Вырезанные сцены

Они шли молча уже несколько часов. Даже хоббиты не пищали. Гэндальф ушёл — в пропасть, в огонь, в легенду. Гимли не мог поверить, что старый волшебник, который зажигал искры из трубки и ворчал на дурацкие вопросы, теперь просто… пустота. Арагорн вёл отряд, и его лицо было словно высечено из гранита — ни единой эмоции. Боромир сжимал меч так, что костяшки побелели. Леголас, всегда лёгкий, теперь двигался как тень — тихо, без обычной текучей грации. Когда нашли место для ночлега — неглубокий грот под нависшей скалой, — никто не разводил костра. Боялись дыма или света, а может, просто не было сил. Гимли заступил в караул в предпоследнюю смену. Когда его время вышло, он сидел на камне, привалившись спиной к шершавому стволу чахлого дерева, и смотрел в ночное небо. Взгляд был пустой. Не злой. Не грустный. Просто отсутствующий — как будто внутри гнома что-то сломалось, и он ещё не успел это осознать. Закрывая глаза перед ним стояла Мория. Мёртвые залы. Кости родичей. Балин — его троюродный дядя, которого он не видел тридцать лет, потому что «гномы редко ходят в гости». А надо было. Надо было наплевать на гордость и прийти раньше. Гимли провёл ладонью по лицу. Борода колола пальцы. Вокруг спали товарищи. Фродо прижался к Сэму, и даже во сне его лицо было напряжённым. Мерри и Пиппин свернулись клубком, укрывшись одним плащом на двоих. Боромир лежал с мечом в руке, лицом к выходу — воинская привычка. Арагорн спал чутко, но глубоко, положив голову на рюкзак. Ночь стояла ясная, холодная. Звёзды висели низко, как осколки льда, а луна заливала предгорья бледным молочным светом. Где-то далеко ухал филин, и ветер гнал по земле сухие листья. — Твоя смена кончилась два часа назад. Голос за спиной заставил его вздрогнуть. Гимли обернулся. Леголас стоял в тени, прислонившись к скале. Волосы спутаны, глаза блестят в отблесках луны. — Я не сплю, — сказал Гимли и отвернулся обратно к лагерю. — Я вижу, — Леголас шагнул в круг света. Бесшумно, как всегда. Сел напротив и не близко. Уважая расстояние. — Моя очередь караулить. Иди ложись. — Не хочу. — Гимли... — с усталостью и некой досадой сказал эльф. — Что — Гимли? — гном поднял голову. В его голосе прорезалась хриплая резкость. — Ты пришёл командовать? Иди смотри за лесом. Или за звёздами. У эльфов это хорошо получается — смотреть в никуда. Леголас не ответил. Просто сидел и смотрел на гнома. Тишина тянулась долго. Ветер шелестел травой. Эльф смотрел на эту коренастую фигуру, сжатую в комок, и чувствовал странное — то, что не мог объяснить. Ещё недавно он бы прошёл мимо, не заметив чужой боли. Но сейчас что-то внутри заставило его остаться. Может быть, усталость. Может, то, что он сам видел, кости гномов лежащие в Мории. А может, просто луна светила слишком ярко, чтобы оставлять одного, даже самого ворчливого гнома. Леголас не понимал, почему ему не всё равно. Но ему было не всё равно. — О чём ты думаешь? — спросил Леголас. Гимли усмехнулся горько. — О том, что ты ничего не понимаешь. — Объясни. — А что тут объяснять? — Гимли резко вскинул руку, указывая куда-то в темноту, откуда они пришли. — Там, в горах, лежит всё моё прошлое. Балин. Мой родич. Я не видел его тридцать лет, а теперь… — Голос сорвался. — Теперь он просто кости. И Гэндальф! Ты понимаешь, что такое Гэндальф? Он был… он был для всех нас. А теперь его нет. Потому что мы полезли в эту проклятую Морию. Потому что я… — Гимли замолчал, сжал кулаки. — Потому что ты указывал нам дорогу? — Леголас поднял бровь. — В этом твоя вина? — Не перебивай! — Гимли вскочил. Голос стал громче, и несколько спящих зашевелились. Арагорн приоткрыл глаз, но не вмешался. — Ты сидишь тут, красивый и спокойный, и рассуждаешь об эльфийской мудрости. А ты вообще знаешь, что значит потерять род? Твой народ живёт тысячи лет. Вы не успеваете умирать, как у вас уже новые рождаются. А мы… мы каждый год сражаемся за место под солнцем. И когда кто-то падает — это дыра навсегда. Он дышал тяжело, сжав топор так, что костяшки побелели. В груди клокотало — не только горе, но и злость на себя, на эльфа, на весь мир, который позволил Мории и Гэндальфу пасть. Леголас медленно поднялся. Сделал шаг вперёд. Его лицо было спокойным, но в глазах — не холод, а что-то живое, тёплое. Он видел, как дрожат руки гнома, как блестят его глаза в темноте — не от слёз, гномы же не плачут. — Ты закончил? — тихо спросил он. — Да. Нет. — Гимли отвернулся. — Не знаю. — Тогда слушай, — Леголас сел обратно и, помедлив, похлопал по земле рядом с собой. — Сядь. Не стой надо мной, как скала. Гимли постоял, потом тяжело опустился на корточки, а потом и вовсе сел — прямо на холодную землю, положив топор рядом. Его дыхание ещё не выровнялось, плечи были напряжены, но он остался. — Я знаю твоего отца, — сказал Леголас. Гимли замер. — Что? — Глоина. Я знал его. Не близко, но встречал. Давно. Ещё до того, как Король из-под горы вернулся. — Ты… — Гимли смотрел на него, открыв рот. — Ты был там? Когда гномы пришли? — Я был при дворе отца, — Леголас говорил тихо, глядя не на Гимли, в ночной мрак. — Мне тогда было… по-вашему, лет сорок. Я считал себя взрослым, но на самом деле был глупым юнцом. И когда пришли гномы — хмурые, бородатые, пахнущие кузницей и дорогой, — я, как и все эльфы, смотрел на них свысока. — Свысока — это ваше всё, — буркнул Гимли, но уже без злости. В голосе проступила усталая обречённость. — А потом была битва, — продолжил Леголас. — Битва Пяти Воинств. Ты знаешь, кто убил больше всех орков в тот день? Не эльфы. Гномы. Твой отец сражался рядом с Даином, и я видел, как он прикрыл спину эльфийскому лучнику, которого даже не знал. Просто потому, что тот был рядом. — Отец никогда не рассказывал, — выдохнул Гимли. В его голосе прозвучало что-то похожее на благоговение. — Гномы не любят хвастаться, — Леголас чуть усмехнулся. — Мы с тобой разные, Гимли. Ты — камень, я — вода. Ты твёрдый и прямой, я текучий и зыбкий. Мы враждовали века. Но в одном мы одинаковы. — В чём? — глухо спросил гном. — Мы оба знаем цену слову и стали, — Леголас наклонился ближе. Луна осветила его лицо, и Гимли вдруг заметил, как неестественно бледен эльф, какие тени залегли под его глазами. Леголас тоже устал. Леголас понимал его. — И мы оба сейчас скорбим. Ты по родичу и волшебнику. Я по… — Леголас запнулся, — по надежде, которая ушла с Гэндальфом. Наступила долгая, долгая тишина. Гимли смотрел на свои руки, покрытые мозолями и царапинами. В голове медленно укладывалось: эльф рядом с ним не враг. Не презрительный наблюдатель. Он такой же потерянный. — Я думал, эльфы не привязываются, — сказал он наконец. — Думал тоже, — Леголас откинулся назад, упёрся руками в землю. — Ошибался... И не раз. Гимли покосился на него. В свете луны эльф казался почти хрупким — первый раз гном заметил, что под всей этой грацией и холодом скрывается обычное живое существо, способное бояться и сомневаться. — Ты… — Гимли помялся. — Ты про отца правду сказал? Или придумал, чтобы меня успокоить? — Эльфы не лгут, — серьёзно ответил Леголас. — Мы уклоняемся от ответа. Но не лжём. Гимли хмыкнул. — Это одно и то же. — Это совершенно разное, — парировал эльф. И добавил после паузы: — Твой отец гордился бы тобой. — Откуда ты знаешь? — буркнул Гимли, но в голосе уже появилось что-то живое, почти теплое. — Потому что я вижу, как ты держишь топор. Как смотришь на хоббитов. — Леголас помолчал. — Мы не такие разные, Гимли. — Всё ещё разные, — возразил гном, но без огня. — Я люблю камень, ты — деревья. Я ем мясо, ты — листья. — Я ем не только листья, — фыркнул Леголас. — Просто не на глазах у гномов, чтобы не портить аппетит. — И на уголках его губ появилась улыбка. Непонятно, правду он говорил или чтобы разбавить атмосферу. Но Гимли издал странный звук — то ли кашель, то ли смешок. Впервые за долгие часы внутри него шевельнулось что-то кроме боли. — Иди ты, — сказал он устало. — Иди спать, — ответил эльф. — Караул мой. — Я посижу ещё, — Гимли поёжился и насупился. Он не собирался показывать какому-то эльфу свои слабости. Даже то, что ему холодно. Но дрожь предательски пробежала по плечам. Гимли стиснул зубы, надеясь, что в темноте не видно. Леголас снял плащ. Мелькнула вышивка серебряными листьями. — Не смей, — прищюрись, предупредил Гимли. — Я и не думал, — Леголас накинул плащ на плечи гному быстрым движением, как будто дразня. — Просто кладу рядом. Вдруг замёрзнешь — сам возьмёшь. — И демонстративно положил плащ на землю, так, чтобы свет луны озарял его и дразняще приглашал в свои объятия. — Я не возьму. — Посмотрим, — эльф усмехнулся и встал, потягиваясь. — Спи, Гимли, сын Глоина. Завтра мы будем идти к Лориэну. И, возможно, эльфы встретят нас песнями. Он отошёл на несколько шагов, встал спиной, глядя в темноту. Гимли посидел ещё немного. Веки тяжелели. Слова Леголаса всё ещё крутились в голове — про отца, про битву, про «не такие разные». Злость ушла. Осталась усталость и что-то тёплое, разливающееся в груди. Он не заметил, как съехал набок, привалившись к дереву. И не заметил, как во сне натянул на себя чужой плащ. Леголас, услышав, что дыхание гнома стало ровным, обернулся. Посмотрел на свёрнутую фигуру, укрытую серебристой тканью, и едва заметно покачал головой. «Упрямец», — беззвучно шевельнул он губами.

***

Утром Гимли проснулся от холода. Он сел, потёр лицо, и только тогда заметил, что ночью натянул на себя чужой плащ. Ткань всё ещё хранила тепло, а по краям серебрилась вышивка — те самые листья, которые он разглядывал вчера при луне. Гимли замер. Внутри кольнуло одновременно и стыдно, и тепло. Он прекрасно помнил, как засыпал: плащ лежал на земле, аккуратно сложенный, в двух шагах от него. Но во сне, видимо, тело само потянулось к теплу. И теперь ткань хранила чужой запах — лес, мята, холодный воздух. «Дурак, — подумал он. — Теперь он от меня не отстанет». Гимли аккуратно снял плащ, сложил его так, как лежал накануне — ровно, угол к углу. Старался, чтобы даже складки совпадали. Небрежно, как будто даже не прикасался к нему. И положил на землю рядом с собой, делая вид, что так и было. Вскоре он поднялся, размял шею. Леголас стоял в отдалении, надевая колчан за спину. Не оборачивался. Гимли подошёл, молча сунул плащ в руки эльфу. И тут же отвёл взгляд, но как-то слишком быстро. Леголас принял ткань, провёл пальцами по воротнику, словно проверяя, не пропал ли запах. — Ты храпел, — сказал он с лёгкой усмешкой в голосе. — Как горный тролль после сытного обеда. — Я не храплю, — буркнул Гимли, и в голосе прорезалась привычная раздражённость. — Ты это придумал, чтобы меня позлить. — Эльфы не придумывают, — Леголас накинул плащ на плечи. — Мы констатируем факты. Гимли хотел огрызнуться, но словно язык проглотил. Он посмотрел на плащ — серебряные листья мелькнули на свету — и вдруг понял, что не может уйти просто так. Он замялся. Хотел сказать «спасибо» — слово встало поперёк горла, как камень. Гномы не благодарят эльфов. Это было выше его сил, выше всей его гномьей гордости. Он просто стоял, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел куда-то в сторону. Леголас видел, как гном будто что-то ещё хочет сказать. Заметил, как тот мнётся, как пальцы теребят край рубахи. Что-то застряло в горле у этого упрямого гнома, что-то важное — и Леголас ждал. Молча. Не торопя. Но тут Арагорн поднял отряд в путь. Голос следопыта разнёсся по лагерю, нарушая утреннюю тишину. — Собираемся! Выступаем через пять минут. — Хоббиты зашевелились, Боромир поднялся, отряхивая плащ. Леголас перевёл взгляд с гнома на лагерь, потом снова на Гимли. А может, ему показалось? Может, гном просто хотел ещё раз огрызнуться, но не нашёл слов? Леголас уже почти отвёл взгляд, уже почти решил, что ему всё померещилось в этом утреннем сумраке. Но Гимли поднял взгляд. Смотрел на эльфа. Секунду. Две. И в этом взгляде было всё: и признание, и благодарность, и то, что нельзя выразить словами. Он не сказал «спасибо». Но его глаза сказали это за него. Леголас задержал ответный взгляд. В его глазах мелькнуло что-то тёплое — не насмешка, не холод. Понимание. Он принял благодарность, не требуя слов. — Идём, — сказал Леголас, отворачиваясь к Арагорну, который помогал уставшим хоббитам. — Уже поднимаемся. Гимли кивнул — коротко, резко, так, что борода качнулась. И пошёл следом. Он плёлся сзади, на ходу поправляя лямки рюкзака. Всё ещё ворчал себе под нос что-то про «эльфийские фокусы», но в голосе уже не было прежней злости. И впервые за последние два дня ему стало чуть теплее внутри, хотя утро было промозглым, а Гэндальфа всё ещё не было.