Rammstein

Глава 5. Дом, где плачут Они сели в машину Пауля. Тишину разрезал только звук заведённого двигателя и редкие капли дождя, забарабанившие по крыше — будто сам Берлин решил поплакать вместе с ними. Алена уставилась в окно. Её отражение в стекле было бледным, почти призрачным. Губы сжаты в тонкую линию, но уголки рта предательски дрожат. Пауль смотрел на дорогу, но видел её — каждое её движение, каждое нервное касание пальцами подлокотника. — Ален, — позвал он тихо. — М-м-м? — она не обернулась. — Ты как? Она не ответила. Только шмыгнула носом — едва слышно, но в тишине салона это прозвучало как выстрел. Пауль вырулил на набережную. Мост остался позади — вместе с вином, ветром и теми словами, которые нельзя вернуть. — Я не хочу домой, — вдруг сказала Алена. Голос её сорвался. — Там… там всё пахнет им. Его чай. Его книги. Его запах на подушке. Пауль молча кивнул. Сжал руль так, что побелели костяшки. — Поехали ко мне, — предложил он. И добавил, боясь, что она подумает о чём-то не том: — Просто посидим. Выпьем чай. Ничего такого. Обещаю. Алена наконец повернулась к нему. В её глазах блестели слёзы — огромные, как голубые льдинки, готовые вот-вот растаять. — Правда? — прошептала она. — Ничего такого? Ты не… не будешь? — Нет, — твёрдо сказал Пауль. — Я не буду. Я не могу. Не сегодня. И не так. Она выдохнула — с таким облегчением, будто всю дорогу не дышала. — Хорошо, — сказала она. — Поехали. --- Квартира Пауля была маленькой, но уютной. Весь её уют держался на книгах — они стояли везде: на полках, на подоконнике, на полу стопками. И на фотографиях. Одна фотография особенно бросалась в глаза — Рихард, смеющийся, с гитарой, в свете софитов. Алена заметила её сразу, но промолчала. — Садись, — Пауль указал на диван. — Я поставлю чай. Он ушёл на кухню, и Алена осталась одна в этой странной комнате, которая пахла старыми страницами и чем-то горьковатым — то ли табаком, то ли памятью. Она не удержалась. Подошла к фотографии. Провела пальцем по стеклу рамки — по лицу Рихарда. — Какой же ты дурак, Круспе, — прошептала она. — Не ценишь то, что имеешь. Из кухни донёсся звук закипающего чайника. А потом — странный, приглушённый всхлип. Она обернулась. Пауль стоял у стола, опершись руками о столешницу, и дрожал. Спиной к ней, но она видела, как ходят его лопатки под тонкой тканью футболки. Как опущены плечи. Как он пытается дышать ровно — и не получается. — Пауль… — Алена подошла к нему. Он не обернулся. — Я знал, — сказал он глухо. — Я знал давно. Месяцы. Может, год. Я просто делал вид, что не замечаю. Думал… думал, если я буду хорошим, если я не буду скандалить, если я буду давать ему свободу, он… он вернётся. Голос его сорвался, и тогда он дал волю слезам — беззвучно, как это умеют только те, кто привык терпеть. Алена не выдержала. Она подошла и обняла его со спины, прижалась щекой к его лопаткам, обхватила руками за талию. Пауль вздрогнул, но не отстранился. — Ты не один, — прошептала она. — Я тоже. Я тоже знала. И тоже делала вид. И тогда Пауль развернулся. И они просто стояли на кухне, в тусклом свете вытяжки, и плакали — оба. Как дети. Как котята, которые потерялись в большом городе. Её кудри намокли от слёз, его плечи ходили ходуном, но они держались друг за друга, потому что больше не за кого было держаться. Чайник выключился. Вода остыла. Никто не пил чай. — Посидим на диване? — спросил Пауль охрипшим голосом. Алена кивнула. Они сели рядом, на старый продавленный диван, и она положила голову ему на плечо. Он накрыл её ладонь своей. — Не уходи сегодня, — попросил он тихо. — Мне… мне страшно одному. — Я не уйду, — пообещала она. — Никуда я не уйду. И они замерли — два разбитых сердца, которые просто хотели тишины и тепла. Никто никого не целовал. Никто ни к кому не приставал. Просто двое людей, которых предали те, кого они любили больше всего. Но Пауль не знал, что дома у него есть ещё один гость. Алена тоже не знала. А за дверью спальни, в шкафу, где Пауль хранил старые футболки и запасные струны для гитары, кто-то тихо дышал. Кто-то, кто пришёл раньше и не ожидал, что хозяин вернётся не один. Кто-то, кто теперь боялся даже пошевелиться.