Лестничный переплет

Март в провинции ощущался совсем иначе, не по-московски. Там, за Садовым кольцом, весна обычно вступала в силу шумно и грязно: асфальт моментально съедал черную кашу, а высотки отражали агрессивное, слепящее солнце. Здесь же, в областном городке, утро дышало сонной, неподвижной тишиной. Алина стояла у окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Прямо под окнами тянулись ряды серых пятиэтажек с разномастными, частично застекленными балконами. На одном из них, этажом ниже, сиротливо висел старый ковер, присыпаемый редким, ленивым снежком. Земля еще была скована льдом, но в самом воздухе — сыром, пахнущем прелой корой и близким теплом — уже звенело предчувствие чего-то нового. Она окинула взглядом их новое жилище. Типичная, тесная хрущевка, к которой еще только предстояло привыкнуть. На входе гостей встречал узкий, темноватый коридор. Сразу с одной стороны от него уходила крошечная кухонька, откуда можно было выйти на старый незастекленный балкон. Чуть дальше по коридору располагался просторный зал — главная и самая большая комната в квартире. Там сейчас на разложенных диванах спали родители и младший брат. А вот в самом конце коридора ютилась крошечная, изолированная комнатушка. Родные выделили ее Алине как персональное вознаграждение за отличную учебу в Москве, да и просто потому, что она уже взрослая девочка, которой нужно личное пространство. Алина безумно ценила этот жест, если бы не одно «но». Именно дальняя стена ее маленькой комнаты была той самой пограничной зоной, которая делила их квартиру с соседней. Как оказалось, бетонная перегородка служила идеальным проводником для любых чужих звуков. Именно из-за нее сегодняшней ночью Алина и услышала то, от чего по коже пробежал мороз. Глухой, страшный стук. Сквозь сон ей показалось, что стена их новой квартиры заходила ходуном. Слов было не разобрать, но этот утробный, пьяный мужской крик и последующий за ним тонкий, оборвавшийся вскрик заставили ее сердце бешено колотиться в темноте. Алина мотнула головкой, отгоняя навязчивые мысли. «Просто показалось, — упрямо подумала она. — Старый дом, трубы гудят или соседи мебель двигали. Мало ли». Она не позволит ночным страхам испортить это утро. Ей искренне хотелось верить, что этот переезд — не крах, а начало классного приключения. Да, родители переживали, папа хмурился над бумагами, а мама все чаще прятала глаза. Но Алина дала себе твердое обещание: она станет для них местным солнцем. Если верить в хорошее и улыбаться упрямее обычного, то и проблемы как-нибудь сами собой рассосутся. Дверь на кухню тихо скрипнула. Алина обернулась и почувствовала, как кольнуло в груди. Вошла мама. На ней был старый, еще московский махровый халат, но выглядела она донельзя измученной. На бледном лице залегли серые тени, волосы были наспех перетянуты резинкой, а пальцы, держащие пустую кружку, слегка подрагивали. Было очевидно, что она почти не спала, но, заметив дочь, мама тут же попыталась натянуть на лицо привычную, теплую маску заботливой родительницы. — Доброе утро, солнышко, — тихо сказала мама, пытаясь улыбнуться. — Чего так рано вскочила? Алина не дала ей договорить. Она в два шага пересекла небольшую кухню и крепко, изо всех сил обняла маму, утыкаясь носом в ее плечо, пахнущее родным кремом и ночной тревогой. — Доброе утро! Мамуль, ты только посмотри, какое там солнце встает, — затараторила Алина, делясь своим теплом, словно пыталась согреть маму изнутри. — Все будет хорошо, вот увидишь. Мы со всем справимся! Прижимаясь к маме, Алина окончательно выкинула из головы ночные шорохи. Ей стало абсолютно неважно, что там за звуки доносились из-за стены и какой кошмар творится у чужих, незнакомых людей. Самое главное происходило прямо здесь, в этой тесной кухоньке. Они вместе. Они рядом. Мама любит её, она любит маму, вся семья держится друг за друга, а значит — у них вообще всё зашибись. Никакая глухая провинция и старые стены не смогут это сломать. *** День разгулялся, но мартовское солнце в провинции было обманчивым: светило ярко, а греть еще не умело. К тому же у Алины и её брата Дани шли весенние каникулы — та самая заветная мартовская неделя, когда можно было законно бездельничать. Вот только каникулы у мелкого не заладились. В зале вовсю гремела привычная семейная драма, в которой участвовала вся семья. На диване, завернувшись в одеяло по самые уши, уныло шмыгал носом Даня. Градусник показал тридцатьсемь и восемь, температура росла, а в маминой наспех собранной аптечке, как назло, не оказалось ни одного жаропонижающего. Собраться впопыхах и забыть элементарный парацетамол — в этом была вся их суматошная семья. Мама стояла над кроватью сына и громко причитала, всплескивая руками: — Ну я же говорила! Говорила тебе, надень шапку, из Москвы же уехали, тут ветрище совсем другой! Нет, надо было перед местными пацанами покрасоваться! Папа в этот момент сидел на полу перед старым, тяжелым квадратным телевизором, который достался им от прошлых хозяев вместе со всей остальной потертой мебелью. Инструменты были живописно разложены на ковре, а сам папа, сосредоточенно хмурясь и почесывая затылок, пытался вернуть к жизни этот доисторический агрегат, чтобы хоть как-то расшевелить унылые каникулы детей. — Да ладно тебе, Лена, не накручивай, — глухо подал он голос откуда-то из-за задней панели телевизора. — Обычная простуда. Купим таблетки, поправится твой москвич. — Мамуль, ну не паникуй, я мигом в аптеку сбегаю! — Алина накинула куртку, схватила карточку и весело подмигнула Дане. — Не скучай, спасительница скоро вернется. Выйдя из подъезда, она полной грудью вдохнула ядреный провинциальный март. На улице пахло подтаявшим снегом, сырым асфальтом и выхлопными газами старых «пазиков», которые с грохотом проносились по дорогам. Под ногами хрустела ледяная крупа, перемешанная с песком, а с крыш пятиэтажек звонко, лопаясь на лету, падала капель. Алина шла, забавно перепрыгивая через мутные лужи, в которых отражалось блеклое небо, и приветливо улыбалась редким прохожим. Городок казался ей маленьким, уютным и каким-то домашним. Минут через десять она вышла на центральную улицу — широкую, с серыми сталинками, на первых этажах которых теснились вывески продуктовых и парикмахерских. Нужная аптека нашлась быстро. Внутри пахло спиртом, травами и неуютной стерильностью. В очереди перед Алиной стояла всего одна женщина. Алина, со своей привычкой подмечать в людях только хорошее, сразу обратила на неё внимание. Женщина была высокой, очень худой, со светлыми, небрежно собранными волосами. На ней было простенькое пальто, а из-под намотанного на шею шарфа виднелась тонкая, изящная шея. «Какая красивая, благородная внешность», — подумала Алина. Но стоило женщине повернуться к окошку фармацевта, как у девочки перехватило дыхание. У незнакомки была сильно разбита нижняя губа — припухшая, с багровой, потрескавшейся корочкой. А под левым глазом, несмотря на слой тонального крема, угадывалась желтизна несвежего синяка. Лицо женщины казалось бесконечно уставшим, измученным, но взгляд оставался мягким и кротким. — Мне, пожалуйста, вот это, по рецепту, — тихо, почти шепотом попросила женщина, протягивая бланк. Фармацевт равнодушно глянула на бумажку, ушла в подсобку и вынесла две картонные коробки со сложным химическим названием. Алина краем глаза уловила латынь на упаковке. Женщина дрожащими пальцами спрятала лекарство на самое дно сумки, расплатилась и отошла. Алина быстро купила свой детский сироп и выскочила на улицу. Незнакомка ушла недалеко: она медленно брела вдоль дороги, и её сильно кренило вбок. В обеих руках у неё были тяжеленные, доверху набитые полиэтиленовые пакеты из супермаркета, ручки которых до белизны врезались в пальцы. — Здравствуйте! Пожалуйста, давайте я вам помогу, у вас такие тяжелые пакеты! — мягко и приветливо произнесла Алина, пристраиваясь рядом и открыто улыбаясь. Женщина вздрогнула от неожиданности, испуганно посмотрела на позитивную девочку и попыталась поспешно спрятать разбитую губу за шарфом. — Ой… Нет, что ты, девочка, спасибо, не надо. Я сама, тут близко… — Мне совсем не трудно, правда, — Алина аккуратно, но настойчиво перехватила самый объемный пакет, разгружая руки женщины. — У меня сейчас каникулы, сил полно, а помочь донести пакеты – это же здорово. Меня Алина зовут. А вас? Женщина поправила сползающий с плеча пакет, на секунду расслабилась и слабо, благодарно улыбнулась: — Наталья. Можно просто тётя Наташа. Спасибо тебе, Алина. Давно я такой отзывчивой молодежи не видела. — Ой, да бросьте вы, пустяки какие! — Алина весело шагала рядом, подстраиваясь под её неторопливый шаг. — А вы далеко живете? Они свернули с главной улицы во дворы, утопающие в мартовской каше. Тётя Наташа тихонько вздохнула, придерживая шарф у лица: — Да вот, в тридцать четвертый дом идем. Третий подъезд. Алина от удивления чуть не споткнулась о бордюр и округлила глаза: — Да ладно?! Так мы же с вами в одном подъезде живем! Мы только недавно переехали из Москвы, на четвертый этаж, в сорок вторую квартиру. Тётя Наташа замерла прямо на обледенелой ступеньке перед дверью подъезда, уставившись на Алину. В её глазах промелькнула странная, непонятная смесь удивления и какого-то глухого, затаенного страха. — Сорок вторая?.. — тихо переспросила она, тяжело сглотнув. — Значит… вы наши новые соседи. Мы в сорок первой живем. Прямо за вашей стеной. Оставшуюся дорогу вверх по обшарпанной лестнице они прошли в странном, натянутом молчании. Алина, увлеченная своими мыслями, списывала это на обычную усталость женщины, а тётя Наташа шла словно под гипнозом. Тяжелые пакеты казались пустяком, но атмосфера на лестничной клетке сгустилась. Когда они наконец поднялись на четвертый этаж и остановились между двумя глухими металлическими дверями, Алина аккуратно поставила ношу на бетонный пол. — Ну вот и дошли! — Алина ободряюще улыбнулась, стараясь разогнать внезапную неловкость. — Рада была познакомиться, тётя Наташа. Если что нужно будет — мы прямо за стенкой, заходите! Тётя Наташа на секунду замерла с ключами в подрагивающей руке, посмотрела на светящееся искренней добротой лицо девочки и тихо, едва слышно ответила: — Спасибо тебе, Алиночка… Рада знакомству. Дверь сорок первой квартиры со скрипом приоткрылась, и из темного, глухого коридора на площадку проник тяжелый, застоявшийся запах перегара и лекарств. Тётя Наташа быстро юркнула внутрь, словно пытаясь спрятать от Алины то, что происходило за этой дверью. Странно,но ночные кошмары даже не промелькнули у Алины в голове. Она была рада,что помогла женщине. Отпирая дверь Алина была счастлива, ведь её жизнь в этом городке только начинается! **** Тётя Наташа тяжело, с хрипом выдохнула, проходя в полутемный, узкий коридор, пропахший кислым перегаром, застарелым табачным дымом и дешевым чистящим средством, которым она безуспешно пыталась вытравить этот дух. Из кухни доносилось тяжелое, прерывистое сопение. Толя спал прямо за колченогим столом, уткнувшись лицом в сложенные локти. Рядом сиротливо поблескивала пустая стеклянная «чекушка», а на засаленной клеенке лежал огрызок засохшего сыра. Невзирая на то, какой кошмар творился здесь ночью, жизнь в этих четырех стенах продолжалась по своему унылому, обыденному кругу. Наташа привычно, стараясь не скрипеть стоптанными шлепками, прошла мимо мужа и принялась разбирать пакеты. Руки у неё всё еще мелко дрожали. Из комнаты в глубине квартиры послышался сухой скрип старых кроватных пружин. Дверь приоткрылась, и на пороге кухни появился Саша. Парень выглядел бледным, почти прозрачным, под глазами залегли глухие синеватые тени. Но главное — в его взгляде не было жизни. Накануне, после очередной ночной драки отчима, у Саши случился сильнейший приступ — сознание шло трещинами, реальность казалась враждебной, а внутри все горело от глухой, бессильной ярости. Сейчас, когда старые запасы таблеток кончились, а новые мать только что принесла, его голова соображала туго. Тело казалось чужим, налитым свинцом, а в мыслях царил серый, вязкий туман. Саша чувствовал себя абсолютным, безвольным овощем, которому тяжело даже просто держать спину прямо. Его покойный отец, сгоревший от наркотиков, оставил парню в наследство лишь эту шаткую, ломающуюся от любого стресса психику. А отчим Толя методично добивал то, что осталось. Наташа бросила на сына быстрый взгляд, полный такой щемящей, виноватой материнской любви, что у неё самой перехватило дыхание. Ей до безумия, до крика было жаль своего мальчика. Она аккуратно, стараясь делать всё как можно будничнее, выставила на стол две новые картонные коробки. К этой латыни на упаковках они оба давно привыкли. — Проснулся, сынок? — тихо, ласково зашептала она, наливая в щербатую кружку теплую воду. — На вот, выпей сразу. Голова-то как? Сильно шумит? Давай, легчает от них, я знаю… Сейчас чайник согрею, поешь творожка. Ты худой какой стал, Сашенька, одни кости. Саша молча взял холодную таблетку. Она с трудом прошла сквозь сухое горло. Парень опустился на табуретку в углу, подальше от спящего отчима, и уставился в окно. Там, во дворе, на ветру качалась обледенелая ветка тополя, цепляя серое мартовское небо. Мысли ворочались медленно-медленно, словно сквозь вату. Было плевать на всё. На Толю, на таблетки, на то, что завтра снова нужно как-то существовать. Мать, шурша пакетами и складывая продукты в урчащий, древний холодильник «Саратов», попыталась завязать разговор. Ей отчаянно хотелось отвлечь сына, вытащить его из этого серого оцепенения, зацепиться хоть за какую-то деталь нормального мира. — Саш, я там у аптеки девочку встретила, — Наташа аккуратно расправляла пустые целлофановые мешочки, складывая их в пакет с пакетами. — Помогла мне сумки до самого этажа донести. Представляешь, в сорок вторую квартиру, ну, где баба Шура жила, пока её в Самару дети не забрали, жильцы новые заехали. Буквально вчера, видать, заселились, коробки еще в коридоре стоят. Так вот это их дочка. Алиной зовут. Саша никак не отреагировал. У него уже пару лет не было друзей. Местные пацаны обходили их нехорошую квартиру стороной, зная про Толины запои и Сашины «странности», а сам он из-за таблеток и вечного страха за мать давно закрылся ото всех. — Девчонка вежливая такая, улыбается, — Наташа на секунду прервалась, слегка нахмурилась, пристально и с легким укором посмотрев на сына. — Живая. Позитивная. Сказала, если что нужно — заходить, они прямо за стенкой теперь. У неё тоже каникулы сейчас, эта неделя мартовская. Саш… ну ты бы хоть присмотрелся, а? Выйди во двор, столкнись как бы случайно. Нельзя же так, сынок. Нельзя всё время в четырех стенах сидеть и в потолок плевать, совсем ведь зачахнешь со своими мыслями. Пообщался бы с кем-то нормальным. Саша ничего не ответил. Он лишь перевел тяжелый, затуманенный лекарствами взгляд на глухую стену, отделяющую их кухню от соседней квартиры. Мысли, наконец, догнали слова матери. «Прямо за стенкой», — глухо отозвалось в его сознании. Нейролептики лишили его сил злиться или бояться, но внутри всё равно неприятно кольнуло. Переехали только вчера. А значит, эта позитивная московская девочка сегодня ночью, в свою самую первую ночевку на новом месте, через эту чертову тонкую стену хрущевки слышала абсолютно всё. Каждый удар, каждый крик Толи и то, как сам Саша пытался его остановить. **** Мать всё-таки упрямо выставила Сашу из квартиры — «хоть на полчаса, воздухом подышать, пока Толя спит». Спорить сил не было. Таблетки продолжали держать его сознание в глухом, вязком тумане. Спускаясь по обшарпанной лестнице, Саша чувствовал, как ноги едва слушаются, а в голове лениво ворочается одна и та же мысль: только бы никого не встретить. Не повезло. На лестничной площадке между третьим и четвертым этажами, прямо у открытого настежь окна, откуда тянуло сырым мартовским сквозняком, уже обосновалась местная фауна. На широком подоконнике лестничного окна, лениво покачивая ногой в потрепанном кроссовке, сидел Витя. Его расстегнутая куртка открывала застиранную футболку с дерзким принтом. Витя крутил в пальцах дешевую зажигалку и привычно скалился. Он всегда выглядел так, будто знал какую-то очень смешную и злую шутку обо всем этом мире. Его ирония била без промаха, и мало кто догадывался, что за этим вечным, едким стебом парень прячет глухую, кровоточащую изнутри личную драму. Витя шутил, чтобы не выть. Единственным его постоянным соседом по этажу был Лёха из сорок четвертой, который плотно сидел на наркоте, жил уже с десяток лет вместе с религиозной бабкой и забил болт вообще на всю жизнь, существуя в формате овоща. Лёха на улицу или в подъезд не выходил в принципе — ему было глубоко плевать на мир. Витя общался с ним чисто по-соседски, но сегодня Лёхины друзья вытянули тусовку на этаж. Жаль что сам Леха все таки не вышел. Рядом с Витей крутились Димас и Дэн — обычные ровные пацаны с третьего этажа. Они не были какими-то запредельно дерзкими хулиганами, просто обычные парни, которым скучно дома и весело вместе. Димас что-то увлеченно листал в телефоне, а Дэн, прислонившись к перилам, пощелкивая семечки в кулак. — О, гляди-ка, Санек соизволил покинуть склеп, —  Воскликнул Витя прищурившись, заметив вышедшего парня, и шутовски салютовал ему зажигалкой. — Как сам, бледный принц хрущевского царства? Твой батя всю ночь стены штурмовал, мы через стенку вместо будильника слушали. Живой хоть? Саша замер у своей двери, чувствуя, как ватные руки тяжелеют. Отвечать не хотелось, да и слова из-за нейролептиков формировались слишком медленно. Димас и Дэн коротко кивнули Саше — они знали про обстановку в его семье, но лезть с расспросами не стали, у них в почете был нейтралитет. В этот момент дверь сорок второй квартиры — бывшей квартиры бабы Шуры — с грохотом распахнулась. — Да я быстро, мамуль! — донесся оттуда звонкий, невероятно живой голос Алины. Она буквально выпорхнула на площадку, шурша новенькой курткой. В руках у неё был мусорный пакет, который она позитивно выносила, совмещая полезное с прогулкой. Увидев троицу, Алина не испугалась, не поморщилась от запаха табака. Её глаза тут же загорелись искренним, дружелюбным любопытством. Повернув голову она узнала в мальчике у сорок первой квартиры того парня, что на днях не обратил внимание на нее просьбу придержать дверь,когда она таскала чемоданы,но она уже не держала на него зла. — Ой, привет! — Алина открыто улыбнулась, переводя взгляд с одного лица на другое. — А мы теперь соседи, да? Я Алина, мы вчера в сорок вторую переехали из Москвы. Витя от такой концентрации москворецкого позитива даже с подоконника чуть не свалился. Он театрально прижал руку к сердцу и приторно выгнул бровь: — Батюшки, пацаны, очнитесь, к нам завезли столичный гуманитарный груз. Девочка-солнышко с пакетом отходов. Привет, Алина. Я Витя, местный гид по этому убожеству. Это Димас, это Дэн, — он мотнул головой в сторону парней, которые тут же выпрямились и приосанились под взглядом симпатичной девчонки. — Ну а Санька из сорок первой ты, судя по всему, уже через стену заценила. Дэн смущенно кашлянул и спрятал семечки в карман: — Привет. Добро пожаловать в наш спальный район. Димас вежливо улыбнулся: — Привет. Если чё подсказать по городу — обращайся. Алина кивнула им, но её внимание тут же переключилось на Сашу. Она сделала шаг ближе, заглядывая в его затуманенные глаза: — Привет, Саша, да? Твоя мама мне очень помогла у подъезда, вернее, я ей. Она у тебя такая классная и добрая! Саша смотрел на неё сквозь серую пелену в голове. Её голос звенел слишком громко, её улыбка казалась слишком яркой для этого тусклого, пропахшего никотином подъезда. Мысли ворочались со скрипом, но главная догадка больно ударила по вискам. Она переехала вчера. Она знает. Она всё слышала ночью. И сейчас стоит здесь, улыбается и делает вид, что всё нормально. От этого его взгляд стал еще более тяжелым и отчужденным. Витя, моментально считав это Сашино зависание и уловив внутреннюю драму соседа, тут же ввернул очередную шпильку, скрывая за ней внезапный укол зависти к этой чистой, неломаной девочке: — Ты аккуратнее, Алина. Наш Санек сегодня на своей волне. У него в голове сейчас калькулятор сломался, он цифры пересчитывает. Ты ему про солнце, а он думает, как бы до кровати доползти, пока его Толян окончательно не дефрагментировал. Алина уловила в голосе Вити этот горький, царапающий сарказм. Она мягко улыбнулась ему, давая понять, что её его колкости не задевают, а затем снова посмотрела на Сашу уже без наигранного веселья, а с тихим, понимающим сочувствием. Потом Алина бросила взгляд на остальных парней в пролете и невольно засмотрелась на Витю. На фоне абсолютно обычных, коротко стриженных Димаса и Дэна в их темных куртках, этот парень выглядел как инопланетянин, случайно упавший в мартовскую грязь областного городка. У него был дерзкий, выстриженный под машинку ёжик, покрашенный в ядовито-розовый цвет, который уже слегка отрос у корней, обнажая родной темный цвет. В левой брови поблескивала серебристая штанга, а на нижней губе красовалось тонкое металлическое колечко. Витя перехватил её взгляд и с вызовом облизнул губу, отчего кольцо тихонько звякнуло о зубы. — Чего, москвичка, не видела таких красивых? Тогда чего пятишься?— хмыкнул он, пуская из ноздрей тонкую струйку дыма. — У вас там в столицах все прилизанные, а у нас тут самовыражение на максималках. Правда, Лёхина бабка из сорок четвертой в меня вчера святой водой брызгала, орала, что я вестник апокалипсиса. Колечко вот святить отказалась, старая. Димас и Дэн согласно заржали, а Саша лишь глубже вжал голову в плечи. Ватное тело после таблеток требовало покоя, но уйти прямо сейчас мешала какая-то дурацкая, необъяснимая гордость. — Почему же, видела, — Алина ничуть не смутилась, наоборот, её глаза весело блеснули. — Тебе идет, между прочим. Яркое пятно среди этого серого марта. Саш, а ты чего молчишь? Ты куда то идешь? Можешь тогда со мной до мусорки? Заодно покажешь, где тут у вас баки, а то мы вчера только коробки таскали, я еще не изучила двор. Саша перевел на неё тяжелый, расфокусированный взгляд. Нейролептики делали его безвольным, словно пластилиновым. Ему не хотелось никуда идти, но оставаться на площадке под перекрестным огнем «витиного сарказма» и перед пацанами, которые видели его слабость, было еще хуже. — Ладно, — глухо обронил Саша. — Пошли. — О-о-о! — Витя театрально зааплодировал, едва не выронив зажигалку. — Смотрите-ка, наше солнце растопило ледник! Санек, смотри не заблудись по дороге к контейнерам, там опасные районы, коты бродячие, все дела. Девчонку карауль, а то уведут в Иваново. — Да ладно тебе, Вить, хорош стебать, — миролюбиво протянул Дэн, сплевывая шелуху в кулак. — Нормально всё. Алина весело махнула парням рукой, подхватила свой мусорный пакет и подтолкнула Сашу к лестнице. Они начали спускаться. На лестничных пролетах пахло сыростью, старой побелкой и чьим-то жареным луком. Саша шел впереди, держась рукой за перила — голова всё еще слегка кружилась, а шаг был неровным, тяжелым. Алина шла чуть позади, намеренно сбавив темп, чтобы не торопить соседа. Она видела, как ему тяжело, замечала эту странную заторможенность, но её наивное, доброе сердце списывало всё на сильную усталость или последствия ночной семейной ссоры. Ей хотелось просто быть рядом, попробовать согреть его своим неиссякаемым оптимизмом. Когда тяжелая металлическая дверь подъезда с грохотом закрылась за их спинами, они оказались на улице. Мартовский ветер тут же мазнул по лицам сырой прохладой. В этот момент к их третьему подъезду со стороны арки как раз подходил какой то пацан. Он был парнем постарше — лет девятнадцати, крепкий, широкоплечий, в глухой черной кожанке и потрепанных берцах. Это Егор. Местная дворовая шпана его откровенно побаивалась, а ровные пацаны вроде Димаса и Дэна уважали за железный характер и умение решать вопросы без лишнего шума. Егор нес в руке тяжелый пакет с какими-то железками — видимо, возвращался из гаражей, где подрабатывал автомехаником. Егор остановился возле скамейки, прищурился на выходящую парочку. Его взгляд — цепкий, повидавший виды — сразу зафиксировал и незнакомую позитивную девчонку с московским глянцем в одежде, и Сашу, который едва переставлял ноги после ночного дебоша отчима. Егор отлично знал, что происходит в сорок первой квартире, и Сашу ему, по-своему, по-мужски, было жалко. — Здорово, Санек, — низким, прокуренным басом сказал Егор, протягивая Саше крепкую, испачканную в мазуте ладонь. — Как сам? Ночью у вас опять весело было, да? Саша на секунду замер, пожал руку Егору, и в его глазах впервые за день промелькнул живой, осознанный страх. Он быстро покосился на Алину. Больше всего на свете Саша сейчас боялся, что Егор начнет вслух обсуждать ночные побои прямо при этой новой, чистой девочке, которая так упрямо пыталась верить, что вокруг них всё «зашибись». Егор кивнул Саше, аккуратно перехватил тяжелый пакет с тормозными дисками и повернулся к двери подъезда, на ходу доставая связку ключей с массивным брелоком от старой «Лады». — Ладно, бывайте, — бросил он через плечо. — Дэн-то наверху еще? С Витьком курят? Вот же шалапаи, мать давно еду погрела,а он даже ни слухом, ни духом. — Ага, наверху они, — глухо ответил Саша, провожая Егора взглядом. Железная дверь подъезда с утробным воем гидравлического доводчика захлопнулась, оставив их с Алиной вдвоем на старом крыльце, с которого кусками осыпалась бетонная крошка. Во дворе пахло сыростью, подтаявшим собачьим кормом и бензином от припаркованной неподалеку грязной «девятки». На ветках тополя орали первые шальные воробьи, а чуть дальше, на детской площадке, от ветра заунывно скрипели ржавые, покрашенные в сто слоев качели. Алина сделала шаг со ступенек, её новенькие московские ботинки мягко хрустнули по обледенелой каше, перемешанной с песком. Саша медленно поплелся следом, сунув руки глубоко в карманы старой куртки. Голова после утренних таблеток была тяжелой, во рту пересохло, но свежий мартовский воздух мало-помалу возвращал ему способность соображать. — Какая хорошая погода, — Алина весело качнула мусорным пакетом и зашагала в сторону железных контейнеров, огороженных покосившимся шиферным забором. — Смотри, какая весна! В Москве сейчас, небось, слякоть по колено и реагенты всё разъедают. А тут у вас как-то… по-настоящему, что ли. Чисто. Саша чуть не поперхнулся воздухом от её слов. Чисто. Он посмотрел на разбитый асфальт во дворе, на облупившиеся стены пятиэтажки, вспомнил глухую металлическую дверь своей квартиры. Ему безумно хотелось спросить её напрямую: «Зачем ты притворяешься? Зачем улыбаешься мне, если ночью ты все слышала? Для чего тебе это?» Но вместо этого он лишь выдавил: — Обычный двор. Ничего особенного. Они подошли к бакам. Алина аккуратно забросила пакет внутрь, повернулась к Саше и вдруг замерла, внимательно разглядывая его лицо. Её взгляд на секунду потерял привычную безмятежность. Она заметила, как сильно у него дрожат пальцы, когда он пытался поправить воротник куртки, закрываясь от ветра, и какими безжизненными выглядят его глаза. — Саш… — тихо сказала она, и в её голосе скользнула та самая чуткость, которую она пыталась скрыть за позитивом. — У тебя всё нормально? Ты бледный очень. И… руки трясутся. Заболел? Мой брат Даня тоже свалился с температурой, сейчас мама над ним кудахчет. Если тебе плохо, у нас сироп есть классный, импортный. Могу вынести. Саша замер, глядя на неё в упор. Серый туман в голове на мгновение рассеялся, уступая место глухой, давящей тоске. Ему стало тошно от её искренней, чистой доброты. Она ведь не издевалась. Она действительно хотела помочь. Эта московская девчонка понятия не имела, что руки у него трясутся не от простуды, а от сильнейших нейролептиков, которые глушат его психоз,чтобы оставаться на плаву и не проваливаться в бездну. — Не надо мне ничего, — Саша резко отвернулся, пряча руки обратно в карманы. — Нормально всё со мной. Просто не выспался. Старый дом, стены картонные, соседи сверху всю ночь мебель двигали. Наверное. Он намеренно соврал про соседей сверху, проверяя её реакцию. Сердце у Саши забилось чуть быстрее, ломая ватную апатию от таблеток. Алина на секунду отвела глаза, посмотрела на грязный сугроб у забора, а потом снова открыто и мягко улыбнулась ему. Она ведь тоже помнила тот жуткий ночной стук из-за стены её новой комнаты. Но Алина упрямо пообещала себе, что в ее новой жизни будет только хорошее. Никакой чернухи. Никаких чужих семейных тайн. — Да уж, стены тут и правда как из картона, — легко согласилась она, словно закрывая эту тему раз и навсегда. — Ну ничего! Зато мы теперь точно знаем, что мы рядом. Слушай, а пойдем прогуляемся вокруг дома,если тебе не нужно никуда? Покажешь мне, где тут у вас нормальный магазин, а то мама просила хлеба купить, а я только аптеку пока освоила. Саша посмотрел на неё, на её золотистые курчавые волосы, на маленькую россыпь веснушек на её щеках, а потом перевел взгляд на серую полосу горизонта за пятиэтажками. Впервые за долгое время ему показалось, что сквозь его серый, вязкий мир пробивается что-то чужое и очень теплое. — Пошли, — тихо буркнул он, делая шаг в сторону арки. — Тут за углом «Магнит» есть. Обычный. Там хлеб всегда свежий в одиннадцать завозят.