроде: «Ну ты и конченная дура блять даже о себе позаботиться не можешь».       И я бы чувствовала себя виноватой перед вымышленным животным. Перед реальным миром чуть-чуть меньше, но тоже немного, только это уже не важно. Важно то, что уже скоро походу мне придётся идти к школе, пока пятна на кроссовках станут ещё одним поводом для слухов. Я вздохнула, пошевелила пальцами в кроссовках, чувствуя, как грязь немного подсохла, и поняла, что если я сейчас не пойду дальше, то так и останусь сидеть на этой скамейке до вечера.       Я прикрыла глаза ладонями, отгородившись от надоевшего всей душой утреннего света, и на мгновение провалилась в ту пустоту, где нет ни школы ни грязи, снова подходя на встречу тишине, которая гудела в ушах, и ощущение, что я могу просто раствориться в ней, если захочу. В тот момент, когда мысль о растворении почти стала реальностью, из этой тишины вынырнул ангельский, как я считаю лично, голос.       — Эй! Ты в порядке? Может, скорую вызвать?       И при этом виднелась проблеск лёгкой дерзости, как у человека, который привык говорить то, что думает, но делает это так, чтобы не обидеть. Я подняла голову градусов на сорок, сначала увидела ноги в чёрных коротких шортах, потом уже торс в чёрном топике, и наконец красную куртку, накинутую на плечи. Она стояла надо мной, и свет падал на её лицо, делая его почти нереальным. Она стояла прямо здесь, в майском утре, одетая так, будто ей всегда жарко, и это делало её ещё более живой, чем в моих воспоминаниях. В красной куртке, которая, возможно, просто для стиля, а не для тепла.       — Эй, ты меня слышишь? — спросила она, присаживаясь на корточки рядом со скамейкой, чтобы оказаться на одном уровне. — Ты какая-то бледная. Не спала? Или тебя кто-то довёл?       Её голос звучал мягко, но в нём чувствовалась уверенность и даже на удивление я даже могла для самой себя описать, как ощущалась настоящая забота. Так неожиданно, что я снова потеряла дар речи. Я смотрела на неё и её тёмные глаза а потом и на красную куртку, которая развевалась от лёгкого ветра, и чувствовала, как внутри меня что-то отпускает.       — Я в порядке, — услышала я свой голос, который звучал хрипло и неубедительно. — Просто… утро странное.       — Странное? — переспросила она, и в её голосе послышалась лёгкая насмешка. — Это ты про тот момент, когда сидела с закрытыми глазами и видом, будто тебя сейчас вынесут вперёд ногами?       Понимаю, она пыталась разрядить обстановку, и у неё это с переменным успехом даже получалось. Я почувствовала, как на моих губах появляется слабая улыбка.       — Я просто пыталась собраться с мыслями, — услышала я свой голос, и он прозвучал так, будто я только что проснулась после трёхдневной комы.       А потом я поняла, что не могу больше ничего сказать. Слова застряли где-то в жопе, скрутились в тугой узел и отказывались выходить. Я смотрела на её тёмные глаза и красную куртку и чувствовала, как мой язык трансформировался в кусок ваты, который я не могу проглотить. Казалось, что если я открою рот, оттуда вырвется только мычание или что-то ещё более нелепое чем то что я умудрилась выкинуть в первый раз.       — Колбаса… — выдавила я, и это слово вылетело так внезапно, что я сама испугалась. — Слухи…       Красная девочка на мгновение замерла, а потом слегка наклонила голову, разглядывая меня с лёгким недоумением. Она скрестила руки на груди и молчала, будто пыталась сложить в голове мои обрывки в хоть что-то связное.       — Колбаса и слухи? — медленно переспросила она, и в её голосе нет насмешки, только искреннее замешательство. — Это… ну, необычное сочетание.       А потом она сделала шаг вперёд, сократив расстояние между нами. Я почувствовала, как моё лицо начинает гореть, а по спине пробегает холодный пот. Я стояла, вжавшись в спинку скамейки, будто пыталась слиться с ней. Мои ладони стали влажными, а сердце билось где-то в горле, перекрывая кислород.       Она была ближе, чем я могла выдержать. Я видела каждую деталь, особенно как чёрный топик облегает тело, как свет падает на её плечи, как она смотрит на меня, пытаясь понять, что происходит. Я заметила, что она немного, ну так сказать, полноватая. Не в смысле «толстая», а в том смысле, что её тело казалось мне мягким и живым, без той угловатой худобы, которую обычно показывают в копро-журналах. Её руки и бёдра, которые я видела сквозь короткие шорты, казались мне воистину настоящими, да и таким тёплым, что у меня перехватило дыхание, и от этого мне стало ещё страшнее.       — Ты как? — спросила она, и её голос был мягче, чем я ожидала. — Ты побледнела. И потеешь, как будто только что марафон пробежала.       Она подошла ещё на шаг ближе, и я почувствовала, как земля массово начинает уходить из-под ног. Я не могла говорить, не могла дышать или просто думать. Только смотрела на неё, на её красную куртку и особенно лицо, которое уже так близко, что я могла бы разглядеть каждую ресницу, если бы не боялась смотреть в глаза. Её взгляд, казалось, проникал сквозь кожу, и я чувствовала, как он касается каждой моей клетки. Я стояла перед ней, и всё, что я могла сделать, это смотреть, как она ждёт моего ответа, а я всё ещё не могла выдавить из себя ни слова, только стоять и чувствовать, как пот стекает по спине, пока красная девочка смотрит на меня и ждёт, когда я скажу хоть что-то.       Вновь ангельский голос донёсся уже сквозь туман, будто из другого измерения, где слова имеют вес, а не просто разлетаются без дела и по приколу. Она сказала что-то «Земля вызывает Еву! База ответьте! Ева!» и каждое слово прозвучало так легко и непринуждённо, что на мгновение мне показалось, будто она читает сценарий фильма, который уже идёт в кинотеатрах. Её голос немного дрожал от сдерживаемого смеха, и я поняла, что эта фраза стала для неё чем-то вроде локального мема из того самого кабинета географии.       Учительница иногда позволяет себе на пару минут переместиться из роли надзирателя в человека, а один школьник, чьё имя уже никто не помнит, решил, что его призвание — связаться с космосом. Он раздобыл школьный телескоп, пару линз, кусок проволоки и учебник азбуки Морзе, который выменял у старшеклассника за пачку кириешек, и каждую перемену он сидел у окна и пытался отправить послание в небо. Не в смысле «привет, инопланетяне», а в смысле «Трансформеры, заберите меня на Кибертрон, я буду информатором, я знаю всё о школьных слухах и расписании уроков». Он считал, что если нажать на нужные точки, то откроется портал, и роботы-гиганты спустятся, чтобы спасти его от контрольной по геометрии.       Ирония в том, что он действительно выучил азбуку Морзе. Мог передать «СОС» быстрее, чем кто-либо в школе. Но вот беда: он забыл, что телескоп смотрит вверх, а не в сторону, и что для передачи сигнала нужна не просто оптика, а что-то более существенное, чем школьное оборудование. Его послания так и не достигли ни Кибертрона, ни даже ближайшего спутника, но сами попытки и его уверенность в успехе стали легендой, которую учительница иногда пересказывает новым классам, а ученики перешёптываются на переменах. Теперь любой, кто говорит что-то про связь с космосом или про базу, сразу вызывает улыбку, и фраза «Земля вызывает вставьте сюда чьё-то имя» стала местным мемом, который можно услышать даже от тех, кто не знает его происхождения.       И вот сейчас, когда я оказалась прямо перед красной девочкой, эта фраза прозвучала как напоминание о том, что даже самые тупейшие идеи могут оставить след в памяти людей. Когда кажется, что всё вокруг рушится, кто-то может просто сказать «Земля вызывает Еву», и это вернёт обратно, заставит улыбнуться и вспомнить, что мир не так серьёзен, как кажется.       Красная девочка, произнеся эту фразу, улыбнулась, и я почувствовала, как тело перестаёт слушаться, растворяясь в моменте, пока на мгновение показалось, что мир вокруг сужается до одной точки, а красная девочка уже не стоит перед ней, а просто исчезает, как мираж, оставляя только эхо её голоса и чувство, что всё это — просто очередная галлюцинация, порождённая усталостью и отсутствием адекватного сна.       — …ты оглохла что-ли? Соображать можешь? Что с тобой? Болеешь, что ли?       От этого порыва недовольства мир снова обрёл чёткость, и самое главное — красная девочка никуда не исчезла. Она стояла передо мной, уперев руки в бока, и смотрела с выражением, в котором смешивались раздражение и искреннее беспокойство. Её брови слегка нахмурены, а голос, когда она заговорила, звучал резче, чем в прошлый раз. Я моргнула, пытаясь собрать разбежавшиеся мысли в кучу. Она стояла здесь, и она реальная, стоит прям тут в своей красной куртке и ждала ответа. Мой язык, который ещё недавно состоял из сплошной сахарной ваты, наконец обрёл способность двигаться.       — Всё нормально, — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал убедительно. — Просто решила прогуляться заранее, немного не выспалась, вот и… зависла.       Красная девочка смотрела на меня, и в её взгляде я читала скептицизм. Она явно не купилась на мою историю про недосып. Её губы сжались в тонкую линию, а руки так и остались на бёдрах.       — Ты что-то скрываешь, — сказала она, и это был не вопрос, а утверждение. — Не хочешь говорить — не надо. Но не надо врать, что просто устала. У тебя вид человека, который увидел мужика в чёрном халате без трусов.       Я почувствовала, как внутри меня что-то дрогнуло. Она оказалась слишком проницательной и чересчур близкой к правде, но я не могла сказать ей про слухи и про то, что она снится мне по ночам не в самом хорошем виде из-за моих особенностей корявого мозга. Вместо этого я решила сменить тему, возможно, это на самом деле было единственным правильным решением.       — Откуда ты знаешь моё имя? — спросила я, и в моём голосе прозвучало искреннее удивление. — Я не помню, чтобы мы представлялись друг другу.       Красная девочка на мгновение замерла, а потом её лицо осветилось той самой ухмылкой, которую я уже успела запомнить. Она слегка наклонила голову, и в её глазах заплясали смешинки.       — Такую звезду, как ты, трудно забыть, — сказала она с лёгкой насмешкой, но в этой насмешке не было злобы. — Ты — главная тема для обсуждения в последнее время. Ну, знаешь, слухи, пересуды, бе бе бе тры ты ты… В нашей школе ты теперь лега.       Я почувствовала, как земля ещё быстрее уходит из-под ног. Она знала, даже больше, видимо все знали, и она тоже в курсе конченных слухов. Возможно, даже верила в них. Хотя в её голосе не было осуждения, осталось только лёгкая ирония, которая граничила с пониманием. Я стояла перед ней, чувствуя, как мир вокруг перестаёт существовать, а она смотрела на меня, её ухмылка не исчезала, напоминая о том, что даже в самые тёмные моменты можно найти что-то, что заставит тебя улыбнуться. Даже если эта улыбка всего лишь отражение чужой насмешки.       В голове пронеслась мысль, которую не удалось остановить:       «Интересно, как она ко мне относится?»       Слишком сложный вопрос для утра и одновременно слишком простой для того, чтобы задать его вслух. Уже поселился где-то в сознании и не собирался уходить, пока не получит ответа. Пришлось прибегнуть к обходным путям — спросить не напрямую, а обтекаемо, вроде бы про другое, но чтобы суть осталась ясна.       — Зачем ты вообще подошла ко мне? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более нейтрально, хотя внутри всё дрожало. — Ты же не просто так проходила мимо.       Красная девочка на мгновение задумалась, потом слегка пожала плечами, и в этом жесте чувствовалось, что она говорит правду.       — Просто хотела убедиться, что с тобой всё в порядке. Ты выглядела так, будто вот-вот упадёшь в обморок или ты вообще отравилась, или ещё что-то в этом роде. Я подумала, что лучше подойти, чем потом жалеть, что не подошла.       Она сделала паузу, посмотрела на меня оценивающим взглядом, будто проверяла, не начну ли я заваливаться на бок.       — А оказалось, что ты просто решила вот так согнуться и уставиться в одну точку. У тебя, наверное, свои методы медитации.       В её голосе прозвучала лёгкая насмешка, но при этом она и не была обидной. Скорее, она пыталась разрядить обстановку, и у неё это получалось. Я почувствовала, что напряжение внутри меня немного ослабевает, хотя сердце всё ещё билось быстрее обычного. Она не сказала ничего про слухи, даже ни про то, что думает обо мне. Просто пришла, потому что ей показалось, что мне нужна помощь. Единственное, что имело значение. В этом и есть ответ на мой невысказанный вопрос.       Она подошла, потому что увидела, что мне плохо, и решила не проходить мимо. Это звучало почти слишком просто, чтобы казаться правдой, но иногда простота бывает самым лучшим ответом. Возможно, этого сейчас достаточно, чтобы хотя бы на мгновение перестать думать о том, что будет, когда я войду в школьные ворота.       — Да, медитация помогает, — выдавила я, чувствуя, как голос дрожит. — Мне в последнее время тяжело.       Сказала и тут же приготовилась к тому, что она начнёт смеяться. Что скажет что-то вроде «медитация — это для бабушек, которые спину поломали». Ну может ещё для тех, кто сдался и теперь ищет утешение в пустоте. Я уже видела её ухмылку, слышала её голос, полный насмешки. Она не могла не пошутить. Я бы на её месте точно пошутила… Но она не стала. Вместо этого она сделала шаг ближе, и я почувствовала, как её рука коснулась моей головы почти невесомо. Она погладила по волосам, как будто я на самом деле не та, кого весь город обсуждает, а просто кем-то, кто нуждается в поддержке. Как будто она действительно понимала, что в последнее время мне тяжело.       — Ты справишься, — сказала она. — Мне кажется, ты сильнее, чем думаешь.       Простые и при этом серебряные слова. Не важно, золотые или серебряные, ценность в природе больше имеет второе. От них у меня внутри всё перевернулось, а я не знала, куда деть себя. В моей голове случился сенсорный перегруз. Мысли схлопнулись в одну точку, а потом взорвались, оставляя после себя только шум, в котором я пыталась найти хоть одну внятную команду для своего тела. Её рука всё ещё на моей голове, голос всё ещё звучал в моих ушах. Слова всё ещё висели в воздухе, а на моё темечко свалился густейший туман, который не планировал рассеиваться.       Мой мозг это всего лишь одно несчастное ядро процессора, представим такую картину. Для того, чтобы переварить всё это, нужна система посложнее. Как минимум десять ядер, если не двадцать, просто потому что здесь слишком много всего, начиная от прикосновения и прекрасных слов, заканчивая взглядом и утренним светом, холодом от скамейки и даже запахом её куртки. Да, мне захотелось понюхать чужую куртку на таком расстоянии, вопросы?       Всё это обрушилось на меня одновременно, и моё единственное ядро захлебнулось, пытаясь обработать поток информации, который оно не могло переварить. Я стояла, как вкопанная, чувствуя, как волосы слегка шевелятся от её прикосновения, и я проглотила язык.       В голове крутилась только одна мысль, которая возвращалась снова и снова:       «Если бы у меня было хотя бы десять ядер, я бы, может быть, поняла, что сейчас происходит. Или хотя бы перестала чувствовать, как мои ноги превращаются в стекловату, а сердце пытается выскочить из груди и убежать в ближайшие кустики».       Я знала, что если сейчас что-то скажу, то, скорее всего, скажу что-то не то. Поэтому я просто стояла и смотрела на неё, надеясь, что моё лицо не выражает всего того хаоса, который творится внутри. В какой-то момент я поняла, что, возможно, это и есть та самая медитация, о которой я говорила. Вот это всё, когда мир сужается до одного человека, а ты просто стоишь и чувствуешь, что ты не одна.